Не надо быть сильным ради меня, я выдержу

Джордж не мог указать на конкретный момент в своей жизни, когда всё это началось. Не было внезапного триггера, травмирующего события — лишь постоянное, растущее давление повседневных ожиданий, которое в какой-то момент стало неподъёмным. Это было с ним ещё со времён подросткового периода — дурная привычка, от которой он не мог избавиться, как ни старался порой. Существовали и мелкие ритуалы, слишком незаметные для постороннего глаза, но достаточно серьёзные, чтобы нести угрозу его здоровью. И всё же он не мог остановиться — не тогда, когда это приносило такое облегчение. Обжигающе горячие ванны, потому что жжение на коже было настолько интенсивным, что заставляло сосредоточиться только на этом ощущении. Все остальные мысли растворялись, ум затихал на несколько блаженных секунд — до тех пор, пока тело не привыкало к температуре и мимолётный кайф не исчезал. Попытки выжать из себя на тренировках чуть больше необходимого — до обморока он не доходил, но добивался того самого чувства, когда лёгкие горят, а голова становится лёгкой и пустой. Этого хватало, чтобы сознание наконец отключилось. Расчёсывание кожи, щипки на руках до тех пор, пока ткань не рвётся и не проступает кровь. Это напоминало ему, что он всё ещё жив и только от его сознательного выбора зависит, продолжать ли дальше. Эта навязчивая мысль почему-то приносила утешение, когда ему казалось, что он слишком слаб, чтобы хоть как-то влиять на свою жизнь, на дни, проходящие мимо без его ведома. Когда он сказал «да» тому, чтобы Макс вошёл в его жизнь, он поклялся себе, что остановится. Не ради себя — ради Макса. Выражение его лица каждый раз, когда он видел Джорджа в боли, было невыносимым для британца. Он не мог продолжать причинять себе вред, когда каждый крошечный шрам прожигал дыру в сердце Макса, когда голландец морщился от боли при виде любого синяка на его теле. Но сказать оказалось легче, чем сделать. И настал день, когда груз на плечах стал слишком тяжёлым, а голова — слишком громкой, чертовски громкой…

***

Это случилось в Зандворте, на первой гонке после летнего перерыва. Как будто жёсткого возвращения в гоночную реальность (после того как пара провела почти весь август вместе, выбирая уединённые места, запершись в своём безопасном, сладком пузыре) было мало, так это ещё и домашняя гонка Макса. А это означало внимание медиа, прикованное к голландцу на совершенно ином уровне, что в последнее время означало и новый вид внимания, направленный на Джорджа. Макс делал всё возможное, чтобы тому было комфортно — снял уютную квартиру для них двоих, вдали от отеля, где жило большинство гонщиков, и ещё дальше от его личных апартаментов, где журналисты кружили на каждом углу, как ястребы; он проверял, как дела у британца, при каждой возможности, следил, чтобы вечера они проводили вместе в тишине и покое своего жилья, вдали от толп. Но это не могло остановить вопросы. Столько вопросов. «Вы сегодня снова прибыли в паддок вместе с Максом — что стоит за этой внезапной дружбой?» «Фанаты просто горят от желания узнать, что сблизило вас с Максом после всех тех жарких споров в прошлом — можете пролить свет?» «Ваш разрыв с Кармен вызвал множество вопросов, расскажете, что произошло?» К концу четверга, дня общения с прессой, Джорджа тошнило от всех тех улыбок, что ему пришлось изображать, от всей лжи и полуправды в ответах. Да, он прекрасно знал, как управляться с назойливыми журналистами, но в тот день это было просто слишком, напряжение от возможности сказать что-то не то зашкаливало. Его тело физически ныло от попыток уклониться от неудобных вопросов и сохранять спокойный, отшлифованный образ в течение всего дня. Потому что он так сильно дорожил тем, что создал с Максом, мысль вынести это на всеобщее обозрение слишком рано пугала его до смерти. Что, если после всех статей, всех