В чужих объятиях сны не страшны

Он бежит. Не знает куда. Просто бежит. Это не Хэнфорт. Очень хочется верить, что это не он. Очертания зданий, вывески магазинов, калитка горящего университета, из которого ему удалось вырваться – всё как во сне. Всё происходит будто далеко и не в этой реальности. Где-то на подсознании крутятся мысли о том, как же страшно и непонятно, а тело, вопреки, быстро двигается за знакомыми, привычно вынимая телефон и записывая происходящее на камеру, ведь скажешь кому потом, что происходило на его глазах – не поверят. Они бегут. Куда бегут? Друзья о чём-то говорили, но он вновь всё прослушал. Или не хотел слушать? Паника заставляет тело напрячься, забыть об осторожности и, не включая мозговую деятельность, бежать за теми, кто кажется, и сам не особо уверен в своих действиях. Вокруг стоит невообразимый хаос: перевёрнутые машины, орущие своими аварийками, разрушенные здания, некоторые из которых частично обрушались прямо на его глазах, осыпаясь обломками вниз на автоматонов, что, кажется, боялись происходящего не меньше, чем он сам. Их части тел валялись неподалёку, они орали от боли и повторяли одни и те же слова, заключив и замкнув свой мысленный круг на последних обдуманных фразах. Вид тех, кто должен был заменить людей на этом острове, заставлял отводить взгляд. Особенно когда из-под очередного завала на пробегающего тебя смотрит изуродованное чудовище, что осталось от маленькой милой девочки, и оставшимся глазом на всём обгоревшем лице, из которого высовываются мельчайшие провода, она, провожая тебя взглядом, со сбитыми настройками голоса кричит тебе прямо в душу: «Ма-а-ма! Пом-мо-оги м-е-не!». Повторяя вновь и вновь зов о помощи, как будто из ада вылезшим сатаной голосом. Она безотрывно следит за тем, кто мог бы ей помочь, спасти, но вместо этого сбегает прочь, стараясь забыть её как страшный сон. И не получается. Не получается забыть и забросить в дальние уголки памяти, чтобы позже даже не вспомнить о девочке. Это больше не девочка – груда металла и проводов, что осталась от неё. Мусор, что раньше имел чувства и жизнь, теперь покоится на свалке, смотря своими безжизненными глазами в пустоту, что простирается в более не существующем сознании. Но он бежит. Дальше. Вперёд. Как будто что-то его там, в будущем, ждёт. Как будто он когда-нибудь не окажется лежачим на свалке мира, рядом с этой девочкой. Как будто его действия вообще имеют сейчас какой-либо сакральный смысл. Вокруг стоит невообразимый шум: орущие автоматоны, сигнализации машин и домов, птицы, что до этого спали на проводах, а теперь беспокойно летают в воздухе, боясь приблизиться к тому, что происходит на земле. И он бы этого не хотел. Не хотел бы быть частью этого всего. Хотел бы абстрагироваться и ни о чём не думать. Хотя в голове, несмотря на всеобщую какофонию, и вправду стоит немая пустота. Настолько глубокая и затягивающаяся, что кажется, подумаешь о чём-то или скажешь слово, и почувствуешь стыд. Ужасный стыд. Как будто ты не должен иметь ничего общего с происходящим вокруг, даже если это всего лишь произнесённый звук. Они бегут по дороге. Уже не думают о безопасности. На подкорке сознания мелькает страх быть сбитым очередной машиной, ведь мама в детстве утверждала: «Не выбегай на дорогу, а иначе собьёт машина, и окажешься в больнице со сломанными конечностями». Кажется, в детстве он и вправду представил эту ужасную ситуацию и больше не бегал по дорогам. Но сейчас нет машин. Вокруг такой хаос, что уже нет причин придерживаться правил дорожного движения. Все спасаются как могут, и неважно каким образом. Где-то вдалеке, как и все звуки в его личном мире, за пеленой непроглядной тишины, кажется, послышался звук мотора и тормозов. По привычке, оглядываясь, пока перебегает зебру, он краем глаза замечает дрейфующую на повороте машину. МАШИНА. Единственное осознанное слово, мелькнувшее в его голове в тягучей патоке разума. Внутри всё встаёт на дыбы. Машина. Единственное, что он подумал, и чувствует, что подумает, если сейчас же не уберётся с проезжей части. Он ускоряет темп, бежит быстрее, чем раньше, но кажется, что расстояние от этого не убывает, наоборот, он будто скорость теряет и никак не может добраться до спасительного островка тротуара. И лишь на секунду поворачивает голову, чтобы крикнуть другу об опасности, как приближающийся звук мотора и бессмысленных на такой скорости тормозов оказывается слишком близко, намного быстрее, чем он предполагал. В пяти метрах от него на миг звучит автомобильный гудок. Он разрушает внутреннюю тишину. Он разрушает тот мир совершенной пустоты и надежды на спасение и становится единственным, что смогло прорваться в сознание бедного человека. Парень поворачивается в сторону своего убийцы, и последним, что видит, это испуганное лицо водителя, что, кажется, как и он, не ожидал встретить никого