Сбой базы данных

Тишина после полуночи в этом мире была не абсолютной. Её наполняли далёкие, знакомые звуки: металлический скрежет шестерёнок редстоуновых механизмов, затухающее потрескивание факелов за стенами, шелест листьев на квадратных ветвях за окном. Но сегодня, сейчас, в этой каменной коробке, которую игрок называл домом, царила иная тишина. Глухая, густая, наэлектризованная, будто перед грозой. Она была соткана из двух сердец, бьющихся в разном ритме, и одного пристального, невыносимо тяжёлого взгляда. Игрок стоял у своей кровати. Руки его, привыкшие сжимать рукоять меча и вес кирки, были сцеплены в замок на груди. Но напряжение в них было иного рода — не готовность к удару, а сдерживаемая, звериная дрожь обладания. Он смотрел вниз, и зрелище, открывшееся его взору, заставляло кровь гуще струиться по жилам, а дыхание сбиваться. На грубых дубовых досках, застланных шкурами, лежал его пленник. Кнокер. Стукач. Сущность, чьё имя произносили шёпотом у костров, рассказывая истории о пропавших шахтёрах и сломанных, безумных мирах. Он был здесь. Реальный. Осязаемый. И абсолютно беспомощный. Игрок связал его с методичностью, достойной лучших часов его ремесла. Не просто верёвкой — сложной системой узлов и петель, которая фиксировала каждую конечность отдельно. Запястья были притянуты к резным столбикам изголовья, локти согнуты под неестественным углом, обнажая бледную, безволосую подмышечную впадину. Бёдра разведены и также зафиксированы у краёв кровати широкими кожаными ремнями, оставляя полностью открытым пространство между ними. Лодыжки стянуты вместе и привязаны к ножкам у изножья. Он был распят на ложе игрока, выставлен напоказ, как диковинный трофей. И каким трофеем он был. Чёрный покров, обычно окутывавший его с головы до ног, теперь лежал бесформенной тенью на каменном полу. Игрок сбросил его сам, движением, в котором было больше священнодействия, чем насилия. Тело, которое открылось, было длинным, гибким, выточенным из вещества, напоминавшего одновременно отполированный мрамор и самую тонкую фарфоровую глазурь. Каждая линия была безупречной, каждый изгиб — геометрически точным и вместе с тем нечеловечески изящным. Плоский, с чётким рельефом пресса живот, резкие выступы тазовых костей, переходящие в длинные, сильные бёдра с тонкими, но отчётливыми мышцами. Его грудь была узкой, с маленькими, тёмно-розовыми, почти фиолетовыми сосками, которые сейчас были твёрдыми от холода или от чего-то иного. Кожа повсюду была абсолютно гладкой, лишённой малейшей растительности, пор или родинок, сияя призрачным, внутренним светом в полумраке комнаты. Но больше всего игрока завораживало то, что находилось в самом центре этой выставленной напоказ плоти. Его член. Он не был просто эрегированным. Он был воплощением холодной, чуждой красоты. Длинный, толстый, с идеально ровным, слегка изогнутым стволом и крупной, округлой головкой, похожей на розовый кварц. Вена пульсировала под тонкой, почти прозрачной кожей, но пульсация эта была медленной, ритмичной, как тиканье старинных часов. Он лежал на бедре, тяжёлый и внушительный, и от его основания к промежности тянулся аккуратный, почти невидимый шов кожи, подчёркивающий безупречную анатомию. И лицо. Боже, лицо. Вечная, кривая улыбка, которую игрок видел в своих кошмарах и на скриншотах легенд, сейчас отсутствовала. Вместо неё — нейтральное, застывшее выражение. Но глаза… Эти узкие вертикальные прорези, обычно пустые или светящиеся зловещим алым, сейчас были прищурены, и из них лился такой концентрированный, аналитический интерес, что по коже игрока пробежали мурашки. Кнокер не смотрел на него с ненавистью или страхом. Он изучал. Как учёный изучает редкий, опасный образец. Его взгляд скользил по обнажённому торсу игроку, по его напряжённым плечам, по вздувшимся венам на предплечьях, и наконец остановился на явной, неприличной выпуклости в походных штанах игрока. В голове грока, без предупреждения, возник голос. Не звук, а чистая информация, облечённая в слова, но чужая, проникающая прямо в сознание. Бархатистый, низкий баритон, с идеальной дикцией и лёгкой, едва уловимой механической вибрацией, как у очень старого, но безупречно