Наступит утро ясное

      Это должно прекратиться. Он задрожал всем телом, короткие вспышки боли, словно сотня игл, пронзили каждый сантиметр плоти, перманентно принося страдания. Его ломало; запрокинув голову, он захрипел и начал захлёбываться пеной. Что-то содрали с руки, короткой вспышкой привиделась пресловутая печатка Семёна: маринующийся в собственном соку обрубок; следом накатила новая порция агонии. Пальцы обожглись о лёд, будто ему сорвали ноготь или откусили часть фаланги. Воображение нарисовало красочную картину – сдираемую с него по кусочку кожу. Это ощущение выделялось на общем фоне, казалось, что он уже загнан в худшую крайность, но нет. Новая боль впилась в мозг с рвением двадцатипятитысячников, что-то ухнуло глубоко вниз, в желудок, и стало пульсировать среди кишков. Раздирая глотку, вырвался вопль: гортань жгло, он содрогался от гнущего спину кашля и плевался кровью, всё продолжая кричать, на миг затмив все прочие чувства.       Его выкинуло из реальности, точно дёрнув вилку из розетки, и резко вернуло обратно. На миг обмякнув, он ударился головой и начал биться в припадке. Вспоминались приступы матери: как её тело извивалось в судорогах, напоминая выброшенную на берег рыбу. Антон перестал слышать крик, но чувствовал, как саднит горло и раздувается от воздуха грудная клетка, с трудом понимая, что с ним происходит. В один момент его протыкало штырями отовсюду, под кожей что-то пульсировало и лопалось, тёмная пелена застилала глаза; в другой – всё затихало, он не помнил ни себя, ни окружения и пребывал словно под водой. Рот наливался чем-то вязким и терпким – он не мог разобрать вкус. Чьи-то, как ему казалось, руки хватали за грудки и вытягивали обратно на сушу — увечья снова приобретали красочность восприятия.       Клокотало в горле, крик сменился страшным желанием выплюнуть наполнившую рот жидкость, но едва он успевал об этом подумать, как ни в чем не бывало продолжал надрываться, словно и не глотал воду секунду назад. Антон было потянулся к шее, но руки только тряслись, будто не свои. В виске оглушительно стрельнуло до писка в ушах: мир вокруг померк. Он смутно понимал, что часто и прерывисто дышит, по лицу раскинулись мокрые волосы, ступни пробирал холод — их словно не было. Темнота сдавливала, что-то скребло грудь, болезненно сжималось сердце. Бешено застучали зубы, он заметался в полусне, то желая плакать, то кричать, то ничего не испытывать, и путано шептал:       — Лукьяненко, Стругацкие, не так, не так. Издёргалась, упрашивая, и вдруг... Так по-детски. Кто нужен? Мясник нужен... Мясо... А я? Последний... Я последний... Брюллов. Крамской, Шишкин... Лесное царство. С кем... Грустной радостью. Засыпай, спи... Со мной... На моих плечах.       Перед ним замелькали несвязанные отрывки, он всё кивал и соглашался с ними – те начинали повторяться. Было холодно и мокро. Пусть ужас прекратится, пусть всё закончится. Почему это происходит с ним? За что ему это? Он вскрикнул, словно ухватившись за нить, – пусть всё закончится! – и рывком поднялся.       Скрипнула кровать, следом за ней половицы пола. Он осел, свесив ноги и задыхаясь. Всё плыло, глаза путали реальность с выдумкой и рисовали в полутьме различные образы: блики включённой лампы показались снегом, в сложенной у кровати одежды померещилось лицо, а развидеть в стоявшей в проходе фигуре лишь падающую на дверь тень от тубуса удалось только подойдя ближе. Из-под рёбер доносился дикий стук: он отдавался в виски, а его самого потряхивало. Антон нащупал очки, не сразу сумев надеть их.       Он уснул при свете настольной лампы – яркость той можно регулировать – и находился в своей комнате, в постели. Никто не мучил его, никаких зверей не было. На негнущихся ногах он подошёл к окну, вглядываясь в лесной мрак сквозь падающий снег. Во дворе пусто. Задёрнув занавески, без сил рухнул на кровать.       