Ключ

Дюстерайх — страна древняя и величественная, простирающаяся от туманных лесов до чёрных гор. Некогда в ней в мире жили люди, эльфы, оборотни и вампиры. Но мир не выдержал тяжести амбиций. Те, кто жаждал власти, подняли руку на сограждан — и теперь королевство держится на тишине, страхе и крови. Во главе его стоит род Блуткроне — бессмертные, жестокие, не знающие милосердия.

***

      Вечер опустился на землю, мягко обволакивая пространство. Погода сегодня благоволила: было на удивление тихо, и воздух проскальзывал по коже, словно мягкий бархат. Солнце только недавно спряталось за деревьями, и на уютное поместье опустился сумрак — не жуткий, как обычно, а по-особенному приятный, даже уютный. Возможно, так казалось из-за того, что внутри дома царило редкое оживление.       Горничные бегали между комнатами, возвращаясь с новыми блюдами и напитками. За ними, как тень, следовал взрослый, достаточно пожилой мужчина — месье Уильям, который всё это время давал указания, которым с невероятной скоростью повиновались служанки, мгновенно расставляя блюда по своим местам. Благодаря этой суете работа была завершена быстро, и вскоре за столом собралась семья Эберарт.       Во главе сидел Леонхард фон Эберарт — мужчина средних лет, среднего телосложения, очень привлекательный для своего возраста. Его чёрные, смолистые волосы, густые и коротко подстриженные, были аккуратно прилизаны. Кожа — достаточно бледная, с морщинами, выдававшими возраст, но из-за такого контраста его тёмные, почти чёрные глаза, подобные вороньим крыльям, особенно выделялись и чаще заостряли на себе внимание. Он был одет в хороший костюм тёмно-голубого цвета, ткань которого была безупречно выглажена — комплимент горничным, трудившимся над ней каждое утро. Вероятно, это было связано с тем, что Леонхард — врач, и к стерильности и чистоте своей одежды он относился с особой придирчивостью.       Он сидел в расслабленной позе, несмотря на то, что перед ним уже стояли блюда, делая вид, будто их не замечает, и продолжал общение со своей дочерью. — Я же говорила, что он опоздает, — шутливо, но с нотками язвительности произнесла Амалия — Удивительно, как рыцарь может быть таким бестактным.   Она последний раз печально взглянула на блюдо перед собой и тут же откинула голову назад, издав тяжёлый выдох. — Амалия, мы не знаем всех обстоятельств, — проговорил мужчина, сделав паузу, чтобы вдохнуть — Поэтому, пока он не прибудет, мы не начнём.   Он вновь вздохнул, и его рука упала на стол, проскальзывая ладонью по ткани, будто смахивая невидимую пыль — привычный жест педанта.       Девушка тоже расслабилась на стуле, всем видом выражая лёгкое недовольство от долгого ожидания. Самое неприятное в мире чувство — ожидание: такое долгое и тянущееся, словно маленький ручеёк, который, будто бесконечный механизм, имеет начало, а вот конца словно бы и не существует.       Внезапно тишину прервала красивая женщина, сидевшая рядом с ней. Она была такой воздушной и нежной, как фарфоровая кукла, и выглядела намного моложе и красивее своего возраста — настолько, что даже молодые кавалеры не могли удержаться от восхищённых взглядов, а её муж, сколько бы ни притворялся равнодушным, всегда слегка хмурился в ответ. Её густые каштановые волосы были собраны в изысканную причёску наподобие куля, усыпанную драгоценными камнями. Светло-бежевая кожа была настолько ровной, что даже пудра ложилась на неё с такой аккуратностью, будто её вовсе не было.       Нежный взгляд её зелёных глаз упал сначала на мужа, а затем на дочь. В нём читалась лёгкая насмешливость над этой ситуацией: двое людей явно боролись со своим желанием поужинать, стараясь не поругаться из-за ожидания.       На ней было платье глубокого, почти чёрного синего цвета, словно цвет неба перед рассветом, когда тьма ещё не отступила, но уже начинает трепетать.        