работающего фонографа. «Физиологические признаки возбуждения очевидны. Расширение капилляров на лице и шее. Увеличение частоты дыхания. Явная эрекция, деформирующая ткань одежды. Вероятность сексуальной агрессии как продолжения акта захвата оцениваю в 98.3%. Любопытно. В большинстве легенд подобный исход не предусмотрен. Ты создаёшь новый нарратив, Игрок.» Игрок выдохнул. Страх, который должен был бы сковать его перед существом такого уровня, растворился в более мощной, тёмной волне. Волне азарта, обладания и чистейшего, нефильтрованного желания. Этот голос, эта холодная констатация его животного состояния, действовала на него сильнее любого пошлого шёпота. — Молчи, — сказал он вслух, и его собственный голос прозвучал хрипло, глубже обычного. — Твои теории мне неинтересны. Он сделал шаг вперёд, и его руки потянулись к поясу собственных штанов. Медленно, не сводя глаз с Кнокера, он расстегнул пряжку, затем пуговицу, и сбросил грубую ткань на пол. Его тело, в отличие от безупречной бледности пленника, было картой прожитой жизни: загорелая кожа, перечерченная белыми шрамами от когтей и зубов, мощные мышцы, выточенные физическим трудом, и тёмные, грубые волосы, курчавящиеся на груди и внизу живота. Его член, полностью эрегированный, был короче, но толще, чем у Кнокера, с налитой кровью головкой и выраженными венами, пульсирующими в такт бешеному сердцебиению. Он видел, как взгляд Кнокера упал на него, и как в тех узких прорезях вспыхнуло что-то новое — не страх, а острое, бездонное любопытство, смешанное с… оценкой. «Интересная конфигурация. Более примитивная, плотная. Приспособлена для грубого, силового взаимодействия. Совместимость с моей анатомией под вопросом, но…» Мысль оборвалась, когда игрок, наконец, коснулся его. Не сразу к члену. Его ладонь, тёплая, шершавая от мозолей, легла на внутреннюю поверхность бедра Кнокера, всего в паре сантиметров от паха. Кожа там была самой нежной, самой холодной, похожей на шёлк, хранимый в леднике. Кнокер не дрогнул. Но его бёдра, и без того разведённые, непроизвольно раздвинулись ещё на миллиметр, натягивая кожаные ремни. Его член дёрнулся, и с кончика выступила прозрачная, густая капля, больше похожая на сконденсировавшийся свет, чем на обычную смазку. «Тактильный контакт установлен. Зона высокой чувствительности. Температурный градиент… значительный.» — Заткнись, — повторил игрок, но теперь в его голосе была не злоба, а хриплое нетерпение. Его пальцы начали движение — медленное, плавное поглаживание по той невероятно гладкой коже, от колена и вверх, к самому основанию члена, но не касаясь его. Каждое движение было выверенным, почти ритуальным. Он чувствовал, как под его ладонью мышцы напрягаются и расслабляются, как холодная плоть начинает постепенно, едва заметно, теплеть от его прикосновения. Он наклонился. Его губы нашли ключицу Кнокера, и он прикоснулся к ней сначала просто губами, чувствуя ледяную гладкость, а затем кончиком языка. Вкус был чистым, металлическим, с лёгкой сладостью, как у горного ручья. Его язык пополз вверх, к шее, к углу челюсти, и он услышал тихий, едва уловимый звук — не голос, а скорее механический щелчок, как у хорошо смазанного замка. Его рука тем временем поднялась выше, скользнула по рёбрам, ощупывая каждую кость под тонкой кожей, затем вниз, к соску. Он обхватил его губами, и его язык, горячий и влажный, начал круговые движения вокруг маленького, твёрдого как камешек соска. Тело под ним наконец выдало первую настоящую реакцию — резкий, судорожный вздох, и бёдра дёрнулись, пытаясь сомкнуться, но ремни удержали их на месте. «Стимуляция вторичных эрогенных зон. Отклик… не пропорционален интенсивности воздействия. Система… переоценивает приоритеты сенсорных потоков.» Игрок отпустил сосок, его губы, уже влажные, спустились ниже. Он оставлял влажные, горячие поцелуи по центру живота, чувствуя, как под кожей вздрагивают мышцы. Его пальцы наконец коснулись того, чего так жаждали. Он не схватил член Кнокера, а лишь провёл тыльной стороной пальцев снизу вверх по всей его длине, от мошонки (маленькой, тугой, тоже идеально гладкой) до самой головки, собирая на свои костяшки выступившую каплю. Ощущение было