Грани

      Сознание возвращалось к Рики медленно, урывками. Мерцающий свет, гул в ушах, тошнотворное головокружение. Он долго не мог сфокусировать взгляд, мир плыл и двоился. Но как только зрение наконец прояснилось, уступив натиску реальности, он понял весь масштаб катастрофы, в которую вляпался. Парня держали над унитазом, его желудок сотрясали спазмы, но худшим было даже не это. Худшим было осознание, что тем, кто крепко держит его за плечи, оказался сам Хан Джисон. Его продюсер. Человек, от которого сейчас зависело всё.       — Эй, Рики, фокус на меня, — тихо, но очень четко проговорил Хан. Его голос, обычно звонкий и полный энергии, сейчас звучал тихо и успокаивающе. — Ты как, в порядке?       — Хан-сонбэним, я… — голос Рики сорвался в хрип. — Как я здесь оказался?       Он правда старался вспомнить хоть что-то. В памяти всплывали обрывки: грохочущая музыка клуба, ослепительный свет софитов, липкая барная стойка, вкус слишком сладкого коктейля на языке. И лицо какого-то незнакомца, с которым он, кажется, выпил на брудершафт. Дальше — пустота.       На лице Хана проскользнула легкая тень недовольства, всего на мгновение, но Рики успел ее уловить. Это была не просто досада. Это было глубокое, леденящее разочарование. Однако в следующее мгновение лицо продюсера снова стало непроницаемой маской спокойствия.       — Я забрал тебя из того притона, — холодно констатировал Хан. — Вернее, выволок твое пьяное тело. Я был единственным, кому ты удосужился ответить.       От этих слов Рики снова замутило. Весь «масштаб проблемы» обрушился на него лавиной: дебют, группа, компания, репутация. Желудок сводило не только от выпитого — его выворачивало от леденящего понимания всей глубины провала.       Внезапно хрупкое равновесие в крошечной ванной пошатнулось. Перед глазами вновь поплыли зелёные пятна, колени подкосились. Хан, не теряя ни секунды, резко подхватил его под руки, потянул на себя, и поволок в сторону комнаты. Его хватка была железной. Общежитие было крохотным, и все пять начинающих айдолов ютились в одной комнате, заставленной двухъярусными койками. В общей зоне их ждал Юно — взволнованный менеджер. Сейчас он выглядел лет на десять старше своего реального возраста, с тёмными кругами под глазами и подрагивающими руками.       — Всё в порядке, — тихо бросил Хан, передавая Рики в руки менеджера. — Уложи его. Утром, как только сможет соображать, пусть приходит ко мне в студию. Я разберусь с этим инцидентом.       Рики уже почти ничего не осознавал. Веки налились свинцом, тело не слушалось. Последнее, что он запомнил в эту ночь, — это как Юно, вздыхая, накрыл его одеялом.

***

Тремя часами ранее       Хан откинулся на спинку кресла, уставившись в потолок. В студии царила приятная творческая ночь. На мониторе мерцала незавершенная аранжировка, на столе рядом с клавиатурой валялись исписанные листки с набросками текста. Дебют Youngis прошел успешно — лучше, чем можно было ожидать. Волна облегчения и гордости всё еще перекатывалась где-то внутри. У него получилось. Они с Минхо вытянули этот проект, вложили в него душу.       Но расслабляться было рано. Успешный дебют — это лишь начало. Впереди — первый альбом, тот самый, что определяет, останется группа на плаву или канет в лету. И это был его шанс. Первый полноценный продюсерский проект. Не просто саундтрек к фильму, а целая группа, её звучание, её концепт. Компания, кажется, решила дать ему карт-бланш, несмотря на тень, которую иногда отбрасывало его бунтарское прошлое. Он должен был доказать, что они не ошиблись, доверившись ему.       Ребята из Youngis попались непростые. Талантливые, но упрямые, с характером. Рики, их лидер и ведущий репер, — особенно. Яркий, харизматичный, с огоньком, но и с юношеским максимализмом, граничащим с безрассудством. Контакт устанавливался долго, но, казалось, Хан нашёл нужную струну — баланс между старшим наставником и творческим партнёром.       Эти мысли прервал настойчивый звонок. «Юно. Менеджер». Хан нахмурился. В два часа ночи?       — Да, Хан слушает.       — Господин Хан, тысяча извинений, что беспокою так поздно! — Голос в трубке дрожал. — Рики отпросился поужинать… Он ещё не вернулся. Телефон не отвечает. Я… я побоялся звонить напрямую в компанию. Если руководство узнает… его ведь могут… Вы не могли бы попробовать дозвониться? Мне кажется, вам он ответит.       Хан сдержал вздох. Не сейчас. Не этот ребёнок со своими выкрутасами.       — Хорошо, Юно. Ты правильно сделал, что позвонил мне. Разберёмся.       Вызов Рики принял после третьего гудка. В ответ прозвучало невнятное мычание и грохот музыки на заднем плане. Сердце Хана упало. Он мягко, но настойчиво выяснил адрес, наскоро натянул чёрное худи, надел маску и вызвал такси.       Клуб на окраине был именно таким, каким он его и представлял: душным, тёмным и опасным. Найти Рики среди мельтешащих тел оказалось не сложно — он сидел у барной стойки, безвольно свесив голову, рядом с почти пустым стаканом. Хан без лишних слов взял его под локоть, вывел на холодный воздух и затолкал в машину. Всю дорогу Рики бормотал что-то бессвязное, а Хан молча смотрел в окно, чувствуя, как гнев и разочарование холодным комком подкатывают к горлу. Но следующий шаг был определён не эмоциями, а чётким пониманием его роли: он должен был всё исправить.       «Нашёл. Не ругай. Завтра разберусь сам», — отправил он Юно и, помолившись всем богам, чтобы эта длинная ночь поскорее закончилась, повёл покачивающегося айдола в здание общежития.

***

      Утро у Рики было адским. Голова раскалывалась на части, каждый звук отзывался в висках острым уколом, желудок сводило судорогой. Соседи по комнате, проснувшись, сначала бросились с расспросами, но, увидев его состояние, сжалились и оставили в покое, убравшись на кухню.       К полудню, когда тошнота немного отступила, он наконец выбрался из постели и, пошатываясь, вышел на кухню. На глазах у всех появился Юно. Менеджер молча поставил перед ним тарелку с простой яичницей, стакан воды и таблетку от головной боли. Его лицо было уставшим и серьёзным.       — Парень, — начал он без предисловий, и его обычная дружелюбная нотка куда-то испарилась. — То, что было вчера, я не одобряю. Никак. Но сейчас с этой ситуацией разбираюсь не я.       На этих словах с лица Рики, и без того бледного, схлынули последние краски. Он почувствовал, как холодеют кончики пальцев.       — Господин Хан ждёт тебя на студии. Сразу, как будешь готов, — закончил Юно, и его фраза прозвучала просто, кажется, Рики расслышал даже нотки сожаления.       Все мемберы, притихшие за столом, переглянулись. В их взглядах мелькнуло одинаковое понимание и тревога. Если лидера хочет видеть продюсер, значит, дело плохо. Ведь личные разговоры с недовольным Ханом никогда не проходили легко и без последствий. Любое его неудовольствие било по всем, но сейчас, под ударом был их лидер, и это делало их беспомощными наблюдателями.       Рики на реплику Юно лишь коротко, без сил, махнул рукой — мол, понял. Он молча, почти не чувствуя вкуса, разделался с завтраком, проглотил таблетку, быстро оделся и вышел из общежития. Выбора ему, по сути, не оставили.       Путь до компании Рики проделал на автопилоте, с тяжелым камнем в животе. Мысли крутились вокруг одного: как Хан, человек с таким ярким, почти солнечным образом, способен одной лишь фразой, одним взглядом, опустить тебя так глубоко, что становится стыдно за каждое своё неверное движение, за каждую мимолётную мысль?       Все в группе знали: милый, весёлый, готовый на дурацкие шутки Хан — это только одна его грань. Продюсер будет на их стороне, будет выдумывать для них гениальные концепты и выбивать лучшие условия, но только до тех пор, пока они не нарушат его негласные, но железные правила об уважении и дисциплине. Хан действительно много для них сделал, и ребята отвечали ему искренним уважением. Большую часть времени. Однако была и другая его сторона — беспощадный, требовательный профессионал, не терпящий халатности и панибратства.       