на дороге. По телу проходит адская боль. Дёрнувшись в порыве страха, он подрывается с кровати и, нелепо запутавшись в одеяле, не рассчитав ширины кровати после той, что была в "Гнезде", глупо соскальзывает с края и летит вниз. Благо, укутан был в толстое одеяло, что явно снизило количество синяков на его теле за эту ночь. Ведь просыпался весь в поту и со сбитым дыханием он уже в третий раз, и каждый кошмар был по-своему жутким. После того случая на острове кошмары его практически не преследовали. Раза два, наверное, он просыпался в поту и слезах, но, чувствуя сильную хватку друга, который, как печка, грел его по ночам, при этом сам того не замечая, всегда, когда спал, обхватывал его, как ночную игрушку, он непонятным для себя образом от этого успокаивался. Просто было в этом что-то приятное, родное. Как когда ты идёшь к маме после кошмара, а она посылает тебя обратно в кровать, и после небольшой истерики в час ночи ведёт тебя обратно в кроватку, укладывая рядом тёплого и пушистого пса, обещая посидеть рядом, пока не уснёшь. Наверное, Лололошка и тогда выступал в роли чего-то тёплого и успокаивающего, что остаётся рядом, несмотря ни на что. Его сейчас не хватает. Хочется прижаться поближе к чужой груди и, услышав сонное мычание, улыбнуться себе под нос, чувствуя, как тело рядом ёрзает, вновь проваливаясь в сон. Он и не думал, что будет по этому скучать. Вспомнить только, сколько неприятных эмоций принесло осознание, что у них в "Гнезде" будет одна кровать на двоих! Хотя сейчас он жалеет, что не упросил Лололошку остаться рядом. Позволил ему уйти в другую комнату, хоть и понимал, что, возможно, его самого будут мучить кошмары. Кажется, после первого плохого сна он сразу же подумал о переселении в кроватку к Лололошке. Но, решив уважать чужие границы, попридержал коней и подумал о том, что если это произойдёт ещё раз, то уж тогда и пойдёт к другу. Но во второй раз решил, что три кошмара за ночь быть не может, а значит, он, вновь заснув, проспит убитый до утра. Но видно, оказался не прав, жалея теперь, что не отправился раньше в чужую комнату, хотя, если честно, то и сейчас ему было стыдно будить знакомого из-за каких-то ночных кошмаров. Собрав волю в кулак и оставив одеяло покоиться на кровати, он ощутил, как холодный воздух неприятно окутывает тёплое тельце, и поспешил на носочках выйти из комнаты, чтобы, не стуча, войти в чужую. Для пущего эффекта, как видно, сознание решило подкинуть ему ещё и страх теней, что, сливаясь в разные формы, казалось, прятали внутри себя автоматонов, что выпрыгнут оттуда и как сожрут его! Под ним жалобно скрипнула половица — как раз в тот момент, когда светящиеся в темноте электрические часы моргнули, показывая три часа ночи. Испугавшись созданного шума, он тут же, как ошпаренный, допрыгнул до Лололошки и, увидев знакомую фигуру, лежащую без одеяла в такой холод, стал тормошить друга. Сонное мычание было ответом, после чего Ло перевернулся на другой бок и, кажется, вновь провалился в дрёму, но Ричард был с этим несогласен. Вот только не по наслышке знал, как сложно разбудить знакомого, а значит, нужно действовать самому. Быстро обогнув кровать, он решил попытать удачу и вползти в объятия друга. Поставив колено на матрас, он вдруг понял, что спальное место намного меньше, чем в гнезде, и уместиться будет сложнее. Но деваться было некуда — ведь страдать от очередного кошмара он более не был намерен. Уперевшись одной рукой в чужое плечо, а другой в бок, он медленно толкнул тело, и мироходец самостоятельно перевернулся на спину. Ричард же неловко расставил руки около боков приятеля и, подтягивая оставшуюся ногу, стал искать одеяло, что, к счастью, валялось неподалёку на полу. Подтянув его и укутав свои и чужие ноги, он аккуратно прислонился к груди знакомого. Подождав несколько секунд, парень неловко лёг на друга, просовывая руки под его спину и обнимая лопатки. Устроившись поудобнее, почувствовал, как чужая рука обхватывает его талию. В груди разлилось приятное чувство, от которого все прошлые страхи, казалось, стали отступать. Глаза слипались сами собой, а ведь прошло всего-то несколько секунд в чужих объятиях. Друг неожиданно что-то тихо пробормотал и, ухватив Ричарда покрепче, перевернулся на бок, закидывая на него ногу. Брюнет с трудом вынул из-под приятеля одну из рук, что наверняка затекла бы под тяжёлой тушей, расположил её между телами, а другой вновь поудобнее обхватил чужую лопатку, утыкаясь носом в изгиб шеи. Вдохнув, он учуял запах пота, что уже за несколько недель стал для него настолько привычным, что теперь казался неотъемлемой частичкой уютной атмосферы в их жалкой лачужке. И хотя сейчас они спали в относительно тёплой и не продуваемой комнате, ощущение комфорта наверняка не было бы столь сильным без этого запаха да и самого друга, что стал ему так близок за последние недели.