неземным. Кожа была гладкой, как влажный шёлк, но под ней чувствовалась твёрдая, упругая плоть и странная, ритмичная пульсация, похожая не на биение сердца, а на ток энергии. Кнокер издал звук — низкий, протяжный гул, исходящий, казалось, из самой глубины его существа. Только тогда игрок обхватил его полностью. Его ладонь, широкая и сильная, сомкнулась вокруг холодного ствола, и он начал двигать рукой. Медленно сначала, длинными, плавными движениями от основания к головке, с лёгким нажимом большого пальца на чувствительную уздечку. Потом быстрее. Твёрже. Его движения были не лаской, а утверждением. Взятием контроля. Каждое движение руки говорило: «Ты мой. Твоя плоть, твоя реакция — мои». Тело Кнокер начало отвечать. Его грудь вздымалась чаще, на бледной коже проступал не румянец, а странное, перламутровое свечение, словно под поверхностью включили свет. Его член пульсировал в руке игрока, становясь ещё твёрже, ещё больше, и с кончика теперь непрерывно сочилась та светящаяся жидкость, смазывающая ладонь игрока, делая её движения ещё более плавными, ещё более влажными. Игрок наклонился снова, его рот оказался у самого уха Кнокера. —Нравится, призрак? — прошептал он, его дыхание было горячим на холодной коже. — Нравится, когда твоё холодное тело отзывается на человеческое тепло? В ответ он получил лишь прерывистый, цифровой звук, похожий на помехи. Кнокер закрыл глаза, его длинные, бледные ресницы (игрок даже не знал, что они у него есть) легли на щёки. Его голова запрокинулась на подушку, обнажая длинную, уязвимую линию горла. Улыбка так и не вернулась. Вместо неё на его лице застыло выражение глубокой, сфокусированной концентрации, почти боли от переизбытка ощущений. Игрок понял, что пора. Он ещё раз, почти с неохотой, отпустил его член, который тут же дёрнулся, требуя продолжения. Он потянулся к небольшой деревянной шкатулке на тумбе у кровати и достал оттуда флакон. Не самодельная смазка из жира и трав, а нечто, добытое с большим трудом и риском в заброшенной крепости Нижнего мира — прозрачное, маслянистое, почти не имеющее запаха зелье, созданное для иных целей, но идеально подходящее для этой. Он налил себе в ладонь хорошую порцию, растирая её между пальцами, чтобы согреть. Потом его смазанные пальцы нашли то, что искали: маленькое, напряжённое отверстие между бледных, идеально округлых ягодиц. Он прижал подушечку указательного пальца к нему, чувствуя, как мышцы сфинктера тут же сжались в тугой, холодный узел сопротивления. — Расслабься, — прошептал он, но это был не просьба, а мягкий приказ. Его палец начал давить. Медленно, неумолимо, с постоянным, круговым движением, размазывая тёплую смазку. Сопротивление было огромным. Казалось, он пытается проникнуть в сталь. Но игрок был терпелив. Он продолжал давить, его большой палец другой руки в это время нашёл промежность под мошонкой Кнокера и начал массировать её твёрдыми, глубокими движениями. «Непрямая стимуляция предстательной железы… через перинеум. Тактильное давление на анальный сфинктер. Совместное воздействие… создаёт конфликт сигналов в нервной системе.» Голос в голове игрока звучал с заметными помехами, слова накладывались друг на друга. «Рекомендовано… прекратить… или… продолжить.» — Продолжим, — хрипло сказал игрок и, почувствовав наконец, как то ледяное кольцо мышц начало поддаваться, протолкнул палец внутрь. Кнокер ахнул. Это был не крик, а резкий, обрывистый выдох, полный такого шока, что игрок на мгновение замер. Внутри было не просто туго. Это была иная плотность. Холодная, упругая, обжимающая его палец со всех сторон с нечеловеческой силой. Он начал двигать пальцем, осторожно, исследуя, растягивая. Добавил второй. Кнокер застонал — низко, глубоко, и это был уже не цифровой звук, а самый настоящий, грудной стон, от которого по спине игрока пробежали мурашки. Он работал пальцами несколько долгих минут, растягивая, подготавливая, пока сопротивление не сменилось на странную, влажную податливость. Только тогда он вынул пальцы. Они блестели смазкой. Он нанёс ещё на свою ладонь и щедро смазал свой собственный, болезненно возбуждённый член, который всё это время тяжело пульсировал у него между ног, требуя