Желудок крутило и выворачивало, он опасливо просунул руку под пижаму, проверяя живот. Стоило пальцам коснуться себя, как по телу пробежал холодок и табун мурашек. Он был цел и невредим: вместо ожидаемых язв и нарывов ощупывалась идеально целая кожа. Волнение не отпускало, волна жара пронеслась по телу и показалось, что рука уже изнывает от множества порезов. Кисть действительно покалывало, словно её отлежали, но никаких повреждений. Лишь разыгравшаяся фантазия дорисовывала царапины, будто от куриных лап.       Антон попытался встать вновь, но в глазах потемнело. Вспышками салюта в голову ударили воспоминания: его рвут на части, вокруг беснуется пожар и падают обломки крыши. Нескончаемая зима дышит сквозь щели в окнах и под дверью, раздувает огонь и пронизывает его. Холодный ветер бьёт хлёстко, точно подгоняя, но надежды нет. Окружение, стихия, звери — всё против него.       — Оля, — непроизвольно сорвалось с губ.       С ним была сестра, и они забрали её. Единственный лучик света во мраке и безнадёги посёлка, повод и смысл сопротивляться. Горящую на ветру свечу затушили пальцами, даже не обжёгшись. Все его обещания защитить прервались легче, чем её жизнь.       «Они придут, — подумал он, — они явятся».       Он обречённо сел, прислонившись к стене. Угощение, голод... Выбор – вот что его ждёт, – и, как не посмотри, впереди ничего хорошего. Аппетит разыгрывается во время еды: они не приемлют Жульку, заставят убить кого-то из друзей, принести мясо. Потом заставят снова, потом захотят ещё большего и в конце отнимут последнее: его самого. Не составило труда представить, как одеревенелые пальцы наденут ему заячью маску, поблизости беснующимся хороводом будет ликовать зверинец, собачий холод искусает лицо, и чужие мысли заволокут рассудок. У него закружилась голова. Что делать? Нельзя, ни в коем случае нельзя идти у них на поводу. Алиса, медвежутка — они все монстры, пытающиеся влезть под кожу. Антон затряс головой.       «Мёртвое к мёртвому, живое к живому».       Он судорожно вспоминал, где лежит топор, где хранятся иконы, тут же намереваясь посыпать солью у двери. Не впускать их, не слушать, пусть идут обратно – к чёрту. Но лучше не становилось. Как бороться с теми, от кого не построить редут? Люди придумали порох и тратил — как же оно ничтожно на фоне противоестественных созданий. Звери не будут довольны таким раскладом. Их пасти сомкнутся на шее, на этот раз не во сне. Его почти вывернуло, вспоминая недавние пытки, от правдивости которых до сих пор расползался тремор. Побледневшее лицо легко удалось бы спутать с призраком, в глазах читалась апатия мертвеца.       «Оля». — он опять подумал о сестре.       Покончив с ним, они возьмутся за неё, за маму с папой. И всех, кто остался в посёлке. Антон согнулся от жгучей боли в животе: есть хотелось нестерпимо, но рвота подступала, стоило только подумать о пище. Сколько он не брал в рот и соринки? Сколько ещё сможет держаться?       Вырвалась пара нервных смешков, хотелось расплакаться, но опустошение не оставило сил даже на это. Аккуратно встав, он зашаркал в коридор. Там горел свет, но он не слышал ни голосов родителей, ни мультиков из комнаты Оли. К горлу подступила желчь, и он замер от страха. А если...       Едва переставляя ноги, он заглянул к сестре, боясь увидеть пустую комнату. Он не сразу привык к темноте: зрение подводило и всё сильнее расплывалось от каждого нервного вдоха. Постепенно став различать телевизор, диски и магнитофон, посмотрел на детскую кровать. Оттуда доносилось сопение — недовольная светом из коридора Оля заворочалась. Антон захлопнул дверь, кажется, только сильней испугавшись.       «С ней всё будет хорошо, — он не мог унять руки, — с Олей ничего не случится».       С пустым взглядом спустившись вниз, он пришёл на кухню. Глянул во двор — метель скрывала наблюдающих из леса незнакомцев. Что ждёт впереди? Кто ждёт за окнами? От холода холодильника застучали зубы. В нём что-то копошилось, на одной из полок привиделся труп собаки — всё исчезло, стоило моргнуть. Антон хотел замотать головой, но боялся дать волю хоть каким-то эмоциям. Вдруг он опять очнётся в лесу, рядом с Алисой? Когтистые лапы снова пройдутся по телу, считая рëбра и вскрывая грудь. Чавкающие твари соберутся вокруг, как на водопой, без конца спрашивая: «Зайчик?». Метнув взгляд на таблетки на столе, практически рывком взял их и унëс к столику в прихожей, спрятав у телефона, за корзинкой со всякой всячиной. Достал из холодильника сгущёнку, размазав по четвертинкам хлеба, и налил чай. В клубах пара словно исчезала зима, заканчивался тот мир ужаса и терзаний, сменяясь теплом и комфортом.       «Снег растает, — неожиданно для себя подумал Антон. — И я увижу весну».       Глоток сладкого напитка успокоил, перестали сыпаться друг на друга мысли. Большой вдох полной грудью привёл в норму дыхание. На дне стакана лежала заварка, внезапная лёгкость избавила от напряжения: от него даже думать не удавалось. Звери, должно быть, питаются страхом. Это он ползает под кожей червём и жрёт изнутри, наполняя гноем и тревогой. Есть ли смысл жаловаться, что с ним что-то не так? Спасёт ли это? Антон рассудил, что нет. Только он знает, что грядёт, и может сопротивляться. Сохранять опыт и защищаться — прерогатива человека. Боли не чувствует только покойник, а пока она есть — он живёт. И будет жить.       Не притронувшись к хлебу, убрал его в холодильник. Едва можно насытиться одной водой, но сейчас уравновешенность важнее набитого брюха. Проходя мимо комнаты родителей, заглянул внутрь одним глазком, увидев задремавшую мать. Где же сейчас отец?       В комнате было холодновато, он закутался в одеяло и уставился на шторы, ни о чём не думая. На улице глубокий декабрьский вечер, в кровле дома гуляет ветер и деревянные всадники сеют копытливый стук. На заиндевевших окнах вырисовываются причудливые узоры, тени и погода продолжают играть с нервами, создавая причудливые образы по ту сторону стекла. Он вглядывается без интереса, убеждаясь, что никто не явится, если не ждать. Интересно, почему это приснилось ему? Почему выпало на его долю? Он подумал о повешенной в школе «гирлянде» пропавших: их чëрно-белые лица представились ему очень печальными. Словно карандашом, он легко дорисовывал в голове их профиль, даже мог слышать голоса. Видимо, в нём самом нет ничего особенного, просто он стал следующей жертвой, живущей в тайге нечисти. Глупо думать об избирательности розыскных плакатов.       «Пора спать. Разум не крепнет от бессонницы».       Встав, Антон на миг поймал отражение своих глаз в окне. В холодных зрачках блеснуло то ли удивление, то ли безумие. Убрал со стола карандаши и открытый на чистом листе альбом. Отдельно отложил несколько тетрадей, собираясь утром положить в портфель. На краю стоял стакан с водой: он сделал несколько глотков — пить по-прежнему хотелось. Снял очки и приготовился лечь, как зацепился за висящий на спинке стула полароид. Разве он оставлял его здесь? Поколебавшись, взял устройство, крутя и рассматривая, проверяя, а не муляж ли? В руки лёг привычный вес камеры, он стёр небольшую пыль с пластика, прощупал ремешок и протёр объектив платком.       Всё же хорошо, что удалось тогда обыграть Ромку. Ему было сложно нарадоваться такому приобретению, – как для художника, фотоаппарат представлял огромную ценность, да и само обладание редкой вещью удовлетворяло самолюбие. Если бы только он действительно пригодился в живописи. Поставив вещь на полку, ещё раз оценил уборку стола и приготовился гасить лампу.       Открыв напоследок шкафчик, Антон удивлённо вскинул брови. Мыльным взглядом рассматривал содержимое, забыв, как дышать. Дрожащая рука потянулась к очкам — было страшно оторвать глаза. Свободной же рукой пошарил по содержимому: найденная в первые дни варежка, печатка Семёна в целлофановом пакете и листок с номером милиционера. Наконец, нащупав дужку, надел окуляры и включил свет в комнате. Фотографии косы Кати не было. Он выгреб всё содержимое, проверил другие полки и тумбочку — изображение как кануло в воду. К голове подступила новая мигрень. Вспоминая, как то было сфотографировано, невольно прокусил себе губу. А ведь тогда ему не было ясно: он беспомощен. Они убили Катю, жестоко, и, словно хвастаясь, привели его к месту трагедии.       «К роли исполнителя». — тут же выстрелил внутренний голос.       