Ткань — тяжёлая шелковая бархатка, поглощающая свет, будто впитывая его в себя. Но при свечах она вспыхивала золотом. По всему платью шла вышивка из золотой нити: не просто узоры, а живые растения, будто выросшие из самой ткани — розы с колючими стеблями, листья, обвивающие подол, вьющиеся лианы, что спускались по рукавам, словно платье было соткано из Древнего Леса.       Вырез — глубокий, но закрытый кружевом, напоминающим паутину, переплетённую с золотыми нитями. Оно обрамляло шею, как ожерелье из теней, а на груди — узкий пояс, завязанный в узел, будто замок, который никто не имеет права открыть.       Рукава — широкие, полупрозрачные, будто крылья ночного мотылька, сквозь которые виднелись тонкие запястья. На манжетах — те же розы, только крупнее, как будто готовые распуститься… или уколоть.       Её наряды были гордостью дома Эберарт. Несмотря на то, что их семья не была особенно богатой, глава дома настолько любил свою жену, что всегда находил для неё самые красивые платья и редкие украшения, которые Элис надевала даже на семейный ужин или дневную прогулку по саду. Женщина всегда выглядела изысканно и красиво — ведь для благородной дамы это было важно. — Я чувствую, он скоро придёт, — произнесла она мягко, глядя на дочь. — Проявите терпение.   Амалия в ответ лишь саркастично вздохнула. Спорить с матерью было бесполезно. Оставалось только ждать.       Дочь Эберарт — Амалия фон Эберарт — была тоже достаточно красивой юной дамой. Её длинные чёрные волосы, волнистые, спадали до бёдер, подобно самой тёмной ночи, спустившейся, чтобы поглотить всё в свои владения и спрятать что-то важное в своём объятии. Хорошая наследственность дала ей светлую, чистую кожу, как у родителей, а глаза ярко светились светло-голубым светом, подобно небу после долгого ливня — такому чистому и долгожданному. Небольшого роста, с тонкой фигурой, на которой хорошо сидело платье, оно, в отличие от роскошных нарядов родителей, было достаточно простым: не блестело, не шуршало шёлком и не тянуло к себе взгляд. Сшитое из плотной льняной ткани тёплого бежевого оттенка, оно явно служило не для балов, а для прогулок и сбора трав.       Рукава — длинные, слегка потёртые у запястий, ворот — скромный, без кружев.       На груди — пара мелких карманов, зашитых почти незаметно, будто для сухих цветов или семян. А на подоле — лёгкие пятна земли и следы от травы: она явно вышла из леса лишь за час до ужина.        Ей тоже нравились красивые наряды, и иногда она примеряла новые, которые привозил отец, но, вопреки всему, её любовь к саду не позволяла делать это часто.       Двери распахнулись — и вместе с ними в зал ворвалась атмосфера непослушного веселья.       В комнату вошёл старший сын — Зак Эберарт. Это был рослый мужчина, крепкого телосложения, он очень быстро проходил по комнате, будто немного вприпрыжку. Внешне он был копией матери: каштановые волосы, слегка волнистые, спадали на лицо, и свет, попадающий на них, заставлял их переливаться рыжеватым цветом, подобно камину, стоявшему у них дома. Острый подбородок украшал шрам, оставшийся после очередной тренировки, — напоминание о непростой участи молодого человека. Глаза тоже были копией материнских: изумрудный, хитрый взгляд обращался ко всем присутствующим, заострившись на юной девушке, уже предвкушая, как сделать ей пакость.       На нём была официальная форма рыцаря — не доспехи, а парадный мундир: тёмно-зелёный суконный камзол с золотой вышивкой по швам, отсылающей к гербу королевства; белоснежная рубашка с кружевными манжетами; перевязь через плечо с гербом Дюстерайха — серебряная корона над клыками. Всё было безупречно чистым, но слегка помятым — будто он бежал, а не шёл.       Он очень бодро прошёл к столу и, прежде чем сесть рядом с Амалией, его рука упала на её волосы и очень быстрым движением взъерошила их, сделав ещё более волнистыми. — Эй! — недовольно вскрикнула она, кидая на него взгляд. — Ты что, совсем без рук хочешь остаться?! — Прости, прости! — Зак поднял руки, как пленник, но глаза смеялись. — Честно! Я просто проверял — никакая птица не устроила здесь гнездо? Вон, даже листья в волосах!   