road to recovery
15 декабря 2025 г., 03:05
— Больно? — спросил Чишия и, не дожидаясь ответа, прикоснулся ладонью к шрамам от ожогов на лице.
Нираги приложил все возможные усилия, чтобы не вздрогнуть, но после того пиздеца с метеоритом его тело больше не слушалось его так, как раньше — он был уверен, что Чишия чувствует судорожное сокращение мышц под его пальцами, замечает секундную дрожь брови, слышит на мгновение остановившееся дыхание. Во взгляде Чишии не было ни любопытства, ни беспокойства, ни даже искорки садистского удовлетворения от того, как Нираги реагирует словно вшивый пес, не смеющий укусить тянущуюся к нему руку — в его взгляде была лишь тусклая пустота, и это выводило Нираги из себя больше любого из всех возможных вариантов.
— Отъебись, — оскалился Нираги и резко мотнул головой, разрывая контакт. Щека горела, будто ладонь Чишии была облита бензином, и теперь кто-то поднес спичку к незримому отпечатку. Нираги чувствовал, словно горит заживо, и это казалось ему до боли знакомым. Тень того, что нельзя-нельзя-нельзя было вспоминать, мелькнула на задворках сознания, и тут же исчезла.
— Мне просто было интересно, — спокойно ответил Чишия, убирая руку в карман потертой кофты. — С медицинской точки зрения.
Ага, как же. Нираги даже не был уверен, что Чишия все еще работал в госпитале — в конце концов, у докторов не так много свободного времени, чтобы проводить дни в заброшенном парке, где они сталкивались раз за разом. Нираги, ворча, выполнял указания специалиста по реабилитации и каждый день послушно проходил предписанную дистанцию, нарезая круги по заброшенному парку, где никто не пялился на него, как на уродливую зверушку; что здесь делал Чишия до сих пор было не ясно. Проще было сказать, что они притягивались друг к другу, постоянно пересекаясь, чем пытаться искать логику в необъяснимом.
Нираги как-то из любопытства провел эксперимент, неделю выходя из квартиры в разное время суток, отказавшись от рутины — и все равно, раз в пару дней (утром, вечером, ночью) у входа в парк его ждала ссутулившаяся фигура с наушниками в ушах, будто угадывая, когда появиться. Конечно, всегда оставался вариант бросить этот парк и найти другое место, но Нираги — каким бы уродом или сволочью (показания разнились от человека к человеку) ни был — не слишком любил лгать самому себе: Чишия, при всем своем умении взбесить любого на ровном месте и без единого слова, был единственным, кого Нираги вообще хотел видеть.
Или мог выдержать видеть. Он точно знал, что хотел увидеть свою мать после пережитого, какими бы натянутыми их отношения ни были, но когда она в слезах сидела у его больничной койки и держала его за руку поверх бинтов, его чуть ли не буквально выворачивало наизнанку. Ее прикосновения вызывали лишь желание вылезти из собственной кожи, лишь бы не дотрагиваться до нее, а ее причитания о том, как им жаль, что такое произошло — приступ слепящей ярости.
После того, как она ушла в расстроенных чувствах (и больше не возвращалась, и это ли не история всей его жизни?), кокон из одеяла на соседней койке развернулся лицом в его сторону и раздраженно поинтересовался можно ли быть потише, и только тогда Нираги услышал неприятный визг датчиков над ухом.
— Дежурного врача можно вызвать, нажав на синюю кнопку сбоку, — вздохнул и продолжил сосед, как будто проснуться под звуки медицинской аппаратуры для него было обычным вторником, а главной проблемой было то, что его слишком рано разбудили. — Хотя судя по цифрам на мониторе тебе ничего не угрожает, после остановки сердца с ним лучше быть осторожнее.
— Ты что, доктор, что ли, чтобы так авторитетно рассуждать? — Нираги попытался ехидно усмехнуться, но сомневался, что с забинтованной половиной лица ему удалось.