Он мог только наблюдать да схватиться за камеру. Это было предупреждение. Нет, намёк. Мир показывал грядущее будущее.       «И меня тоже, — крики девочки в мясорубке помутили сознание. — И те конфеты...»       Он прикрыл рот рукой, недавний чай просился обратно. Может, всё ему снится? Тот сон и дальше продолжается, играя с самыми потаёнными страхами? Вот бы оказаться безумцем.       Антон взял камеру и вынул плёнку, отстранённо считая, чтобы отвлечься:       — Раз, два, три, четыре, пять, шесть, семь... Восемь?       Он удивлённо вертел в руках восьмую плёнку. Заново пересчитав, количество не изменилось. Их изначально было восемь, и за всё время фотография делалась лишь единожды.       Недоумённо переводя взгляд со снимка на опустевший шкаф и обратно, он пытался прикинуть, как так вышло. Мозг кипел от кошмара, личных терзаний и ещё одной свалившейся головоломки. Антон дополнительно осмотрел плёнку и перерыл всё в поисках того самого слайда. Может, он бредит? О горячке приходилось только читать в книгах, и её проявления представлялись смутно, но может ведь так оказаться. Вдруг весь мир состоит из странностей и несостыковок, но из-за болезни они размываются?       Антон замер, выронив плёнку. Спустился на первый этаж, к календарю. Удары сердца учащались с каждым шагом, даже в очках пришлось подойти вплотную, чтобы сфокусироваться на дате. Двенадцатое декабря. Учитывая время, наверняка, наступило тринадцатое. Он отшатнулся, окончательно лишаясь всякого благоразумия. Ноги задрожали и подвели, заставив грохнуться на стул. Он схватился за голову, часто задышав, на стол со стуком упали очки. Мир перед глазами утратил ясные черты, холодный пот закапал со лба. Сплошная чертовщина, но стало понятно, что случилось с полароидом. Им ещё не пользовались.       Вскочив на ноги, Антон с трудом открыл холодильник: руки обмякли. Достал хлеб со сгущëнкой, насыпал заварку в теплую воду и запихал всё в рот. Успокоиться. Хоть чем-то заглушить сосущее под ложечкой чувство. Он перестал понимать происходящее.       Галлюцинации? Бред? Мистика? Фантастика? Всё происходило одновременно, причудливо переплетаясь, издевательски бросая из крайности в крайность. Очередная рука могла в любой момент вылезти из-под земли и схватить его за ногу. Вселенная делала всё, чтобы застать врасплох, выбить почву и не дать подготовиться. А если весь этот мир он придумал сам? Если он не в ладах с самим собой? Страшная догадка ударила, как розги: шизофрения.       — Я мыслю, значит, существую, — он зашептал.       Давясь водой и сгущëнкой, без конца косился на календарный лист. Десять суток растворились по непонятной причине. Повторятся ли они? От двойного смысла сказанного его вновь прошиб пот.       — Подумать только, — несколько слёз скатились по щеке: он не понимал отчего, — я ещё не делал фотографию.       Прошла секунда звенящей вечности, он выплюнул откушенный кусок хлеба. Подскочив, ударился коленом о стол, перевернул кружку, облившись, и, запнувшись, упал. Тринадцатое число! Катя ещё жива! Должна быть жива!       Утром их встретит новое объявление на школьной доске. Новая трагедия вгонит в уныние, несмотря на характер, девочку будет жаль. Мало кто заслуживал подобной участи. Но пропасть она должна сегодня.       Антон опёрся о стену, пытаясь вспомнить хоть какие-то детали, ориентировки, время. Точно было это число? Куда они зашли с Ромой? Вспомнился обрывок какой-то фразы из рекламы, и он побежал в коридор, решительно повторяя:       — А не то проиграешь,       «Действуй».       — А не то проиграешь,       «Борись».       — А не то проиграешь.       На одном выдохе он прибежал в коридор, сгрëб шапку, с размаха надел куртку прямиком на пижаму. Схватив первые попавшиеся под руку баллоневые штаны, стал натягивать их: те, видимо, принадлежали матери и оказались на несколько размеров больше. Как можно туже затянув на них шнурки, прохлопал карманы, убедившись в наличие перчаток, и юркнул в кладовую. Антон едва не полетел вниз, оступившись на узких ступенях. Горячая кровь, как сумасшедшая, циркулировала по сосудам – его заносило. Словно удары колокола, отдавался в подкорку мозга каждый резкий поворот. Во мраке он сбил пустые банки, резким взмахом сбросил со старого комода отвёртки и гаечные ключи.       