Он тыкал пальцем, притворно изумлённый, уже не сдерживая смеха. — Вот ты гад… — начала она, пытаясь привести волосы в порядок. — Зак, — раздался спокойный, но стальной голос со стороны во главе стола. Отец слегка откашлялся, прикрыв рот кулаком — не от недомогания, а как сигнал: «Хватит».   Он знал: если сейчас не остановить их, они будут поддразнивать друг друга до полуночи. И каждый будет считать, что победил. — Ты опоздал, — сказал Леонхард. — Прошу тебя объясниться.       Мгновенно — всё изменилось.   Улыбка Зака испарилась, как роса под солнцем. Плечи выпрямились, взгляд стал ясным, холодным, профессиональным. — Простите, отец, — ответил он, уже без малейшей шутливости в голосе — На тренировке один из новобранцев получил серьёзное увечье. Пришлось лично проследить, чтобы его доставили к лекарю.   Тон был точный, сжатый, без эмоций. Это был не сын — это был командир, делающий доклад. — Боже милосердный! — воскликнула Элис, рука сама потянулась к сердцу. — Надеюсь, всё не так серьёзно?      Зак лишь взглянул на неё — и в этом взгляде было всё: усталость, вина, невозможность сказать «всё в порядке».                   

***

      Раннее утро. Над плацем у королевского дворца ещё висит прохлада, но песок уже вытаптывают десятки сапог. Двадцать новобранцев в лёгких кожаных доспехах отрабатывают удары деревянными мечами. Звон древков, крики инструктора, тяжёлое дыхание — всё сливается в ритм, похожий на марш. У края поля, вдоль ограды, стоят бочки с настоящими клинками — пока закрытые. Их выдадут только тем, кто докажет, что готов не просто размахивать оружием, а нести ответственность за него.       Рядом с двумя новобранцами, отрабатывающими связку ударов, стоит Зак Эберарт. Он не вмешивается, но его взгляд — как надзиратель: — кто боится, — кто злится, — а кто просто делает своё дело, несмотря ни на что. Один юноша падает, но тут же вскакивает. Другой — слишком резок, бьёт с размаху, теряя контроль. Третий — медлителен, но движения точны, как у часовщика. — Хорошо, — тихо произносит он, больше для себя, подтверждая результат. Перекрещённые на груди руки лишь подчёркивают, насколько он сосредоточен. Они продолжают. Иногда Зак останавливает их, даёт поправку — коротко, чётко — и заставляет повторить. — Ух, ты~ — раздаётся вдруг звонкий, игривый голос сзади — Как у вас тут весело! Правда, деревянные мечи… Как по мне — скучно. Ими же невозможно нанести настоящий удар.       Зак тут же поворачивается.       У бочек с оружием стоит Анкэль фон Блуткроне. Мужчина высокого роста, худощавый, но крепкий, с какой-то хрупкой, почти стеклянной статью в осанке. Он не просто стоял — он заполнял пространство, как тень, что выскользнула из стены. Его волосы — золото, рассыпанное по плечам, слегка растрёпанные, будто он только что вышел из бала.       Но главное — глаза. Не серые. Не холодные. А серо-желтоватые, как у хищника, что привык ждать в тени. Свет в них — не добрый, не ласковый. Это блеск клинка перед ударом. Они не смотрят — они проникают. И если ты заглянешь в них — увидишь, как ты уже проиграл.       На его лице — хитрая, надменная улыбка, никогда не сходящая с губ. Будто маска… или, может, это и есть его настоящая натура?       На нём — чёрный камзол с широкими лацканами, белая рубашка с кружевом, перчатки до локтя. Цепочки на груди, серьги в ушах — не украшения, а символы власти, запретов, ключей.       Он не просто красив. Он — опасность, одетая в элегантность. И если ты решишься подойти — уже слишком поздно.       