— Ага, — без тени шутки в голосе ответили ему. — Хочешь увидеть диплом?
Нираги фыркнул и закатил глаза, но ему оставалось только заткнуться и вызвать дежурного. А сосед, тем временем, просто повернулся на другой бок и, судя по всему, снова мирно заснул.
Уже позже Нираги узнал его имя, его репутацию в больнице и то, как меланхолично он выглядит, выписываясь; быстро — самому Нираги только лишь недавно сняли большинство бинтов. Казалось, на этом их недознакомству пришел конец — и только оставшись в полном одиночестве, Нираги позволил себе признать, что будет немного скучать по единственному человеку, в ком он за все это время, как ни старался, не увидел ни грамма жалости или отвращения к нему.
В госпитале были и другие люди, пострадавшие в инциденте, довольно быстро узнал Нираги — девчонка с дредами часто мелькала у дверей в палату, еще одна без ноги разъезжала по коридорам, снимая видео на телефон; девушка, тихая как призрак, но со стальным взглядом, однажды проходя мимо, повернула голову и посмотрела в глаза Нираги, и на мгновение его приложило волной концентрированной ненависти.
Что удивляло больше всего, на Чишию она посмотрела в точности также.
Парень, осторожно поддерживающий ее под руку, тоже заглянул в палату, но в его взгляде, в отличие от его спутницы, внезапно отразилось жалостливое понимание — такое, словно ему только что сказали, что рычащую дворовую собаку все-таки отведут на усыпление: собачку, конечно, немного жалко, но все же она сама виновата.
И откуда только такие ассоциации, подавился тогда глотком воды Нираги, ощущая, как иррациональный гнев поднимает голову у него под ребрами. Раньше ярость была куда тише, ее было проще не замечать. Теперь же это было поразительно частым явлением — задыхаться от неконтролируемой агрессии, доходящей до желания впиться ногтями себе в кожу и разодрать ее. Да идите вы все, зло оскалился он на странную парочку, и те поспешно отвернулись и продолжили свой путь.
Из госпиталя Нираги выпустили через три недели после Чишии, всучив метровый список рецептов на лекарства, предписаний и контактов разных видов специалистов. Таксист ехал неаккуратно, лифт в здании не работал, пеший подъем на третий этаж был сравним разве что с лестницей в ад, вся правая сторона тела нещадно ныла, и ничего из этого не могло перекрыть миг бесконечного облегчения при виде знакомой черной двери, ключи от которой подрагивали в пальцах. Сложно было поверить, что прошло лишь несколько недель — по ощущениям, в последний раз он был здесь в другой жизни.
Путь был долгим и неприятным, но все же наконец-то Нираги был дома.
После возвращения Нираги два дня лежал на кровати и то спал, то слепо смотрел невидящими глазами в потолок, не озаботившись даже открыть шторы. На третий встать все-таки пришлось — его ждал прием у физиотерапевта. Перед выходом он подошел к зеркалу, включил свет и долго и пристально всматривался в него. Каждый излом шрамов, каждое пятно на коже, каждая новая неровность — он смотрел на свое отражение, пока все это напрочь не отпечаталось на сетчатке глаз.
Два дня — вот и все время на жалость к себе. Мир никогда не был добр к Нираги, ни когда он внешне выглядел нормальным и безобидным, ни когда он пытался выглядеть крутым и опасным — так каковы были шансы, что что-то изменится в лучшую сторону теперь, когда его слабость была буквально запечатлена на его лице?
Парк недалеко от его квартиры был заброшен уже давно. Его и парком-то было бы сложно назвать, так, заросший и неухоженный сквер, который еще и граничил с местным кладбищем, а потому не пользовался популярностью. Нираги знал это место с детства — тогда, как и теперь, здесь было легко исчезнуть. Лучше места для унизительных реабилитационных прогулок найти было нельзя, так что никто не видел, как в первые дни он чуть ли не за шкирку заставлял себя двигаться вперед по зеленой мшистой дорожке, обливаясь потом и матеря на чем свет стоит свое непослушное тело.