Топора не оказалось за дверью. Очки остались на кухне, и он сел на колени, прощупывая каждый угол и силуэт, похожий на рукоять. В подвале стоял влажный запах, напоминая о дождливой осени. На ум приходили дни ожидания, момент перед отправкой в таёжную глубинку и полноценным прибытием. Видимо, так и пахнет начало чего-то: тоской и досадой. Щепки и мелкие камешки неприятно впивались в ноги, ладонь несколько раз чуть не насадилась на гвоздь.       Искомое нашлось возле пилы, лопаты и остального инвентаря. Топорище легко и удобно легло в руку. С его появлением затих голос внутри, словно опасаясь оружия. Антон глупо улыбнулся, выдохнув. Теперь главное – не проткнуть ногу осколком стекла: чёрт поймет, насколько сильно разлетелись банки.       Он сделал пару шагов по лестнице, прежде чем услышал ходьбу в прихожей. Пол скрипел в такт крепкой походке, сквозь приоткрытую дверь кладовки тянуло морозом. Парень замер, отчëтливо слыша, как вешается одежда, шуршат пакеты. Голос в коридоре произнес несколько фраз: стало ясно, что это вернулся отец. Почти не дыша, нервно соображал:       «Как обойти? Что я могу сказать?»       Не получив ответа, мужчина направился в дом. Выждав десяток секунд, Антон вышел из подвала и юркнул к незапертой входной двери. Мороз обдал лицо: от него заслезились глаза и перехватило дыхание. Пропали все окружающие звуки: их заглушил свист ветра. Он не знал, услышали ли его уход, как скоро отец придёт обратно и обнаружит распахнутую дверь, а с ней и следы. Нужно было бежать – животный страх образовывался комом в горле: не успеет, всё повторится.       — Запусти машину, Зайчик, — донеслось откуда-то из леса.       Он замер у отцовской машины. Безумие и глупость? Сражаться с великанами? С ветряными мельницами? Назойливый шёпот свербил мозги. Нет, это они боятся. Посмотрев на отцовскую «Волгу», ему резко вспомнилась одна деталь. Дверь в прихожую захлопнул сквозняк, метель заметала следы и воем не давала услышать его. Карт-бланш. В бардачке нашёлся пистолет, холодная сталь чуть не примёрзла к коже: пришлось надеть перчатки. В обойму вставлено семь патронов. Антон знал, как передёрнуть предохранитель, и надеялся, что оружие не подведёт.       Ноги вязли во всё наметаемых сугробах, холод пронизывал через одежду и девятихвосткой бил в лицо, как в набат. На улице сплошные сумерки: нет ни предзакатного зарева, фонарей, даже луна и звёзды, казалось, сметены разыгравшейся пургой. В такую погоду только пропадать.       Антон плохо помнил, где они нашли гараж, как попали туда. На самом выходе к посёлку прорезался свет фар и он кубарем съехал на обочину, устремившись в лес. Местами ещё виднелась протоптанная тропинка, вокруг неё клином расходились деревья и играла бликами заиндевевшая корочка снега. Здесь ветер был тише, но отдавался многозначным эхом – ему вторили звуки тайги. Казалось, что кто-то следует по пятам, с каждой из сторон кто-то крадётся; звучал то ли крик, то ли скрип, а деревья наклонялись и тянулись сучьями.       — Катя! — он закричал.       Разобрать, с какой стороны идёт звук, – было совершенно невозможно. Тропа, уходя вглубь, начинала путаться, расходиться. Ему казалось, что он уже проходил здесь. Места становились одинаковыми, любая впадина напоминала следы.       Запыхавшись, Антон опёрся о дерево, глубоко дыша. Руки замёрзли сквозь перчатки – он боялся потерять пистолет. Вместе с тем чувствовалось, как от бега вспотела шея и грудь под курткой: сейчас их сильно продувало. Тревога начинала забирать своё: мир повторяется, ты ходишь кругами — всё это било по ментальному состоянию. Он согнулся, жадно вбирая воздух, и заметил что-то в снегу. Неуверенно раскопал ногой: под слоем снега лежал кошелёк с розовым брелоком.       «Клубника».       Находка была сродни подснежнику – Антон схватился за неё, как в Антиохии за копьё Лонгина. Плевать на температуру, он стянул перчатку и сжал вещь почти до крови. Катя где-то здесь, совсем недалеко. Мысль приободрила, приготовившись открыть второе дыхание, он поднял голову. И увидел чёрный гараж.       