В его руках блестит длинный меч, потрёпанный временем. Этот клинок видел сотни боёв — чьи-то победы, чьи-то падения, чьи-то ошибки. Анкэль ловко перекидывает его с руки на руку, медленно приближаясь к Заку. — Добрый день, принц Анкэль фон Блуткроне! — быстро реагирует Зак, мгновенно кланяясь. Принц бросает на него пренебрежительный взгляд — но тут же прячет его за маской доброжелательности. — А что вас привело сюда? — осторожно спрашивает Зак. — Хм… — лицо принца на миг гаснет, но уже в следующее мгновение вновь озаряется игривой улыбкой, будто предыдущая секунда была лишь частью игры — Скука, Эберарт. — Скука? — переспрашивает Зак, насторожившись. — И дело. — Какое дело, принц? — Это приглашение, его должен был доставить дворецкий… — Он подходит ближе и вкладывает в руки Зака тяжёлый конверт, не отводя хищного взгляда — Но я подумал, что будет интереснее принести его самому. — Это большая честь для меня, — отвечает Зак, и по напряжённости в его голосе ясно: это лишь формальность. Он пытается скрыть дискомфорт. — Хм~ Ты прав, — протягивает Анкэль, и его взгляд скользит мимо лица Зака — к мечу на поясе. Медленно он проводит пальцем по лезвию, будто демонстрируя, что ждёт того, кто ответит не так, как надо — Слышал, в вашем доме есть ещё один член семьи. Твоя сестра. Поговаривают, она довольно симпатична. Он делает паузу, наслаждаясь реакцией. — Вот только интересно… почему она никогда не бывает на балах? — А… просто она легко заболевает, — выдавливает Зак. — Врачи запрещают. Ложь получается неуклюжей. Анкэль, мастер лжи, сразу это замечает — но вместо злости в его глазах вспыхивает азарт. Как у охотника, почуявшего добычу. — Ох~ — вздыхает он, будто с сожалением — К сожалению, мне придётся доложить королю, что семья Эберарт считает нас недостойными знакомства с юной дочерью. — Но! — Он поднимает палец, и улыбка возвращается. — Сегодня я невероятно добр. Могу забыть это… если она всё же появится при дворе. Голос становится ледяным: — Или ты идёшь против королевства, Зак Эберарт? — Нет! — быстро отвечает тот — Я верен нашему государству. И вам, принц. — Ну вот и славно~       Взгляд Анкэля скользит к новобранцам. Один из них — явно слабее, спотыкается, снова получает удар, пыль оседает на его куртке, вмятины в коже — следы неумелости. — Ну всё, хватит, — устало бросает принц — Мне кажется, мне стоит провести небольшой мастер-класс.       Он подходит к бочке с клинками, не выпуская из руки своего собственного меча, и берёт второй — простой, но острый тренировочный клинок. Оружие в его руке тут же перестаёт быть инструментом — оно становится продолжением его воли. — Да-да! — Он вручает свой меч дрожащему юнцу, будто даруя ему честь, но на самом деле — ставя ловушку о— Так будет интереснее.       Без предупреждения он атакует.       Новобранец, ошеломлённый, поднимает меч в защиту. Он парирует первый удар — неуклюже, но стоит на ногах. Второй — отбивает с перекосом, шагая назад. Третий — едва успевает уклониться, но клинок Анкэля всё же царапает плечо, оставляя красную полосу на коже. — Неплохо, — насмешливо тянет принц — Для мыши.       Он резко меняет ритм — и наносит четвёртый удар снизу вверх. Юнец пытается уйти, но спотыкается. Пятый — в бок. Шестой — по запястью, выбивая меч из ослабевших пальцев.       И тогда, пока юноша, задыхаясь, пытается подняться на колени, Анкэль делает шаг вперёд и наносит последний, сильный удар — не в тело, а по земле у самых его ног. Клинок вонзается в песок с глухим стуком, но сила удара отбрасывает новобранца назад. Тот падает на спину, кашляя, не в силах встать. — Довольно! — рявкает Зак, вставая между ними.       Анкэль медленно выпрямляется, оглядывая свою «работу» с холодным удовлетворением. На лице — разочарование, будто зрелище показалось ему слишком коротким. — Какие вы… жутко скучные, — бросает он, бросая взгляд на Зака — Всё равно всё выйдет так, как должно. — Нет! — быстро отвечает тот. — Я верен нашему государству. И вам, принц.       Внутри всё кипело — злость, презрение, желание схватить тот самый меч из рук юнца и вогнать его в ухмыляющуюся грудь принца. Но лицо оставалось спокойным, голос — ровным, поза — выверенно вежливой. Он знал: дать волю чувствам — значит проиграть. А он не собирался проигрывать. Ни сегодня. Ни никогда. — Ну вот и славно~         С этими словами он поворачивается и уходит, оставляя за собой только тишину, страх — и одного юношу, лежащего на песке, с дрожью в теле и пеплом в глазах.