комментариев Макс решит, что это слишком, и просто уйдёт? Помимо всего прочего, это беспокоило его больше всего — он не мог контролировать реакцию мира на новость, так же как не мог контролировать, как поведёт себя потом Макс. Непредсказуемость перехватывала дыхание, а представление будущего, в котором Макс оставит его, бросало в водоворот паники. Все эти сомнения проносились в его голове, пока он сидел в машине Макса по пути из паддока. Он смотрел в окно, не видя по-настоящему того, что было перед ним — всё свелось к мелькающим огням. «Schat, ты сегодня очень тихий. Пресса достала?» — голос Макса разбил тишину, когда они остановились на очередном красном свете. «О, да…» — Джордж потёр глаза и попытался вдохнуть больше жизни в свой голос. «Сложно снова ко всему привыкать после перерыва… Не волнуйся, я просто устал». «Знаю, я думал, кого-нибудь прибью, если они посмеют ещё раз спросить меня о шансах на победу на домашнем Гран-при…» — он потянулся к Джорджу и ободряюще сжал его руку. «Но сейчас я о тебе позабочусь — как насчёт того массажа, что я делал тебе в прошлый раз?» «Ты имеешь в виду тот, что в итоге превратился… во что-то большее, чем массаж?» — британец фыркнул, вспомнив один из дней, проведённых на его новой яхте. «О Господи, ты теперь вечно будешь меня этим дразнить, да?» — Макс застонал и закатил глаза, но щёки его всё же слегка порозовели. «И как я мог остановиться, когда ты издавал все эти звуки и повторял “Макси, это так приятно”?!» «Ладно, понятно, не будем вдаваться в подробности!» — теперь очередь Джорджа было покраснеть при этом воспоминании. «Хорошо, может, не именно этот, но я всё равно сделаю тебе массаж, ты выглядишь таким напряжённым и скованным после сегодняшнего». «Звучит прекрасно, дорогой», — с улыбкой ответил британец и посмотрел на дорогу впереди, когда загорелся зелёный. У Макса был этот удивительный дар — заставлять его улыбаться в самые трудные моменты, его голоса и присутствия было достаточно, чтобы отвлечь Джорджа от того, что творилось у него в голове. И всё же, даже искренне улыбаясь и посмеиваясь над пассивно-агрессивными комментариями Макса о навыках вождения голландцев, где-то глубоко в подложечке затаилась тревога, точащая его изнутри каждый раз, когда голос Макса стихал.

***

Джордж стоял в ванной, рассеянно глядя на своё отражение в зеркале. Они только что доели заказанный ужин, и Макс велел ему пойти принять расслабляющий душ, пока он будет убирать. Британец подчинился, надеясь, что горячая вода, смывая воспоминания о всех напряжённых моментах, поможет ему дотянуть до конца этого тяжёлого дня. Но сейчас он стоял, опершись о раковину, глубоко дыша и пытаясь заглушить свой разум, потому что душ не особо помог. Голова отяжелела под грузом каждого мелкого страха, каждой сомнения, тянувшей его вниз. Казалось, будто кто-то усилил гравитацию, его уставшие конечности втягивали его глубже в пустоту. Вцепившись в столешницу пальцами, побелевшими от напряжения, он почувствовал, как в голове прозвучала мысль, как бы он ни пытался её отогнать. «Макс уйдёт, как только медиа всё узнают — ты ничего не можешь с этим поделать». Он знал, что это неправда. Макс клялся, что пройдёт с ним через все трудности, клялся никогда не бросать его, и Джордж верил ему, искренне верил. И всё же он не мог ничего поделать с той частью себя, что всегда сомневалась в любом хорошем событии в его жизни, твердила, что счастье не для него, наполняла леденящим убеждением, что всё хорошее ускользнёт сквозь пальцы, что ему суждено остаться в одиночестве. Из его губ вырвался измученный вздох, и он перевёл взгляд на правую руку, обнажённую в футболке с коротким рукавом, в которую он переоделся. Потом его глаза двинулись в противоположном направлении и задержались на закрытой двери, когда он услышал, как Макс возится на кухне, и замешкался — он обещал быть сильным ради