Только лишь выматывающая усталость помешала Нираги взбеситься в достаточной степени, когда, в первый раз после выписки, он обнаружил на скамейке у выхода из парка знакомо ссутулившуюся фигуру. Чишия выглядел практически точно так же, как и в его последний день в их палате, разве что волосы отросли еще длиннее. И смотрел на Нираги он точно так же — не со страхом, не с жалостью, не с отвращением и даже не с презрением, а как-то. По-особому. Нираги не мог найти подходящего определения, но знал, что это его все равно бесило.
— Наслаждаешься видом? — оскал неровной чертой прорезал лицо Нираги. О, он прекрасно знал, что именно видел перед собой Чишия — не зря же провел столько времени перед зеркалом, раз за разом пытаясь заставить мышцы лица работать так, как ему нужно, пока самого не начинало тошнить от уродливого отражения.
Было больно. Было противно. Было необходимо ударить первым (слабость на его лице, слабость в его теле, слабым быть нельзя, слабого сожрут).
— Ты или льстишь себе или принимаешь меня за кого-то другого, потому что я не вижу ничего, что мог бы назвать приятным, — безмятежно пожал плечами Чишия.
— Тогда прекращай пялиться и вали отсюда.
— Не знал, что этот парк можно арендовать исключительно для себя. На когда есть свободное время, я забронирую? — вот теперь в глазах Чишии тусклое ничто сменилось едва заметным отголоском едкого веселья.
— Для тебя — никогда, — сплюнул Нираги, прошел мимо и отправился домой.
Какого же было его удивление (его не было вовсе), когда на следующий день Чишия обнаружился на все той же скамье. И на следующий. Днем после его нигде не было видно, но уже следующим вечером Чишия снова нашелся в парке. Гнать его было бесполезно — этот гад словно питался чужим негативом, впитывая ругательства как губка и отвечая саркастичными ремарками в такт — а потому он стал еще одной частью новой рутины Нираги.
Точнее, единственным человеком, с которым Нираги регулярно общался, помимо его врача, которого все еще приходилось посещать чаще, чем хотелось бы. Мать не звонила и не писала, то ли не желая попасть под новый всплеск агрессии, то ли искренне не считая это важным. Бывшие приятели исчезли со всех радаров — или исчез сам Нираги, об этом он предпочитал не думать. Мир сузился до трех видимых пятен — его квартиры, кабинета врача и маленького зеленого парка; выходить за эти пределы пока что не было сил — признавать это было крайне неприятно, но приходилось быть реалистом.
Нираги не чувствовал одиночества.
Но все же при виде Чишии дышать становилось легче. Повязанные одной травмой или что-то в этом роде.
— Мне снилось, что ты меня застрелил, — как-то сказал Чишия. С закрытыми глазами он был похож на наслаждающегося солнцем кота. Слишком мирное зрелище для подобного разговора.
— О, теперь я тебе еще и снюсь, — фыркнул Нираги, падая на их скамейку, чтобы отдохнуть. — Ты все больше становишься похож на сталкера, ты в курсе? Если я появляюсь и в твоих мокрых снах, не рассказывай, не хочу об этом знать. Фрик.
Губы Чишии тронула тень ухмылки. И вот тогда он и потянулся дотронуться до лица Нираги.
(Больно? Отъебись. Да, больно.)
По ночам Нираги тоже видел сны — образы, ничего конкретного, но всегда об одном. Чишия за одним с ним длинным столом, Чишия с каким-то оружием в руках, Чишия на земле с кровавым пятном на серой одежде.
Чишия и огонь вокруг и долгое падение вниз и нескончаемый жар и кровь, кровь, кровь повсюду.
Нираги поступил в госпиталь с ожогами. Чишию доставили с дырой в боку.
