Знакомый ад.

Запах крови и пота. Густая, липкая тьма. Тяжёлое дыхание. Сухая, горячая ладонь скользит по выпирающим ребрам, будто ощупывая хрупкий каркас. Затем ладонь сжимается в кулак, и острые ногти вонзаются в плоть, оставляя багровые дорожки. Она не жалеет. Ему не больно. Ему никогда не бывает больно. Глухие, влажные хлопки тел, тягучие и мерные, как тиканье часов. Он замер, как приказано, лишь мелкая дрожь тиков нарушает неподвижность. Не двигаться. Не прикасаться. Правила железны. Она – опасность. Он - её вещь, её живая игрушка. Она могла бы задушить его прямо здесь, и он позволил бы ей это, сохраняя во взгляде это бездонное обожание. Он бы подставил шею под её руки. Влюблённый щенок. Отданный целиком. Не от глупости - от голода. Голода по этому. По её власти, по её вниманию, по остроте её жестокости. Может, это и есть его единственное понимание любви - сломленное, искривлённое, но пылающее ярче любого солнца. Но и она не знает другой любви. Ее ярость и жажда контроля рождены в той же бездне, что и его собачья верность. Её зубы впиваются в тонкую, бедную кожу у ключицы, не целуют - рвут, терзают. Он стонет, задыхается, но не от боли, от давления, от жара. Его скулёж висит в воздухе, молитвой к богам, просьбой ускориться. Темп не меняется. Она не спешит. Пусть он скулит, пусть дрожит под ней - он вытерпит все. Он был создан для этого. Чтобы принадлежать. Чтобы она правила в этой кромешной тьме. Она знала его границы наизусть. Чувствовала, как далеко можно зайти в этом ритуале его ломания, прежде чем наступит развязка. Никаких безопасных слов. Только хрупкая стеклянная грань, которая вот-вот лопнет и ударит их сотней осколков стекла. Их отношения - ад, выжженный молнией. Два сломанных механизма, чьи шестерёнки, скрипя, всё же сцепляются. Он впивается пальцами в простыни. Белые, потрёпанные, пропитанные памятью. Как и они сами - изношенные, но всё ещё нужные. Её ноготь скользит по уже расчерченной ключице, срывая подсыхающую корочку. Алая капля рождается из царапины и падает на белую ткань, расцветая тёмным цветком. Из её горла вырывается первый, низкий хриплый стон. Сигнал. Можно быстрее. Её бёдра начинают двигаться резко, почти яростно, нарушая прежний медленный ритм. Он, опьянённый, невольно отвечает лёгким встречным движением - и мгновенно получает наказание. Её пальцы впиваются ему в бок, между хрупких ребер, оставляя десяток багровых полумесяцев. Иногда она ловила себя на мысли: жаль, что он не чувствует боли. Иногда ей отчаянно хотелось, чтобы он помучался. По-настоящему. Он стонет, громко, прерывисто. Его звуки - привычный саундтрек их ночей. Все уже привыкли. Волна накрывает его внезапно, с очередным резким толчком её бёдер. Тело выгибается в немом крике, пальцы рвут ткань. Он кончил раньше, чем ей было нужно. Слишком быстро. В её глазах вспыхивает холодное, почти безразличное раздражение. Что ж. Раз уж он не смог продержаться, то удовлетворит её иначе. Её рука скользит вниз, властная и требовательная, а взгляд приказывает не отводить глаз. Работа ещё не закончена. Он должен это видеть. Тишина. Только тяжёлое дыхание. Она замерла над ним, и в темноте он мог почувствовать, как в её взгляде копится холодное, опасное разочарование. Неприятно. Досадно. Но не катастрофа. Уголок её рта дрогнул в подобии улыбки. Что ж. Раз уж он так легко сорвался, то теперь ему придётся отрабатывать свой долг. Иным, более унизительным и продолжительным способом. Игра ещё не закончена. Она только сменила правила. Она впилась пальцами в тёмные, влажные кудри и резко притянула его лицо к себе, в самую густую, пьянящую влагу между своих бёдер. Его глаза – тёмные, как крепкий кофе, распахнулись, в них плескалось немое ожидание и щенячье удивление. Большие, наивные, полностью открытые ей. — Не смотри, — её голос прозвучал как скрежет камня, низкий и заряженный угрозой. — Работай. Казалось, физически ощущалось, как внутри него что-то подчиняется, смиряется. Если бы у него был хвост, он бы беспомощно завилял по простыням Его нос уткнулся в густую, каштановую чащу, а затем язык – горячий, неуверенный нашел дорогу. Неловкие ласки сменились ритмичным, мокрым хлопаньем, от которого по её спине побежали судорожные волны дрожания. Когда его губы обхватили тугую, разгорячённую горошину нервов, сжали её, она вскрикнула – коротко, дико – и её кулаки в его волосах сжались судорогой, пригвоздив его к себе, не оставляя ни миллиметра для отступления. Всё в них сейчас было дико, примитивно и страстно до содрогания. Её скулёж рвался из горла, когда в порыве она дёрнула его за волосы, вырвав пару тёмных прядей. Ее звуки были наградой, якорем в этом море дикого, неконтролируемого ощущения… Она содрогнулась в оргазме, упав на кровать. Он ложится рядом, прижимаясь к ней сбоку и обхватывая её тело, словно преданный пес. Когда дрожь в её теле утихла, она не оттолкнула его. Не стала вытирать с губ влажный след его унижения. Просто лежала, уставившись в потолок, ощущая пустоту, которая всегда приходила после. Его преданный взгляд, полный немого вопроса. Спустя секунду он уткнулся в её плечо. И вдруг - почти невольно - её рука поднялась и легла на его голову. Не погладила, просто легла. Тяжело. Будто проверяя вес своей власти, свою нуждаемость в этом тёплом, дышащем существе рядом. Он замер, затаив дыхание. Этот жест был новым. Нежданным. И от этого - страшным. А она закрыла глаза, чувствуя, как старый, знакомый ад внутри чуть сместился, открыв крошечную, опасную трещину. Не для света. Для чего-то другого. Хуже. —Завтра найдёшь новые. — замечает она хрипло, когда влага на простынях становиться холодной. В ответ тишина. Конечно, этот забитый щенок теперь пытается переварить то, что может означать её рука на его тупой бошке.