five minutes, twenty three seconds

— Камиширо! — чуть не ревёт Цукаса, захлопывая дверь гримёрки и разворачиваясь на каблуках. Грудь тяжело вздымается — они едва не бежали весь путь до сюда — а глаза яростно впиваются в фигуру напротив. — Что, скажи мне на милость, это было? А тому, кажется, вообще по барабану. Уголки губ трогает невинная улыбка, пока брови жалостливо сходятся к переносице. — Ты о чём, Цукаса-кун? — как ни в чём не бывало уточняет он. Как издевается, честное слово. Тенма раздражённо ведёт плечами и в несколько шагов пересекает разделяющее их расстояние, останавливаясь совсем рядом. Правда, чтобы злиться на человека, порядком выше тебя, приходится неудобно вскидывать голову и выглядеть при этом жалко, но в Цукасе сейчас столько невысказанной фрустрации, злости и, чёрт с ним, возбуждения, что контролировать себя уже не получается. Указательный палец в обвинительном жесте упирается прямиком в грудь Руи, и улыбка на губах того становится только шире. — Ты сам прекрасно знаешь, о чём я, — шипит, сузив глаза и пытаясь доходчиво донести свою мысль. — Что ты устроил на сцене? — О-о, ты о маленькой вольности в нашем сценарии? — Вольности? Маленькой? Ему нужно поставить памятник. За терпение. И за то, что каждый божий день ему приходится терпеть новые выходки Камиширо. Эта, правда, выскочила совершенно на другой уровень. Даже по меркам изобретательности режиссёра. — А для чего, ты думал, я протянул тебе руку? — А тот, побрал бы его хоть кто-нибудь, продолжает ломать комедию и наигранно хлопать ресницами. Цукаса уже давно на его игру не покупается: ни о чём Руи не сожалел и сожалеть не собирается, сколько ни ругай. И, как бы печально это ни было, Тенме тоже нужно выпустить пар. — Цукаса-кун, ты совершенно несправедлив ко мне. — Я-то несправедлив? И в чём же? — подперев кулаками бока, интересуется парень. Стоят они непозволительно близко для такой ссоры, оба это понимают. И ни один не торопится сделать заветный шаг назад и разрушить воцарившуюся вокруг атмосферу. — Ты ведь протянул мне руку в ответ. И та-а-ак на меня посмотрел, — в голос проскальзывают мурчаще-лукавые нотки, — уверен, что камеры не заметили, как наш дорогой ведущий актёр краснеет? — Ты!.. — Цукаса спотыкается о собственные слова и прожигает Камиширо взглядом. — Этого больше не повторится! — М-м? Чего именно? — Никаких прикосновений, пока ты, Камиширо, не научишься вести себя подобающе. На сцене и в жизни. — Совсем никаких? — Совсем. — Даже если я протяну тебе руку? — Даже если протянешь руку. Цукаса показательно отстраняется и скрещивает руки на груди, всем своим видом строя недотрогу. Для большего эффекта отворачивается и уже возносит немую молитву: лишь бы его парень не обратил ситуацию в свою пользу. — Цукаса-кун? — Я всё тебе сказал, — бурчит тот в ответ. — Даже если я тебя обниму? — раздаётся за самой спиной. По позвоночнику пробегает холодок. — Я не буду обнимать тебя в ответ! Сказал же, что!.. Остаток фразы повисает в воздухе, когда чужое тело наваливается на его, перенося практически весь вес на плечи. Тенма пыхтит от натуги и чудом удерживает равновесие, параллельно ощущая, как руки его парня, мозолистые и загрубевшие, обвивают талию. Подбородок привычно, почти собственнически приземляется на ложбинку между плечом и шеей. Ушную раковину опаляет дыхание вместе со словами: — Даже так? Цукаса сглатывает — так громко, что уверен, Руи уже и так всё понял. Парень отводит взгляд в сторону, мимолётом ловя их отражение в зеркале, и возводит глаза к потолку. Начинает мысленно считать до десяти, чтобы успокоиться. Помогает слабо. — Д-даже так. — О-о? — вновь тянет Камиширо странным, непонятным голосом. От этого ещё страшнее. Рука скользит чуть выше, задевая пуговицы сценического костюма, и останавливается в районе груди. — Р-Руи, — снова пробует он с бесконтрольной