С этой его стороной им довелось столкнуться ещё на этапе подготовки к дебюту, и все были тогда потрясены тем, как такой веселый и необязательный человек может в секунду стать тем, кто с легкостью разбирает их двухчасовую отработку на составляющие, указывая на каждый недочёт, каждую фальшивую ноту, каждую неверную линию танца? Недовольный Хан внушал не просто страх, а леденящий, благоговейный ужас. И сейчас Рики шёл на встречу именно с ним.       Студия Хана была его личной вселенной — тесной, творчески заваленной и уютной. За пультом, к удивлению Рики, возился Минхо. Знаменитый танцор сейчас хмуро уставился в монитор со звуковой дорожкой, словно разгадывая сложнейший пазл. Видимо, Хан настолько выдохся, что, отключаясь, просто оставил все как есть, а верный друг, не в силах его разбудить, теперь героически боролся с техникой, пытаясь хоть как-то помочь.       Сам же Хан спал на маленьком диване, сбросив на пол джинсовую куртку и подложив под голову скомканную толстовку. Его сон был тяжёлым, бездыханным — не отдых, а отключка. Вид спящего, вымотанного продюсера, который, как знал Рики, вёл не только их альбом, но и полноценно работал со Stray Kids, вызвал у юноши новый приступ жгучего, тошнотворного стыда.       Минхо, заметив его, без слов ткнул Хана в бок, что-то шепнул и вышел, бросив на Рики взгляд, полный немого осуждения.       Хану потребовалась минута, чтобы прийти в себя. Он сел, провёл руками по лицу, сгоняя остатки сна, и его взгляд, наконец, сфокусировался на стоящем у порога юноше. Взгляд был ясным, холодным и невероятно усталым.       — Присаживайся, — тихо сказал Хан, указывая на стул рядом.       Рики послушно опустился на край, не смея поднять глаз.       — Ты знаешь, что то, что ты устроил прошлой ночью, — абсолютно недопустимо, — начал Хан. Его голос был ровным, но в каждой букве чувствовалась сталь. Рики открыл было рот, чтобы извиниться, но Хан резко поднял руку. — Нет. Сейчас говорю я. Тебе восемнадцать. Ты нарушил закон страны, правила компании и элементарные нормы безопасности. Ты, несовершеннолетний дебютант, пошёл в сомнительный клуб. Чудо, что тебя не сфотографировали, и это не разлетелось по всему интернету. Твоя карьера, карьера твоей группы и моя репутация могли разбиться вдребезги в одну ночь из-за твоего ребяческого поведения. Я в ярости. И я разочарован.       Он встал и начал медленно ходить по комнате, его фигура казалась внезапно огромной в тесном пространстве.       — Мне… правда жаль, сонбэним, — выдохнул Рики, чувствуя, как предательские слёзы подступают к горлу. — Я просто… мы так много работали, я устал, хотел выпустить пар…       — Выпустить пар? — Хан остановился прямо перед ним. — Ты мог поговорить с ребятами, прийти ко мне, в конце концов! Но ты выбрал самый деструктивный, самый тупой путь. Пьянка в подпольном клубе.       — Стой. Как тебя, несовершеннолетнего, вообще пустили в тот балаган? Рики почувствовал, как земля уходит из-под ног. Он отчаянно искал в голове хоть какое-то правдоподобное оправдание, но находил лишь пустоту.       — Ну? — потребовал Хан, и в его тихом тоне было больше угрозы, чем в крике.       — У… у меня есть другое удостоверение, — пробормотал Рики, едва слышно.       — «Другое»? — Хан язвительно поднял бровь. — Показывай. Сейчас же.       Неохотно, дрожащими пальцами, Рики вытащил из кармана джинсов потёртую пластиковую карточку. Хан выхватил её, бегло взглянул на фальшивые данные и с глухим стуком швырнул на стол.       — Прекрасно. Не только пьянка, но и подделка документов. Идеально.       Он снова навис над ним.       — Ты думал только о себе и о своей усталости. А о тех, кто в тебя верит? О членах группы, чьё будущее ты поставил на кон одним своим «желанием отдохнуть»? Ты знаешь, что в твоём контракте чёрным по белому прописан запрет на употребление алкоголя до достижения определённого возраста и без особого разрешения компании? Это не просто рекомендация! Это правило, которое нарушают только те, кто не дорожит своим местом. Один кадр, слитый в сеть — и все над чем мы работали, превратится в прах. Скандал, осуждения, позорный ярлык на всю группу. В нашей индустрии ошибок не прощают.       — И ещё — о Юно ты подумал? — Хан произнёс это с какой-то почти отстранённой чёткостью, будто выкладывал перед ним неопровержимые факты. — Ты вообще понимаешь, что он сделал? По всем правилам, как только он потерял с тобой связь, его прямым долгом было доложить руководству отдела менеджмента. А там уже — протокол, служебное расследование и санкции, которые коснулись бы и тебя, и всей группы. Но он не стал. Он позвонил мне. Поставил на кон собственную репутацию, чтобы дать тебе шанс всё исправить без огласки.       Каждое слово било точно в цель. Рики сжался, пытаясь стать меньше. Слёзы текли по щекам уже бесконтрольно.       — Осознал? — безжалостно спросил Хан, видя эту реакцию. — Хорошо. Тогда переходим к последствиям. Во-первых, на два месяца ты покидаешь общежитие исключительно по официальному расписанию: учёба, тренировки, мероприятия. Любой форс-мажор, любая «срочная» просьба — только через Юно и только с его личного разрешения. Твоя свобода действий закончилась ровно в тот момент, когда ты переступил порог того клуба.       Во-вторых, — он швырнул на колени Рики потрёпанный кнопочный телефон «Нокиа», — раз с коммуникацией проблемы, будешь пользоваться этим. Твой смартфон переходит к Юно на хранение. И поскольку ведение соцсетей — твоя прямая обязанность как айдола, ты будешь приходить к нему каждый раз, когда понадобится что-то опубликовать. Лично. И получать доступ только под его наблюдением. Надеюсь, неудобства научат тебя ценить доверие и ответственность. Пропущенных звонков от меня или сотрудников компании быть не должно.       В-третьих, свободного времени у тебя явно многовато. Добавляем два часа хореографии ежедневно: один — с Ли Ноу, второй — самостоятельная отработка. Он будет оценивать не только твой прогресс, но и твоё отношение. Если у него возникнут хоть малейшие претензии — к лени, к небрежности, к неуважению — он имеет полное право наказать тебя так, как наказал бы я. Не советую проверять. И в-четвёртых, твои вокальные данные…       — Но я репер! — вырвалась у Рики последняя попытка защититься.       — В этой группе поют все, — отрезал Хан. Голос стал тише, но от этого только опаснее. — Каждый день — занятия вокалом. И если хочешь когда-нибудь снова увидеть свои реп-партии в треках, я должен увидеть прогресс. В следующем сингле их не будет. Только вокал. Если дорастёшь.       Казалось, земля уходит из-под ног. Рики беззвучно рыдал, опустив голову. Он был унижен, раздавлен, ему было невыносимо стыдно. Хан выставил напоказ все его слабости, всю его ничтожность.       И тогда прозвучали самые страшные слова.       — А теперь, Рики, наклонись над столом. Пора усвоить, что у безответственных поступков бывают не только абстрактные, но и очень конкретные последствия.       Лёд пробежал по спине, сменившись тошнотворным жаром. Рики замер, сердце застучало где-то в горле. Пункт в контракте о дисциплинарных взысканиях — сухая строчка, которую он когда-то пролистал не читая. Смутные, шепотом пересказываемые истории о том, как в раньше провинившихся трейни… Всё это казалось архаичным пережитком прошлого, чем-то что не может быть правдой, пока не касалось лично его. Он же уже не стажёр. Он дебютировал. Он — взрослый!       — Хан-сонбэним… — голос сорвался в шепот.       — Сейчас, — прозвучало неумолимо. В тоне не было злорадства, только холодная, неизбежная решимость. — Или ты думаешь, что твои слёзы отменяют то, что ты натворил?       На мгновение, на лице Хана мелькнула тень усталого сожаления. Он отчётливо вспомнил себя много лет назад, молодого и дерзкого, и как суровые, но справедливые руки Минхо точно так же останавливали его на пути к безрассудству. Вспомнил ту же смесь страха и стыда. Он ненавидел эту часть работы — быть тем, кто причиняет боль ради порядка.       Но он вздохнул, и тень исчезла, оставив лишь твёрдость.       — Наклоняйся, — повторил он тише, но без права на обжалование.       