Через неделю после странного разговора Нираги отправился в ближайший тир. Винтовки, пистолеты, автоматы — ничего из этого он никогда не держал в руках раньше, хоть его мать, кажется, и думала, что он вступил в какую-нибудь банду. Нираги мог быть слегка повернутым на голову, но не тупым, спасибо.
Винтовка легла в руки как влитая. Нираги прицелился. Все пули легли точно в цель.
Он старательно отстрелял все магазины, опробовав еще пистолет и дробовик за оплаченный час, а когда вышел из здания, его вывернуло наизнанку за мусорными баками на заднем дворе.
Запах пороха и металла не отмывался до конца — или он был на его руках все это время, а Нираги только сейчас его распознал.
— Я мог бы в тебя выстрелить, — сказал он Чишии в их следующую встречу. — Думаю, мне бы это даже могло понравиться. Только представь, больше мне не пришлось бы видеть твою самодовольную рожу — хотя на последнее выражение испуга в твоей жизни я бы посмотрел.
— Как мило, — позабавленно приподнял брови Чишия. — Ты думаешь, моей последней реакцией был бы испуг?
— Черт, почему-то я на секунду забыл, что такой была бы реакция нормального человека, а не психа, вроде тебя, — криво усмехнулся Нираги. — Ну хорошо, давай сыграем. Какой бы была твоя последняя реакция перед смертью?
— Скука, — пожал плечами Чишия, спокойно, будто они обсуждали погоду, а не его возможную смерть. — Разочарование. Может, смирение. Думаю, зависит от обстоятельств.
— А как было в твоем сне?
— Не помню, — покачал головой Чишия; его волосы отросли еще больше и разметывались по плечам, следуя его движениям. — Так что если ты не собираешься застрелить меня снова, то боюсь, мы этого не узнаем.
— Ну спасибо, обломщик, — цыкнул Нираги. — Я из-за твоей тощей задницы в тюрьму садиться не хочу, и не мечтай.
Они посидели в тишине некоторое время, а потом Нираги неожиданно для себя открыл рот:
— Мне снится, как ты сжигаешь меня заживо, — слова вылетели наружу за мгновение до того, как он смог себя остановить.
— Да? — повернул голову Чишия. — Хм, звучит как-то, что я действительно мог бы сделать. Никогда не любил оружие, а огонь — это даже поэтично. И каково это?
— Больно, — едва различимо ответил Нираги. Затем встал и ушел, больше не говоря ни слова.
Их разговоры часто так заканчивались — резко, на полуслове.
Когда-то давно, еще до того, как метеорит похерил его жизнь, Нираги курил дешевые сигареты — частично работая на новый образ и частично для того, чтобы отвлечься от жизни — и ополовиненная пачка все еще лежала у него в квартире. Он сомневался, что еще когда-нибудь сможет снова подобрать эту привычку. Дым в легких и в горле теперь был его постоянным спутником, пусть врач и утверждал, что это лишь у него в голове — физически выздоровление проходило без особых проблем. Ему мягко, но настойчиво намекали, что для полной реабилитации нужно ходить не только на физиотерапию, но и к психотерапевту — комплексное лечение, все такое, Нираги не хотел вникать. Дела у него и так налаживались.
К тому же, вряд ли рядовой мозгоправ одобрил бы столь заинтересованное обсуждение слишком-реальных-чтобы-быть-неправдой снов о смерти, своей и чужой. Выбирая между возможным чудесным избавлением от всех тараканов в своей голове и странной колючей искренностью их разговоров с Чишией, Нираги в десяти случаях из десяти выбрал бы Чишию. По крайней мере, с ним не было скучно.
Возможно, это делало его психически нестабильным. Может, Чишию тоже — ведь он каждый раз сам возвращался в их парк. На втором курсе они поверхностно проходили психологию, так что базовый концепт нездоровой созависимости после травмы ему был известен.
Нираги честно было все равно. Его все устраивало.
В темноте собственной квартиры Нираги мог признаться себе, что старая скамейка в заброшенном парке была тем, что заставляло его по утрам вставать с кровати, когда больше ничего не могло.
