Под масками скрываемся мы

Буря только улеглась и в воздухе повисла звенящая тишина, прерываемая лишь тяжёлым дыханием его спутников и далёким треском осыпающихся камней. Странник же не сводил взгляда с далёкой фигуры, безвольно распластавшейся на обломках и без того испещренных трещинами, руин. Маска на лице была разбита на осколки, открывая вид на глаза. До ужаса знакомые красные глаза, всегда казавшиеся ему невероятного притягательными. Не из-за цвета, а из-за бездонного, ненасытного интеллекта. В груди у Странника что-то сжалось и тяжело осело в его искусственных лёгких. Если бы у него было сердце, он бы сказал, что это оно. С последней настоящей их встречи прошло почти два года. Жалкий момент в вечности для них обоих. Однако, взгляд доктора не выражал почти ничего, кроме слабого интереса и усталого принятия и... любопытства. Кукла уверенными, но полными скрытого предательского волнения шагами приблизился к мужчине, наконец завладев его вниманием полностью. От чего его заполонила тоска с примесью... чего? Жалости к тому, кто всегда презирал это чувство? Желания вернуть те невозможные столетия? Или горького прощания с единственным, кто видел в нём не просто артефакт или грешника, а сложный, достойный изучения феномен? Он не знал. — Дотторе, давно не виделись. Привычное приветствие прозвучало особенно пусто и плоско, на фоне полных разрухи и хаоса руин. — Хм, мне кажется я бы запомнил такое существо как ты. Существо... Не человек, а существо и объект. Доктор был как всегда точен в своих определениях даже сейчас. Это жгло по-новому. — Я бы многое хотел сказать, но предпочитаю ту версию тебя, что помнит. — прошептал Странник, опускаясь на колени рядом, игнорируя острые обломки. Боль была чем-то знакомым, почти успокаивающим. Странник достал прекрасный бутон, чьи хрупкие лепестки были голубовато фиолетового цвета. Буэр спрашивала уверен ли он, и ответ был да. Для него это всегда было да. Почувствовав мощную дендро энергию смешанную с чем-то непостижимым его спутники наконец обратили на него внимание. Благо Путешественник убедил их не вмешиваться. — Сила Дендро Архонта, удивительно, — мужчина с трудом повернул голову — и что же ты хочешь мне показать, Странник? Рука куклы замерла в сантиметре от мягкой щеки доктора. Он знал его прозвище? Странник заставил себя сохранить лицо. Однако, осознание того, что даже лишенный памяти Дотторе интересовался им приятно согревало изнутри. Одно движение и его прохладная рука соприкоснулась с на удивление теплой кожей, что для него самого было до боли привычным. Сколько раз он чувствовал этот контраст - холод своего механического тела и тепло человеческого, которое Дотторе так яростно отрицал, но которое всегда было в нём самом. Взгляд мужчины уставился в пустоту, казалось сейчас он получил невероятное озарение. Его губы дрогнули. — Скара... Доктор выдохнул это имя как молитву, не свойственную величайшему еретику. Это было практически признанием. Не наигранно ласковое обращение перед тем как разобрать его тело на части, не полное злобы шипение после очередной ссоры, не равнодушное для совместной работы, не полное научного энтузиазма к безликому объекту. Это было самое близкое к принятию его целиком и полностью, что он когда-либо слышал. А Скарамучча было первым именем которое он заслужил, которое было признанием его силы, заслуг и значимости. Странник до сих пор сожалел о его потере, о невозможности носить его после отречения. — Или тебя теперь зовут по-другому? Вопрос Дотторе не был праздным интересом. — Кинцуги... Можешь звать меня так. Кинцуги, ирония этого имени была ощутимой, читаемой и пугающе точной. Техника починки поломанных фарфоровых вещей не сокрытием трещин и сколов, а их демонстрацией и преображением с помощью золота. — Хм, подходящее имя для моего величайшего эксперимента, который в конце концов потерпел провал. — констатировал Дотторе, и в его глазах мелькнул отблеск чего-то, что могло бы быть сожалением, если бы он вообще был на такое способен. Провал. Странник всегда был чьим-то провалом. Его создательница бросившая его, слабую безымянную куклу, обрекая на вечный сон в пустом храме. Для его первой семьи, верой в отвратительную