дрожью в голосе. Ситуация буквально вылетает из-под его контроля. — Знаю, никаких прикосновений. Тебе и не нужно ничего делать. Уточнений же не было, — тихо смеётся режиссёр, — что именно мне нельзя тебя трогать. А ты стой-стой, кто тебе запрещает? Цукаса прекрасно знает, что всё это можно остановить одним лишь словом — но сказать ничего не может. Не хочет. А потому так и замирает в глупой позе, старательно делая вид, что ему это не нравится вопреки реакциям тела. И даже когда рука поднимается чуть выше, а пальцы мягко обхватывают подбородок и надавливают, заставляя повернуть голову вбок. Даже когда его губ касаются губы Руи, сухие и солёные после концерта, он терпит. …ну да, немного подаётся вперёд. Ну да, приоткрывает рот и закрывает глаза, упиваясь поцелуем. Это же не считается, он его не трогает! — Цукаса-кун, — выдыхает Руи в самые губы. Одного этого шёпота достаточно, чтобы отправить Цукасу Тенму к жемчужным воротам. Он с трудом разлепляет глаза и одуренно смотрит на режиссёра. На его припухшие губы и лёгкий румянец на щеках. О чём они там говорили? Он уже и не помнит. О выступлении, кажется?.. Руи снова приникает к его губам, и уже в этот раз Цукаса наконец разворачивается и подхватывает темп. Не позволяет целовать себя так, как угодно одному лишь Камиширо. Одна рука ложится ему на щеку, перебирая длинную прядь, вторая опускается на поясницу и притягивает Руи ещё ближе, насколько это возможно. Он мнёт и кусает чужие губы, встреченный смешками и тихими стонами. Гримёрку заполняет лишь влажный звук и шелест ткани — где-то на закромке сознания появляется здравая мысль: хорошо, что дверь он закрыл на замок. Оторвавшись от чужих губ, Цукаса спускается чуть ниже, скользнув вдоль линии челюсти и припав к шее. Как вдруг… Руи упирается руками ему в грудь и чуть отталкивает от себя. Запыхавшийся, румяный, но чертовски довольный. Цукаса смотрит на него почти обалдело. Хочется, конечно, верить, что это он так классно целуется, да только дурное предчувствие подсказывает иначе. — Пять минут, двадцать три секунды, — победным, чуть хриплым голосом объявляет Руи, взирая сверху вниз. Подушечка большого пальца ложится поверх припухшей, искусанной губы. — …что? — сипит Тенма в ответ, всё ещё с трудом отдавая себе отчёт в происходящем. Мысленно он до сих пор целуется с парнем, и какая-то часть мозга требовательно просит вернуться к этому времяпровождению, не растрачиваясь на пустые разговоры. — Ты продержался ровно пять минут и двадцать три секунды. Абсолютный антирекорд! В голове наконец кликает, и Цукаса вспоминает, что предшествовало их поцелую. Весь настрой как ветром сдувает. — Ты!.. — не до конца веря в это, восклицает Тенма с искренним возмущением. — Пока мы целовались, ты время считал?! Сколько я смогу тебя не трогать?! Ты с ума сошёл?! — Цукаса-кун, не кричи так, пожалуйста. Нас услышат, — примирительно вскидывает руки в воздух режиссёр. — Так благодаря твоей выходке все и так всё знают! — Он растирает переносицу большим и указательным пальцами и одаривает Руи раздраженным взглядом. — Как-то это не сильно волновало тебя тогда. — И не волнует до сих пор, — пожимает плечами Камиширо и вновь сокращает дистанцию. На этот раз Цукаса готов к любому его подлому выпаду. — Но поцелуи с тобой — дело другое. Они не для чужих глаз. — Какой же ты… — пыхтит Тенма и подступает ближе, сдавливая Камиширо в почти медвежьих объятиях. Сверху раздается сдавленный ох — да ничего, потерпит. — Невыносимый. — За это ты меня и любишь, м-м? Руи обнимает в ответ, пристраивая подбородок на светлой макушке. Цукаса прикрывает глаза и понимает, что злиться совершенно не получается. Битву он пускай и проиграл, но общая картина его более чем устраивает. — Люблю, — тихо шепчет он и вздыхает, чувствуя, как Руи целует его в висок, чуть сместившись вниз. — На свою голову.