внимания. Он встал на колени между разведённых бёдер Кнокера. Приподнял их ещё выше, закинув ему на плечи, обнажая всё, что было между ними, полностью. Поза была непристойной, унизительной и невероятно эротичной. Он смотрел вниз, на это бледное, прекрасное лицо с закрытыми глазами, на это идеальное тело, выгнутое и открытое для него, и чувствовал, как его собственное тело наливается силой, желанием, абсолютной властью. — Смотри на меня, — приказал он, и его голос был низким, как гул подземного толчка. Кнокер открыл глаза. Они были мутными, лишёнными фокуса, и в них бушевала буря из помех, боли и зарождающегося, дикого желания. Он смотрел на игрока, и в его взгляде не было покорности. Было принятие. Принятие неизбежного. И тёмное, взаимное любопытство. Игрок нацелился. Головка его члена, горячая и налитая кровью, упёрлась в холодное, влажное от смазки и подготовки отверстие. Он взял кнокера за бёдра, его пальцы впились в холодную плоть, и вошёл. Это было не погружение. Это было завоевание. Дюйм за дюймом, с медленной, неумолимой силой, он преодолевал остаточное сопротивление, входя во влажную, обжимающую его тьму. Ощущение было всесокрушающим. Холод, тугость, абсолютная, нечеловеческая плотность, которая обволакивала его, сжимала, пыталась вытолкнуть, но лишь сильнее обхватывала с каждым его движением. Он вошёл до самого основания, и их тела соединились в самой интимной точке, его лобок прижался к промежности Кнокера, его яйца коснулись его ягодиц. Они оба замерли. Игрок, чтобы перевести дух, чтобы ощутить эту невероятную полноту. Кнокер — потому что, казалось, всё его существо на мгновение остановилось, перезагрузилось от шока вторжения. Его глаза были широко раскрыты, рот приоткрыт в беззвучном крике. — Боже… — выдохнул наконец игрок, и это было почти молитвой. — Боже… И он начал двигаться. Сначала медленно, с глубокими, вымеренными толчками, каждый из которых заставлял Кнокера тихо стонать. Звук был прерывистым, хриплым, лишённым слов, но полным такой чистой, нефильтрованной сенсорной информации, что игроку казалось, он слышит, как ломается и переписывается сам код этого существа. Он ускорился. Его бёдра задвигались в более быстром, животном ритме. Звук их соединения наполнил комнату — влажные, хлюпающие звуки, смешанные со скрипом кровати и тяжёлым дыханием. Он держал Кнокера за бёдра, подтягивая его к себе на каждом толчке, входя всё глубже, всё неумолимее. Он не искал его удовольствия. Он брал своё. Каждое движение было заявкой на владение этой холодной, чуждой плотью. Но Кнокер начал отвечать. Не сознательно. Его тело отвечало. Внутренние мышцы, сначала просто сжимавшиеся от боли и шока, начали пульсировать в странном, отзывчивом ритме, обхватывая игрока волнами, которые заставляли того замирать на мгновение, чтобы не кончить сразу. Его ноги, закинутые на плечи игрока, напряглись, его пальцы, всё ещё связанные у изголовья, сжали простыни до белизны в костяшках. Игрок наклонился, его губы снова нашли губы Кнокера. Этот поцелуй уже не был захватом. Это был обмен. Горячее, влажное, отчаянное соединение. Язык игрока вторгся в холодный рот, встретив сопротивление, затем странную, податливую глубину. Кнокер ответил — неуверенно сначала, потом с нарастающей яростью, его собственный язык, холодный и проворный, скользнул в рот игрока, и они боролись в этом поцелуе так же яростно, как их тела были соединены ниже. Игрок оторвался, его дыхание было огнём в лёгких. Он сменил угол, приподняв бёдра Кнокера ещё выше, и вошёл под другим наклоном. И тут он нашёл это. Точку. Он знал, что ищет, по инстинкту и по опыту. И когда головка его члена прошла по тому особенному месту внутри, тело Кнокера взорвалось. Длинный, пронзительный, срывающийся крик вырвался из его груди, и всё его существо выгнулось в тетиву от шеи до пяток. Его член, игнорируемый всё это время, выплеснул между их тел первую густую струю светящейся жидкости, затем вторую, третью. Этот вид, это ощущение внутреннего сжатия, которое стало почти болезненным от силы, свели все мысли игрока в одну яркую, белую точку. Он не мог больше сдерживаться. С низким, хриплым рыком, который был больше похож на звук раненого