него и так отчаянно хотел сдержать это обещание, даже если оно было чем-то сокровенным, о чём Макс не имел ни малейшего понятия. Разумеется, Макс уже видел мелкие шрамы, рассыпанные по его рукам, но никогда не спрашивал о них, инстинктивно чувствуя, что это уязвимая территория, тема, на которую не стоит давить. А Джордж надеялся, что однажды расскажет ему об этом как о чём-то из прошлого, о слабости, через которую он прошёл и оставил далеко позади… Британец снова перевёл взгляд на свою руку и медленно закатал рукав до плеча. Его глаза скользнули по причудливой карте шрамов — одни старые, почти исчезнувшие, другие довольно свежие, ещё только затянувшиеся корочками, больше и меньше… Все вместе они образовывали поле битвы его жизни, его борьбы и его падений. Он провёл по ним пальцами левой руки — нежно, почти благоговейно, потому что только он один знал, что именно они означали, какую тёмную мысль и болезненный момент скрывает каждый из них. Он не мог толком объяснить, почему поступал именно так, почему почти никогда не прибегал к чему-то острому, бритве, а использовал собственные ногти. Возможно, потому что тогда он мог обмануть себя, что это не так уж серьёзно, не то, из-за чего стоит искать помощи — всего лишь царапины, всего лишь маленькие корочки. Он остановился на одной из свежих корочек возле локтя и закрыл глаза. Это же так просто, правда? Просто дать ей зажить как следует, отпустить руку и не причинять себе вреда… Но ему нужно было облегчение, которое это приносило, нужен был этот короткий миг покоя. Он запустил ногти под струп и сорвал его. Мгновенное, колющее ощущение заполнило его целиком. Вид капельки крови напомнил ему, что он жив и полностью контролирует этот момент — мысль слишком утешительная, чтобы не подсесть на неё. Словно напряжение в теле ослабло, туго натянутая верёвка его тревоги ослабла настолько, чтобы хлынуло облегчение, настолько, чтобы захотеть повторить. Одной царапиной это никогда не заканчивалось. Ему нужно было больше. Джордж двинулся выше по руке и нашёл место под одним из старых шрамов. Он ущипнул тонкую кожу ногтями и сжимал, пока не стало больно, пока не образовался разрыв и вскоре не показалась кровь. Он повторял действие на разных участках, срывая корочки, создавая новые шрамы и усугубляя старые. Времени для него не существовало, мир вокруг стих, все мысли в голове умолкли, и остались только он, и боль, и его кожа, и его кровь… Звук открывающейся двери заставил его вздрогнуть и остановиться, он отступил на несколько шагов назад, задыхаясь от неожиданности. «Прости, мне просто нужно взять полотенце…» — рассеянно вошёл Макс, но замер на месте, увидев Джорджа, глаза которого широко распахнулись в чём-то среднем между страхом и гневом. «Что-то случилось, ты…?» Затем он увидел левую руку Джорджа — кончики пальцев, испачканные кровью, — и его выражение мгновенно стало серьёзным, всё лицо исказилось от беспокойства. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но британец не дал ему: «Почему нельзя постучаться, как нормальный человек?» — проворчал он, избегая зрительного контакта с Максом, пытаясь прикрыть панику раздражением. «Нельзя получить и минуты уединения…» «Только не вздумай сейчас наезжать на меня, Джордж», — голос голландца стал твёрдым, как всегда, когда дело касалось любого вреда, причинённого Джорджу. «У тебя кровь, что…» Макс преодолел небольшое расстояние, разделявшее их, и попытался схватить руку возлюбленного, но Джордж резко вырвался из его хватки. Он попытался отодвинуться дальше, но его спина уже упиралась в стену, затем он попробовал увернуться и пройти мимо Макса, но голландчик среагировал быстро, схватив его за талию и удерживая на месте. «Макс, отпусти», — сознание Джорджа уже переключилось в режим «бей или беги», растущий страх перед тем, что вот-вот откроет Макс, заставлял его сосредоточиться на одном — сбежать. «Клянусь, это не твоё дело, отпусти». «Это касается тебя, значит, это и моё дело, что ты пытаешься…» — брови Макса нахмурились от непонимания, но затем он мельком заметил красное на руке Джорджа. «Джордж, что это?» Британец попытался вырваться в последней отчаянной попытке, оттолкнув Макса изо всех сил, но тот с лёгкостью прижал его обратно к стене и вывернул правую руку, чтобы рассмотреть то, что заметил раньше. Внезапно всё остановилось. Джордж перестал бороться, понимая, что уже слишком поздно. Выражение лица Макса сменилось с раздражения на пустой взгляд человека, не желающего верить в то, что видит. Он перевёл взгляд с руки Джорджа на его руку, и осознание ударило его, как кулаком в живот. Несколько долгих секунд в комнате слышалось только их дыхание — частое и прерывистое после короткой схватки. Британец упорно смотрел в пол, слишком боясь поднять глаза и увидеть реакцию Макса, слёзы стыда уже наворачивались на глаза. Через мгновение он почувствовал, как хватка Макса на его руке ослабла, и услышал его голос — тихий, но твёрдый, совершенно бесстрастный, словно отстранение было единственным способом справиться с ситуацией: «Ты делаешь это с собой?» Джордж не хотел отвечать, не мог — ком в горле сжимался всё сильнее. «Ответь мне, Джордж. Мне нужно знать. Ты делаешь это с собой?» — повторил Макс, его тон всё ещё был ровным, но в нём уже проскальзывали нотки отчаяния. Британец сделал дрожащий, глубокий вдох и заставил себя посмотреть Максу в глаза, в которых бушевала буря эмоций — там была злость, паника и беспокойство, но также столько грусти, что она сломала все оставшиеся у Джорджа защиты. Слёзы покатились по его щекам. «Да», — ответ прозвучал едва слышно. Макс на мгновение закрыл глаза, его защитная броня всё ещё была на месте, но она неизбежно вот-вот должна была разлететься на куски. «Как давно?» — голос голландца потерял устойчивость, нижняя губа задрожала, когда он заговорил. «Я… я не знаю… Г-годами…» — Джордж с трудом сглотнул, всё ещё смертельно напуганный. «Макс, прости. Пожалуйста, не злись, я правда очень старался…» Это окончательно сломало его — тот факт, что Джордж извинялся в такой момент, всё ещё думая, что это как-то его вина, что его боль — это неудобство. Голландец больше не мог сдерживать слёзы, которые вырвались из него сдавленным рыданием, руки его тряслись: «С какой стати мне злиться на тебя?» — спросил он сквозь слёзы и наклонился вперёд, чтобы взять лицо Джорджа в ладони. «Боже, Джордж, я… Только не смей извиняться передо мной за то, что тебе больно, за то, что ты существуешь. Никогда больше так не делай. Пообещаешь мне?» Тёплая волна облегчения накатила на Джорджа, когда он почувствовал, как новые слёзы катятся по его лицу на руки Макса, — понимание, эмпатия, любовь были слишком. Он кивнул, ещё не готовый заговорить. «Я зол на весь этот чёртов мир за то, что он причиняет тебе такую боль. Но не на тебя, малыш, никогда на тебя», — последние слова были едва слышным шёпотом, эмоции отнимали и голос у Макса. Руки Джорджа нашли талию голландца, и он вцепился в него изо всех сил. Он попытался что-то сказать, но голос сорвался, и вырвалось только рыдание. «Всё в порядке, малыш, не нужно сейчас ничего говорить, тшшш…» — Макс успокоил его, большими пальцами нежно поглаживая скулы британца. «Мы можем поговорить позже, у нас впереди целая вечность… Я сейчас обработаю твою руку, хорошо? А потом мы переберёмся на диван обниматься столько, сколько тебе нужно, я не отпущу тебя ни на секунду, обещаю». Джордж снова кивнул, его дыхание прерывалось от сдерживаемых слёз. Всё, чего он хотел в тот момент, — свернуться калачиком в тёплых объятиях Макса, вцепиться в его тело и не отпускать, никогда не отпускать…