***

      Леонхард мягко накрывает ладонью руку жены. — В любом случае, думаю, с ним всё будет в порядке, — говорит он тихо, но с уверенностью. — Я знаком с придворным лекарем. Он искусен. Элис слабо улыбается — не потому что поверила, а потому что доверяет. Затем он поворачивается к сыну, и голос его становится тёплым, почти отеческим:   — Очень рад, что ты смог прийти. Слышал, у тебя во дворце дел невпроворот.        Зак кивает, едва заметно расслабляясь. — Да… — Он налил себе воды, будто выигрывая секунду — В последнее время эльфы совсем потеряли страх. Прошлой ночью снова напали на караван у Северных Врат. Убили двух стражников. Остальным повезло — убежали.   Он замолкает. Потом тише добавляет: — Мне кажется… они что-то ищут.   Голос становится почти шёпотом: — Но скоро их беспечность приведёт ко мне.       И тут же — озорная улыбка возвращается. Он выпрямляется, будто вновь становясь тем самым балагуром, что ворвался в зал минуту назад. И атмосфера за столом мгновенно смягчается.       Смех льётся по комнате, как тёплый свет свечей. Начинается ужин — лёгкий, тёплый, наполненный воспоминаниями. Семья Эберарт — добродушная, сплочённая — так часто собиралась раньше, но в последнее время дела не оставляли времени на такие вечера. — Ох, точно! — вдруг останавливает Зак беседу. Он засовывает руку в нагрудный карман, спрятанный от лишних глаз, и вытаскивает неприметное письмо — из плотной белой бумаги, с важной печатью. Красный сургуч, на котором вытеснен герб королевства — клыки под короной. Такое письмо получают лишь в особых случаях.         Он протягивает его отцу.       Леонхард берёт конверт — и впервые за вечер в его глазах мелькает тревога. Медленно провёл пальцем по краю, будто откладывая неизбежное. Затем, не спеша, распечатал письмо и развернул лист. — «С глубоким почтением приглашаем семью Эберарт на бал в честь дня рождения его светлости Дамиана фон Блуткроне…» — прочёл он ровно, без эмоций, как диктует этикет. Но внизу, едва заметной другой рукой, другими чёрными чернилами, было дописано: «Очень жду младшую дочь вашей семьи на балу».       Тишина обрушилась на стол, плотная, как туман.       Леонхард лишь едва дёрнул подбородком — мимолётное движение, но в нём читалась не радость, а резкая тревога, которую он тут же спрятал под маской спокойствия. Зак, стоявший рядом, сразу понял, чья это подпись. Его пальцы сжались в кулаки, но он не подал виду. — О, прекрасная новость! — воскликнула Элис, и её голос зазвенел, как хрусталь. Она была единственной, кого эта весть по-настоящему обрадовала — Я давно настаивала на твоём дебюте, Амалия! А теперь тебя просят! Разве это не чудо?       Она обвела взглядом мужчин, всё ещё застывших в напряжённом молчании. Леонхард смотрел в письмо, будто пытаясь стереть строки взглядом. Зак держал лицо, но его бровь предательски дёрнулась — мысли о принце, о его «доброте», о скрытой угрозе — вспыхнули в памяти.       Амалия, внезапно ставшая центром этого внимания, сидела ошеломлённая.       С одной стороны — волнение: королевский бал! Не просто светское сборище, а событие, на которое съезжаются аристократы со всего Дюстерайха. Это был порог, за которым начиналась взрослая жизнь. С другой — сомнение: достойна ли она?       