клевету. Для его друга, своим непониманием смертности обычных людей. И даже для Дотторе... он оказался недостаточно прочным, недостаточно послушным, слишком человечным в своей боли. — Только не говори, что собираешься плакать? Ты же знаешь, я не умею с этим разбираться. — слабая усмешка тронула окровавленные губы доктора. Странник мог бы поспорить. Несмотря на жестокость экспериментов, боль всегда была побочным продуктом, а не самоцелью. Что было даже в каком-то извращенном смысле заботливо. И несмотря на всю его ненависть к Дотторе, эксперименты и боль не были причиной для нее. Странник считал и будет считать их стоящей ценной для силы, знаний и... Близких значимых моментов с этим мужчиной. Они провели вместе несколько столетий. Дотторе знал о Скарамучче всё, от устройстве механического тела, замаскированного под обычного человека, до каждого паттерна его мыслительного процесса. А Странник всегда считал его человеком, каким тот и был, несмотря на отрицание той самой человечности окружающими. Ведь человечность для него это не только доброта, сострадание и эмпатия. Это жестокость, одержимость и равнодушие. И в его собственных глазах это было прекрасно. — Вот оно что... А я всё гадал чего мне не хватало. — Мне тоже... — вырвалось у Странника шёпотом. Их тихие вечера когда можно было просто смотреть на метель из окна спальни доктора. Невероятно мягкую и шелковистую ткань на кровати сохраняющую тепло тела рядом. Его уверенные ладонях на талии, пробирающие нутро до дрожи от редких ласковых прикосновений. Или азарт битвы, где хватало полу взгляда, микродвижения тела чтобы создать неповторимую синергию, вызывая животный ужас и завораживая даже самых стойких врагов. Или лёгкую искусственную дрёму, когда тело, пропитанное скверной самых глубин бездны, могло расслабиться, а разум уйти в небытие. И единственное, что связывает с реальностью - это механически точные монотонные движения пальцев, инструментов и щеток в сочленениях суставов. Это были единственные моменты, когда Скарамучча мог по-настоящему отключиться. А может даже ленивые завтраки, после всех сложностей и недосказанностей вечеров и ночей. Черный кофе для Скарамуччи и с молоком и тремя ложками сахара для Дотторе, которое хотелось вылить в унитаз. Но кукла всё равно готовила эти дурацкие вафли с малиновым вареньем, ворча и пыхтя от мнимого раздражения. Всё это даже не омрачалось тем, что его всегда использовали. Всё это было настоящим. И всё это было отравлено одним чудовищным знанием, что путь его страданий был проложен руками этого человека. Как отделить правду от лжи, когда они сплетены в один тугой узел? — Скажи, если бы ты мог начать всё сначала, как бы ты поступил? — спросил Кинцуги, уже зная ответ, но нуждаясь услышать его снова, здесь и сейчас. — Сентиментален как всегда, Скара. — Дотторе закрыл глаза на мгновение. — Я бы ничего не изменил. Ответ, одновременно ранящий, и приносящий горькое утешение. Потому что он означал да, я выбрал бы тебя снова. Да, наши столетия были ценны. Да, даже этот конец - часть данных. В нём не было отрицания их общей истории. — Однако, я бы выбрал не умирать здесь. — добавил доктор уже совсем тихо, и в его голосе впервые прозвучала тень досады не на смерть, а на неидеальные условия её проведения. На краткий миг безумное, стремительное желание охватило его. Схватить это безвольное тело, умчаться прочь, найти убежище, попытаться… что? Спасти? Невозможно. Исправить? Бессмысленно. Но... Но Кинцуги уже сделал свой выбор. Тогда когда решил исчезнуть из мира. Тогда когда решил вспомнить всё. Тогда когда решил попытаться искупить то, что исправить невозможно. — Прощай, Дотторе... — Прощай, моё самое... величайшее творение... Голос окончательно затих, превратившись в лёгкий выдох. Яркие красные глаза потухли, потеряв последний проблеск осознанности, уставившись в небеса, уже очищающиеся от туч. Но тепло... Последнее тепло Кинцуги забрал, склонившись над умиротворенным лицом. Его до боли знакомые губы, оставили на Кинцуги каплю тепла, чтобы тут же исчезнуть с порывом ветра. И лишь серёжка была последним и единственным физическим, за исключением собственного тела Кинцуги, напоминанием их связи.