***

Спустя несколько минут пара устроилась на диване, Джордж сидел между ног Макса, прислонившись к его груди, отчаянно держась за его талию. Макс накрыл Джорджа одеялом до подбородка, а затем обвил его руками, крепко прижимая к себе, не говоря ни слова. Джордж не проронил ни слова, пока Макс аккуратно обрабатывал его руку влажным полотенцем, и продолжал молчать, лишь время от времени доносясь до голландца тихое шмыганье носом. Но Макс был не настолько прост, чтобы предположить, что его мальчик уже успокоился. Он видел, как дрожат его плечи, как он стискивает зубы, чтобы сдержать новые слёзы; чувствовал, как напряжено всё его тело, каждая мышца скована, несмотря на видимое изнеможение; замечал, как отчаянно Джордж пытается оставаться сильным, держать себя в руках даже в такой момент. Он не мог больше видеть его таким, сердце сжималось от боли при мысли, что британец столько лет был сильным, что теперь просто не умеет отпускать. «Джордж», — он поцеловал макушку возлюбленного и нежно прошептал его имя. «Я вижу, как ты стараешься, но не нужно. Не надо быть сильным ради меня, я всё выдержу. Пожалуйста, малыш, просто отпусти». На мгновение даже тихое шмыганье прекратилось, и от Джорджа не исходило ни звука, казалось, он перестал дышать вовсе, его разум боролся с тем, в чём так отчаянно нуждалось тело. И затем он действительно отпустил. Первое рыдание вырвалось тихим, всё ещё сдавленным, но плотина была прорвана, и ничто уже не могло остановить нахлынувшие волны. Джордж зарыдал громко, всем телом, руки его тряслись, слёзы пропитывали рубашку Макса. Каждый всхлип был выходом для всех тех моментов, когда Джордж не мог показать и тени эмоций, когда он должен был оставаться спокойным, красноречивым и безупречным, иначе пресса съела бы его заживо; или когда он скрывал свои чувства от родителей, от команды, потому что не мог их подвести. Макс просто держал его, хотя каждый звук глубокой боли, исходящий от Джорджа, был словно пуля в его сердце. Он не обращал внимания, продолжал прижимать его к себе, шептать тихие слова утешения на ухо, выводить успокаивающие линии вверх-вниз по его спине. Он знал, что может оставаться так часами — столько, сколько Джорджу нужно, чтобы наконец отпустить каждую душащую мысль, сколько нужно ему, чтобы быть его якорем. Так проходили минуты, и внешний мир перестал существовать для этой пары. Были только они — двое людей, держащихся друг за друга в самый тёмный час; один, нуждающийся в простом акте того, что кто-то выбрал остаться с ним, другой — более чем готовый оставаться столько, сколько потребуется, чтобы буря утихла. Постепенно рыдания Джорджа становились тише и мягче, его тело обмякло в объятиях Макса от изнеможения. Голландец не торопил, ничего не говорил, просто терпеливо ждал, когда Джордж будет готов снова заговорить. Как только поток слёз превратился в прежнее тихое шмыганье, Джордж заговорил, его голос был слабым и хриплым: «Я… я не знаю, почему продолжаю это делать…» «Эй, всё в порядке, не нужно объяснять…» «Нет, Макс… Я хочу рассказать тебе, я… мне нужно сказать». «Хорошо… Хорошо, я здесь», — успокоил его Макс, позволяя ему выбрать, что сейчас нужнее всего. «Это со мной… годами», — начал британец и вытер часть слёз с щёк рукавом оверсайз-худи, которое дал ему Макс. «Ещё с подросткового возраста, с времён картинга… Мелочи. Горячие ванны, чтобы чувствовать жжение, бег до потери дыхания, царапанье кожи до крови… Это стало способом снять напряжение, когда… когда всё становилось слишком тяжёлым…» Макс не перебивал его, просто слушал, даже когда его собственные глаза наполнились слезами, но пока сдерживал их, не желая переводить внимание Джорджа на себя. Потому что, несмотря на причиняемую боль, сейчас дело было не в нём. Оно было о Джордже, как никогда раньше. «Когда мы решили быть вместе, я… я поклялся себе, что остановлюсь. Потому что знал, как сильно это ранит тебя, знал, что разобьётся твоё сердце, но…» — голос британца дрогнул. Макс сжал его руку, давая понять, что он не