Металлические ворота двигались под напором ветра, ржавый скрип неожиданно ясно прорезал недавнюю тишину. От тусклого света из темной коробки светился бледный снег, несколько ламп горело по периметру. Природа словно вымерла, покорно замерли деревья, перестал вздыматься снег. На покатой крыше не было даже малейшего намека на белую шапку, как и на ставнях, фонарях. Даже лунный свет как-то стороной обходил это место, пряча «гроб на колесиках» в гущу тени.       Неверящий, размытый взгляд блуждал по из ниоткуда взявшейся конструкции. Щурился, пытаясь убедиться, что ему не мерещится. Без очков он всё равно, что слепой котёнок: мог лишь угадывать общие очертания. Антон крепче сжал топор. Гараж перед ним, но его появление выбило из колеи. Что делать дальше?       Он собирался двинуться к пасти адского логова, но услышал глухие крики. Они повторялись и приобретали надрыв, пока источник звука не появился в поле зрения. Исполинская фигура, скорченная, как коряга, пытающаяся слиться с другими деревьями, шла через небольшой замëрзший ручей. Ветки, касаясь идущего, не обламывались – лишь слегка дрожали. Даже снег не сыпался с них. Лохмотья вместо одежды, что-то странное на лице — Антон не мог разглядеть детально, но от увиденного выронил топор. Зверь за капюшон волок кого-то по земле. Сомнений на счёт жертвы не было. Его ужаснуло это: быть схваченной нечистью, в ночном лесу, без надежды. Монстра не отвлёк ни звук упавшего оружия, ни выронившая его фигура. Он упрямо двигался к своей цели, а ворота гаража сами распахивались пошире. Из них тянуло дурным запахом, одновременно влеча и отталкивая.       Антон опомнился, когда тварь стояла у самого порога. Катя, обессилев, почти перестала брыкаться и пытаться вырваться, лишь мыча севшим голосом. Видит ли она его сейчас? Если да, то радуется или боится? В голове опустело: все рассуждения растеклись вязкой лужицей. Его наполнили холод и пустота, оставив в душе только свист метели. Он вытянул ТТ и выстрелил практически наугад. От грома заложило уши, нос защекотал слабый запах пороха. Закрыв глаза от короткий вспышки и хлопка, он обнаружил, что не удержал пистолет. Его рукоять поблёскивала где-то недалеко в сугробе, но абсолютно незаметно для него. От оставшегося в руке напряжения его пронзила боль, вылетевшая пуля оставила пустой вакуум у него внутри.       «Взял — стреляй, — он вспоминал сказанное однажды отцом. — Но как страшно».       Вздрогнул то ли зверь впереди, то ли сам Антон, но первый остановился. Было не понять, чья на нём маска, но тот явно удивился такому раскладу. Выпустив капюшон из лап, он отступил на несколько шагов, в недра гаража, кажется, растерянно пялясь на названого «зайчика». Вновь загудел ветер: протяжно, одобрительно.       «Мёртвое к мёртвому».       Антон поднял топор.       «Живое к живому».       Интуиция подсказывала не давать осечек – он был хорошо научен Алисой. За вторые шансы надо хвататься.       Он рванул вперёд, желая закричать что-нибудь, но поднявшийся буран спёр дыхание. Ноги с трудом вырывались из-под снега, будто придавленные корни из последних сил цеплялись за обувь. Смутно удавалось различать, как прочь отползает Катя. Цела ли она? Что скажет ему?       Останется ли он цел?       Руки почти обмякли, силы покидали, начинало знобить. Росла уверенность, что всё напрасно: ему не хватит сил поднять топор, да и лезвие отскочит от черепа создания, как от бетона. Последние метры он буквально пролетел и вонзил остриë в маску. Вблизи у неё виднелись рога.       Исполин взвыл и отшатнулся, упав внутрь чёрного гаража. Тотчас за ним, вместе с топором, захлопнулись врата. В сенях деревьев зашелестело, вернулось далеко тянущиеся эхо, а хлопья снега стали засыпать металлическую постройку. И что осталось?       Позади раздалось бормотание, он сразу бросился к Кате. Девочка смотрела на него широко раскрытыми глазами – Антон едва различал что-то поплывшим взором. Стянув повязку со рта, принялся избавляться от веревки на руках. Та оказалась очень толстой и не поддавалась. Единственный острый предмет, как назло, остался по другую сторону.       «Главное, чтобы Они не остались по нашу».       — Антон, — прошептала Катя.       Он поднял взгляд и обомлел. В её глазах пылал спасительный огонёк, разгоняющий окружающую тьму. Дрожь губ, застрявшие в горле слова, смесь благодарности, нежности и удивления в глазах он, скорее, чувствовал, чем видел. Словно прозрев, смотрел на напуганную девочку, без ехидства и стервозности, с заплаканным видом и полным признательности выражением. Он видел её без маски и думал, что есть такие глаза, в которые смотришь – и умереть не жаль.       — Антоша... Ты спас меня?       Его страшило воспоминание о неудаче. За что можно было так поступить с ней? С другими? Кто заслужил подобное?       «Звери».       Из рассечённого лба текла кровь, бегло осмотрев одноклассницу, заметил разбитые в кровь колени, изорванную куртку. Стало жарко, веки невольно смыкались.       Встряхнув головой, он принялся пытаться расслабить путы на руках, но тщетно. Веревка была туго затянута, а задубевшие пальцы плохо слушались.       — Не волнуйся, Катя. Ничего.       — Антон, потяни вон там, — она проговорила тихим голосом.       Не сразу поняв, за что именно взяться, под руководством Смирновой Антон сумел развязать узел. Чтобы распутать ноги, он вывернул карманы, надеясь найти хоть что-то. Из них выпал кошель. Ничего дельного не оказалось, но вспоминая, как развязывался предыдущий узел, взял лежавшую в снегу ветку, обжигаясь холодом, и ею поддел верёвку. Она поддавалась с трудом, но постепенно ослабла.       Катя взяла свой кошелёк, бережно осматривая. Антон пришёл к ней по оставленной подсказке. На второй план отошёл страх и ужас похищения, притупилась боль: всю её заменил спаситель. Не верилось, что такое возможно, что её и правда спасут. Что именно Антон бросится за ней. Она достала платок и приложила к ране.       Последняя окова сдалась под усилиями парня. Ночь сгущалась, погода в нерешительности то стихала, то набирала силу, но сейчас давая им немного спокойствия. Только снежинки медленно падали и оседали на земле.       — Как ты меня нашёл? — Катя говорила через боль.       — Катя... Мне приснилось, что ты пропала, — он подбирал слова, на ходу придумывая историю. — Я пошёл в лес, сначала нашёл твой кошелёк, а потом и тебя. Вот... Так как-то. Ты цела, Кать? Нигде больше не ранена?       Антон протянул руки, осматривая её. Было нелегко, он страшно устал, а без очков всё казалось пятнами крови. Он помог ей подняться.       — Нет, Антош, я просто... Я просто рада увидеть тебя! — она обняла так крепко, насколько хватало сил. — Мне было страшно, Антон! Я боялась, что не увижу тебя, что не признаюсь... Ты мне нравишься! Очень сильно нравишься! Я хочу проводить с тобой время, общаться с тобой, быть с тобой. Да, я хочу! Я не смогла признаться, если бы ты не нашёл меня. Пожалуйста, Антон, — ноги подвели девочку и он подхватил её, — останься со мной. Прости меня.       Кровь прильнула к лицу, и он почувствовал, как окончательно закипает. Дыхание сбилось и стало трудно сдерживать слёзы: ему словно сняли камень с груди, но переложили на плечи.       «Я спас её, я и правда жив».       Он взял подругу за руку, боясь отойти хоть на шаг. Если они не умрут до завтра, то всё было не зря. Зачем ему пить таблетки, убегать от зверей или прыгать с ними до луны — всё, о чём он мечтает, – это быть в еë объятиях.       — Я буду с тобой, Катя. Пойдём.       Плевать на пистолет, поддерживая девочку, он пошёл обратно по плохо различимым следам. Лес словно раступался перед ним, перестало казаться, что деревья тянутся и приближаются, мрак леса не выглядел таким уж поглощающим. Меж стволов не выглядывали животные морды, только хруст снега и веток достигал слуха.       