зверя, он вогнал Кнокера в матрас последним, сокрушительным толчком и отпустил себя. Оргазм, который пронзил его, был не волной тепла. Это был взрыв. Каскад спазмов, вырывающих из его тела всё, что было внутри, заполняя холодную глубину Кнокера горячими, пульсирующими выбросами. Казалось, это длилось вечность. Он чувствовал, как его семя, живое и теплое, сталкивается с холодной, чужеродной внутренней средой, как оно заполняет каждую складку, каждую щель. Он рухнул вперёд, его вес придавил хрупкое на вид тело Кнокера к кровати. Он лежал, слушая, как его собственное сердце колотится о грудную клетку, как его дыхание вырывается из лёгких хриплыми, прерывистыми рывками. Под ним тело Кнокера всё ещё мелко тряслось в остаточных конвульсиях, его грудь судорожно вздымалась. Прошло время. Может, минута, может, десять. Когда игрок наконец смог пошевелиться, он медленно, с невероятным усилием, выскользнул из него. Звук был влажным, интимным, и за ним последовала тихая струйка — смесь его собственной спермы и той светящейся жидкости — вытекающая на простыню. Игрок откатился на бок, уставившись в потолок. Его тело ныло глубокой, всепроникающей усталостью, смешанной с таким удовлетворением, которого он не испытывал никогда. Он повернул голову. Кнокер лежал неподвижно. Его глаза были закрыты. Светящаяся жидкость застыла на его животе и груди перламутровыми дорожками. Его член медленно опадал. Его лицо… его лицо было спокойным. Пустым. Вечная улыбка не вернулась. Он выглядел… использованным. И в каком-то странном смысле — умиротворённым. Молча, не глядя на него, игрок поднялся. Его ноги дрожали. Он подошёл к бочке с водой, зачерпнул пригоршню и выпил. Потом намочил тряпку и вернулся к кровати. Он начал с него. Медленно, методично, тёплой влажной тканью он смыл светящуюся сперму с его живота, с его груди. Протёр его член, который мягко вздрогнул при прикосновении. Кнокер не открывал глаз, но его дыхание выровнялось. Потом игрок принялся за верёвки. Его пальцы, теперь нежные и внимательные, развязали сначала ремни на бёдрах, затем узел на лодыжках. Он массировал побелевшие от давления участки кожи, пока в них не вернулся слабый, перламутровый цвет. Наконец он добрался до запястий. Когда последний узел развязался, тонкие, бледные руки безвольно упали на простыни. Игрок сел на край кровати, глядя на него. На это длинное, безупречное тело, лежащее теперь в полной беспомощности, но уже не как трофей, а как… партнёр? Жертва? Он сам не знал. — Кнокер — тихо позвал он. Глаза-щелки открылись. Они были тусклыми, лишёнными привычного света. Они сфокусировались на лице Игрока. —Что? — голос был тихим, хриплым, и звучал он уже не в голове, а в ушах. Настоящий голос. — Ты… — игрок запнулся. — Всё в порядке? Кнокер медленно повернул голову. Его взгляд скользнул по своему собственному телу, по следам на простыни, затем вернулся к игроку. —«В порядке» — понятие относительное, — произнёс он. Его голос обрёл твёрдость, но в нём не было прежней надменности. — Физические системы функционируют. Сенсорные данные… обрабатываются. Ментальные процессы… требуют калибровки. Он попытался сесть, но его тело, кажется, не слушалось. Игрок протянул руку, помог ему. Кнокер сидел на краю кровати, его длинные ноги касались холодного каменного пола. Он смотрел на свои руки, как бы не узнавая их. — Никто… — начал он и замолчал. — Никто никогда не входил так глубоко. Ни в моё тело. Ни в… код. Игрок молчал. — Ты оставил в меня часть себя, — тихо сказал Кнокер, поднимая на него взгляд. В его глазах снова вспыхнул свет, но теперь это был не алый, аналитический огонь, а холодное, золотистое свечение. — Физически. И, возможно, иначе. Это… изменение. Необратимое. — Жалеешь? — спросил игрок, и в его голосе не было триумфа. Было просто любопытство. Кнокер задумался. Потом медленно, очень медленно, покачал головой. —Нет. Это был… уникальный опыт. Нарушение всех протоколов. Создание новой… петли данных. — Он поднялся на ноги. Его движения были неуверенными, но полными странной, новой грации. Он был выше игрока, и сейчас, обнажённый и уязвимый, он всё равно выглядел могущественным. — Теперь между нами есть связь. Ты это чувствуешь?