один. «Но сегодня было так тяжело, все эти вопросы о тебе, о нас… Вся эта тревога, что я скажу что-то не то… Это было слишком…» Макс крепко прижал его к себе на мгновение, прежде чем просто сказать: «Спасибо, что рассказал мне, малыш». Напряжённый голос заставил Джорджа поднять голову и увидеть стеклянные глаза голландца, первые слёзы, катящиеся по его лицу. «Макси, ты плачешь… Я…» — британец хотел было поддаться старому инстинкту и извиниться, но затем вспомнил обещание, данное ранее. «Что я могу сделать?» «Дорогой… Ты здесь, этого достаточно». Джордж впервые за несколько часов сделал глубокий, ровный вдох, и спокойствие наполнило его до костей. Он потянулся, чтобы прикоснуться к лицу Макса, и голландец с нежностью приник к его ладони, вздохнув с облегчением, словно боялся, что Джордж может выскользнуть у него из рук. «Тебе больно. Даже сильнее, чем я думал», — Джордж не спрашивал, а констатировал факт, потому что видел боль, написанную на лице Макса. «Конечно, больно», — голландец убрал руку Джорджа от своего лица и заключил её между ладонями. «Видеть тебя настолько… настолько глубоко в эмоциональной боли, что только физическая боль приносит облегчение… Кажется, будто каждый из этих шрамов вырезан на моей собственной коже». «Макси, я…» «Нет. Не делай этого, не пытайся сказать это так, будто это твоя вина», — Макс твёрдо положил одну руку на затылок Джорджа, другая всё ещё была переплетена с его пальцами. «Потому что как бы сильно мне ни было больно… мне всё равно. В плане — я хочу быть с тобой через всё это, хочу держать тебя каждый раз, когда ты падаешь, я хочу… я хочу тебя. Со всем, что ты несёшь на себе. Тебе не нужно делать это в одиночку». Джордж смахнул слёзы, его влажные ресницы отсвечивали так, что делали его нечеловечески красивым даже в состоянии полного разбиения. Он пытался подобрать слова, но любовь, которую он чувствовал, любовь, проникшую в самую глубь костей и заполнившую его целиком, невозможно было выразить словами. Он наклонился вперёд и сократил небольшое расстояние между ними. Их губы встретились в поцелуе, таком нежном, что он казался нереальным. Они целовались медленно, каждое прикосновение было обдуманным, каждое соприкосновение губ наполнено смыслом. Речь шла не о желании. Речь шла о потребности сильнее и чище любого вожделения — потребности чувствовать друг друга как можно ближе, потребности соединить две половинки в нечто целое, потребности выразить нечто большее, чем слова. Поцелуй длился достаточно долго, чтобы оставить их обоих без дыхания, но его нежность подняла их на такую высоту, где, казалось, кислород был не нужен, где достаточно было лишь дышать друг другом. Когда они разъединились, они прильнули друг к другу, лбы соприкоснулись в жесте, уже ставшем их собственным языком любви. Несколько вдохов они разделили в полной тишине, прежде чем заговорил Джордж: «Я и не подозревал, что можно любить кого-то так яростно, как люблю тебя. Я бы сжёг для тебя весь мир». Макс мягко улыбнулся и быстро оставил ещё один лёгкий поцелуй на губах Джорджа. «Я знаю. Но не нужно. Тебе просто нужно быть рядом и не прятаться от меня, когда голоса в голове становятся слишком громкими. Приходи ко мне. Каждый раз, когда тебе кажется, что всё слишком тяжело, просто приходи ко мне». «Приду», — ответ прозвучал священнее любой клятвы. «А я буду защищать тебя ото всего. Как смогу лучше… Я люблю тебя, мой прекрасный мальчик». «Я тоже люблю тебя, Макси». Джордж сопроводил свой ответ тем, что снова приник к груди Макса, и ровный стук его сердца под ухом убаюкал его, погружая в лёгкую дремоту. Макс подвинулся под теплом тела британца, чтобы им обоим было удобно лежать, натянул одеяло, чтобы укрыть и его ноги. Они крепко обнялись и погрузились в сон, вдыхая запах друг друга. Завтрашние трудности всё равно наступят. Но они будут встречать их вместе. По-настоящему вместе.