На её лице мелькнуло замешательство, смешанное с тревогой. Но затем — будто внутренний перелом. Она выпрямила спину. И на губах заиграла мягкая, спокойная улыбка, такая чистая, что все за столом невольно перевели дыхание. — Отлично, — сказала она, и в голосе зазвучало царственное спокойствие, будто она всю жизнь знала, что этот момент придёт — Мне кажется, мне давно пора было дебютировать. Эти слова, произнесённые с такой лёгкостью, словно развеяли тяжёлый туман, висевший над столом. — Да, возможно, время пришло, — согласился отец. Он расслабился в кресле, перекинул ногу на ногу, и в его глазах снова появился тот самый знакомый — ясный, тёплый — взгляд. — Я всё чаще забываю… что ты уже не моя маленькая девочка. Он театрально прикрыл ладонью лицо, но за притворной грустью сквозила настоящая отцовская гордость. — Отец! — рассмеялась Амалия. — Ну что вы!       Ужин давно закончился, но семья осталась за столом, делясь воспоминаниями, смеясь над старыми шутками, наслаждаясь редким моментом…

***

      Позднее, когда дом погрузился в тишину, коридоры наполнились лунным светом. Лампы горели лишь в нескольких комнатах, а остальное пространство окутывала синеватая полутьма. Мебель отбрасывала длинные тени, стены дышали прохладой, а в лучах луны, пробивающихся сквозь окна, танцевали невидимые днём пылинки — свободные, лёгкие, почти магические.       Быстрая тень мелькнула в темноте — на цыпочках, бесшумно. Амалия спустилась по лестнице в гостиную и вышла на балкон — широкий, с каменными перилами, отливающими серебром. Перед ней раскинулся лес, чёрный и тихий, а над ним — полная, сияющая луна, будто сама наблюдала за поместьем.       Она опёрлась на перила, и холод камня пронзил ладони. Глубокий вдох наполнил лёгкие — воздух был пропитан хвоей, сыростью и ночной тишиной, такой чистой, что казалось — это самый сладкий запах на свете. — Ты же знаешь, что отец запретил тебе бродить по ночам без плаща? — раздался за спиной тёплый, хрипловатый голос. Она не обернулась. — Он не узнает. А ты не расскажешь~       Зак вышел из тени и встал рядом, прислонившись к перилам. Он молчал, глядя на неё: на растрёпанные волосы, на пальцы, сжимающие камень, на то, как её грудь чуть чаще поднимается в ночном воздухе. — Ты волнуешься, — сказал он мягко — Дебют всегда волнительный. Я знаю. — Глупости, — прошептала она, но голос дрогнул Он не стал спорить. Просто шагнул ближе, обнял её — крепко, надёжно, как делал с детства, когда она падала с дерева или боялась грозы. — Слушай меня, Амалия, — сказал он, почти касаясь губами её макушки. — Ты самая дорогая девушка для меня. На всём свете. И я не дам ничего плохого случиться с тобой. Помни это. Она прижалась к нему на мгновение — и этого хватило, чтобы тревога отпустила её плечи. Но Зак не мог удержаться. Он отстранился, прищурился и оценивающе оглядел её с ног до головы. — Ох ну и ну… — протянул он, хитро улыбаясь — Тебе не кажется, что ты немного… потолстела? — Он шутливо щёлкнул её по носу — Неужели это всё пироги, которые ты ешь по утрам? Признавайся! — Зак! — вскипела она, шлёпнув его по руке — Ты… ты придурок! И, развернувшись, гордо зашагала обратно в дом — уже не как испуганная девочка, а как гостья, которую ждут при дворе. Он не стал её останавливать. Просто смотрел ей вслед, пока её силуэт не растворился в тени коридора.       Луна всё так же светила — тихо, ясно, как будто знала, что с этой ночи началось что-то новое.       А Зак стоял на балконе, засунув руки в карманы, и в его изумрудных глазах, обычно полных шалости, мелькало нечто странное — нежность, тревога… и обещание. — Спи спокойно, сестрёнка, — прошептал он в темноту. — Пока я жив — тебе не придётся бояться. А затем, пряча всё под маску весельчака, он тоже ушёл — оставив луну сторожить её сны.