Дрожащими ногами Рики поднялся, сделал шаг к массивному рабочему столу, заваленному оборудованием. Он медленно, будто движимый чужой волей, наклонился, упираясь ладонями в прохладную деревянную столешницу.       Хан подошёл сзади. Рики зажмурился, слыша, как тот что-то ищет в ящике стола. Послышался лёгкий свист разрезаемого воздуха — и на бёдра обрушился первый удар. Это был не шлепок. Это был резкий, жгучий, удар линейкой из плотной пластмассы. Рики вскрикнул от неожиданности и боли. Вслед за первым тут же пришел второй, третий… Удары сыпались методично, без спешки, но и без передышки. Рики стиснул зубы, пытаясь сдержаться, но с каждым новым ударом в горле вырывалось всё больше стонов. Боль была унизительной, острой, заставляющей забыть обо всём на свете. Осталась только она и голос Хана, звучавший ровно и чётко:       — За безрассудство. За эгоизм. За риск для всей группы. За то, что заставил волноваться тех, кто о тебе заботится.       Линейка приземлялась снова и снова, и Рики наконец перестал сдерживаться, рыдая в полный голос, умоляя остановиться, клянясь, что так больше никогда не будет. Его тело дергалось от каждого удара, попытки съёжиться и увернуться были тут же пресечены железной хваткой на плече.       И вдруг… всё закончилось.       В студии воцарилась тишина, нарушаемая только прерывистыми, захлёбывающимися рыданиями. Он стоял, согнувшись, не в силах пошевелиться, вся его задняя часть пылала. Затем он почувствовал лёгкое прикосновение к спине. Рука Хана легко погладила его спутанные волосы.       — Всё, — тихо сказал Хан. — Всё кончено. Ты молодец.       Его голос снова изменился. В нём не осталось и следа от прежней холодной строгости. Теперь он звучал устало, почти с сочувствием.       Рики не мог пошевелиться, его всё ещё трясло от рыданий и шока. Хан помог ему выпрямиться и медленно, бережно подвёл к дивану.       — Садись.       Рики послушно опустился на край, стараясь перенести весь вес своего тела на спинку. Он не смотрел на Хана, его взгляд был прикован к полу, а плечи всё ещё мелко вздрагивали. Хан сел рядом, тихо обнял его, и в студии на несколько долгих минут воцарилась тишина. Она не была неловкой — она была тяжёлой, насыщенной, но при всем этом спокойной, давая Рики возможность просто дышать, а Хану — убедиться, что острый приступ паники у подопечного прошёл.       — Послушай меня, — наконец заговорил Хан, и в его голосе снова зазвучали знакомые Рики тёплые, живые интонации. Несмотря на усталость, в них не было ни капли былой строгости. — Я наказал тебя не потому, что ненавижу или хочу унизить. Я наказал тебя потому, что ты перешёл черту. И я, как твой продюсер, как человек, отвечающий за тебя и за твою группу, должен был это сделать. Чтобы ты запомнил. Чтобы больше никогда не ставил под удар всё, чего мы с вами добились.       Рики кивнул, не поднимая головы.       — Ты талантливый парень. Но талант без дисциплины — пустой звук. Ты лидер? Значит, ты должен быть примером. Даже когда тяжело.       — Простите… — прошептал Рики, его голос был сиплым от слёз.       — Все в порядке. Инцидент исчерпан. — Хан растрепал его волосы. — Эти два месяца — не просто наказание. Это время подумать, собраться, стать лучше. Сильнее. Я верю, что у тебя получится.       Он помолчал.       — Полежи, приди в себя. Потом тебя отвезут домой. Завтра начинаем с нового листа. Договорились?       Рики снова кивнул. Боль утихала, сменяясь глухой, терпимой ломотой. Но вместе с болью уходила и паническая тяжесть, мучивший его стыд. Его наказали. Строго, неотвратимо, больно. Но в то же время, его не прогнали, ему сказали, что верят в него.       — Договорились, сонбэним, — тихо, но уже твёрже сказал он.       — Хорошо, — Хан встал и вернулся к своему рабочему столу. Разговор был окончен.       Рики сидел, прислушиваясь к тихим щелчкам компьютерной мыши и мерному гудению оборудования. Стыд ещё оставался где-то глубоко внутри, но поверх него уже пробивалось что-то другое — решимость. Тяжёлое, болезненное, но необходимое испытание было позади. Впереди была работа. И шанс всё исправить.