Антон украдкой поглядывал на одноклассницу, через некоторое время приобняв. Себе объяснял поступок желанием поддержать: Катя прихрамывала на одну ногу, а они оба краснели и отворачивались друг от друга. Она выглядела мило в своей шапке с помпоном, горящим румянцем на лице, стеснением во взгляде. Волнение по-прежнему подтачивало и варилось внутри, с трудом верилось в победу, а ладони трясло — это, впрочем, списалось на холод. Но рядом с ней всё пропадало, будто они и не бредут в полуночный час по тайге: оставалась только её красота и его очарованность.       — Что случилось, Катя? Ты поняла кто... Кто это был?       Она сглотнула, зажмурившись, но начала рассказывать:       — Я не знаю. Я просто вышла из дома, и кто-то схватил меня из-за спины: я не разглядела лица, — она посмотрела на Антона, — а ты... — Катя осеклась, испугавшись своего вопроса.       Он смолчал, тяжело соображая, что к чему, но молчание делало хуже.       — Нет, без очков я ничего не вижу, — он шумно выдохнул. — Не волнуйся, главное, ты в порядке. Остальное – мелочи.       А он ведь сначала выстрелил, а потом ударил топором человека, по мнению Кати. Наверное, от этого она и волнуется. Сам же Антон не испытывал никаких эмоций, радовало только то, что всё прошло гладко. Он бы и трепетать от одного её взгляда, от голоса не хотел, поскольку шёл на излёте сил, но сердце не слушало. Лишь разрывалось и требовало, требовало, требовало.       Впереди что-то загремело: пара силуэтов бежала к ним, позади горел яркий свет. Он трижды успел проклясть решение бросить огнестрел. В поле зрения не оказалось ни толстой ветки, ни подходящего камня. Катя замерла, как вкопанная, крепко сжав его руку. Антон сделал шаг, закрывая девушку, и закричал:       — Идите к чёрту, я не принесу вам угощение!       — Петров?! — крик точно окатил холодной водой.       Из-за деревьев выбежал Тихонов, за ним ещё один милиционер. Оба запыхавшиеся, как марафонцы, злые и с табельным оружием наперевес. По их виду и количеству снега на одежде можно угадать, что бежали они в лес напрямик, без тропинок и дорог. К сожалению, разглядеть насколько сильно их недовольство не удалось, только тихие ругательства, вперемешку с красноречивыми всплесками рук давали представление.       — Я-я!       — Какого чёрта ты шароёбишься тут в потёмках? Ты хлопки слышал?       — Лейтенант, — его повело в сторону и он высоко гаркнул, — тут Катя! Она...       — Что? — Тихонов подошёл ближе, посвятив фонариком.       — Он из-за меня здесь. Он меня спас! — Катя практически закричала.       Она хотела объяснить всё, но Антон, совсем ослабев, вцепился в дерево и упал на снег.       — Твою ж... Смирнова, ты цела? Нигде не болит?       — Антон! — девушка не обратила внимание на слова лейтенанта.       — Петров, — Тихонов просипел с досадой.       Его усадили спиной к стволу ели, потрогали лоб и всё спрашивали:       — Плохо стало? Что чувствуешь?       — Холодно. Мне холодно.       — У него жар, — Константин цыкнул, убрал оружие в кобуру и взял мальчика на руки. — В машину, быстро.       Пожилой милиционер кивнул Кате, вместе они сели в бобик. Рецепторы молниеносно среагировали на запах ёлочки, Антона смаривало: прикрывая глаза на мгновение, он проваливался в дрёму, просыпаясь только на кочках. Не удержавшись на повороте, съехал по сидению на колени Кати. Из лежачего положения в окне мерещилось предрассветное марево, девичьи пальцы касались его волос, поглаживая. Смирнова любовалась им и в тоже время волновалась. На её рану наложили пластырную повязку, платком она вытирала Антону пот. Они улыбались друг другу, когда он приходил в себя и держались за руки, пока он проваливался в сон.       Наступит новый день, подумать только: действительно новый. Что он готовит? Новый кошмар? Или же сказка окажется очередным приходом? Унести бы всё прочь, подальше, но как отомстить и помочь всем? Его пожурят родители, мама, может, даже заплачет, отец напомнит, что они волнуются о нём, Оля бесконечно будет задавать вопросы. И Катя, целая и невредимая, встретит его.       — Не трогайте, не тронете... Катя... — он бормотал в полусне.       — Я с тобой, спи, — она говорила вкрадчиво, убаюкивая.       — Знаешь, а давай... Будем жить вместе?       Тихий смешок слетел с губ, сон постепенно подступал и к ней.       — Да, Тоша. Давай.