Join Me in the Shadows

Сначала Майк просто дрожит. Потом перестаёт. Потом понимает, что дрожь никуда не делась — она просто спряталась глубже, в мышцы, в челюсть, в пальцы. Везде, где можно было что-то сжать, скрутить, сломать. Везде, где тело пытается доказать, что оно ещё хоть что-то контролирует. После того, как унесли Уилла, медики и поступившая подмога занялись остальными. Брюнет заторможенно моргает, ловя себя на мысли, что до этого момента он вообще ничего не слышал. Ни криков раненых, ни детского плача, ни суеты вокруг — будто его сознание выключило звук, чтобы не перегореть. А теперь этот предохранитель щёлкнул. И всё навалилось сразу: крики, стоны, чьи-то истеричные всхлипы, команды, ругань — такой плотный, живой шум, от которого закладывает уши. Майк инстинктивно зажимает их ладонями, будто это может помочь. Будто можно физически остановить звук, если прижать его к голове посильнее. Он сгибается, почти складывается пополам, дышит часто и неглубоко, как будто воздух вдруг стал слишком густым. — Майк. Он не сразу понимает, что его зовут. — Майк, — голос дрожит, но держится. — Эй. Посмотри на меня. Кто-то мягко, но уверенно кладёт руки ему на плечи. Не дёргает. Не тянет. Просто держит. Тепло пробивается сквозь куртку, сквозь напряжение, сквозь этот проклятый шум. Майк поднимает голову. Джойс стоит перед ним — бледная, с растрёпанными волосами, с лицом, на котором слишком много всего сразу. Она дрожит. Не от холода — от адреналина, от неизвестности, от того, что её сына снова забрали, снова куда-то унесли, не спросив, не объяснив, не дав даже дотронуться. Она держит одну руку прижатой к груди, неловко, словно ей неудобно двигаться, но она будто не замечает этого вовсе. И притягивает Майка к себе. Без слов. Уилер сначала замирает — на секунду, на долю секунды, — а потом неожиданно для себя утыкается лбом ей в плечо. Его тело реагирует быстрее головы. Как будто узнаёт это тепло, эту защиту, это простое человеческое «я здесь». — Прости, — хрипло говорит миссис Байерс куда-то ему в волосы. — Прости, что ты снова через это… Майк резко мотает головой. — Это не вы, — выдыхает он. — Это… это всё он. Векна. Всё это дерьмо. Она судорожно втягивает воздух. Плечи у неё подрагивают сильнее, и только сейчас Майк замечает, как она чуть кривится, когда меняет положение руки. — Опять его у меня забрали, — шепчет она. — Я… я даже не успела… Я просто моргнула, Майк. И всё. Голос ломается, и она замирает, словно боится, что если продолжит говорить — разрыдается на глазах у всех. Майк чувствует, как внутри него что-то резко, болезненно щёлкает. — Мы его вернём, — говорит он вдруг. Резко. Упрямо. Словно это не обещание, а приговор миру. — Я пока не знаю как. Но вернём. Джойс чуть отстраняется, чтобы посмотреть ему в лицо. Глаза у неё красные, влажные, но взгляд цепкий. Живой. — Ты так говоришь, — тихо произносит она, — как будто уверен в этом. Майк сжимает челюсть. — Без «как будто». Она смотрит на него ещё пару секунд, а потом снова прижимает к себе — осторожнее, будто только сейчас вспоминает о собственной боли, но всё равно крепко. — Я каждый раз думаю, что привыкла, — шепчет Джойс. — Думаю: ну вот, теперь я справлюсь лучше. Она усмехается сквозь слёзы — коротко, без радости. — А потом снова не справляюсь. Она делает глубокий вдох, будто собирается с силами, и добавляет уже тише: — Спасибо, что ты здесь, Майк. Майк сглатывает. — Я никуда не уйду, — отвечает он, и сам удивляется, насколько это звучит не как обещание, а как факт. *** Эвакуация идёт полным ходом. Кто-то кричит, кого-то тошнит, кого-то сажают на землю и заставляют пить воду, как будто вода могла смыть изнутри ужас. Дети, которые ещё час назад были «под защитой», теперь снова стали теми, кого нужно быстро собрать, погрузить и куда-то увезти — желательно так, чтобы они не задавали лишних вопросов. Джойс посадили на каталку почти силой. Она сопротивлялась — как всегда. Травмированная, бледная, с глазами, в которых всё ещё стоял огонь, она всё равно пыталась идти сама. — Я нормально, — хрипло говорит она, когда санитар тянет её за плечо. — Отпустите. Мне надо к сыну. — Мэм, — устало отвечает кто-то в форме. — С высокой долей вероятности у вас перелом руки. Вам нужно в госпиталь. — Мне нужно, чтобы мой сын был в безопасности, — отрезает Джойс. — Сейчас вас к нему не пустят. Майк идёт рядом, чувствуя, как слова у него в горле превращаются в стекло. Он хочет сказать что-то правильное. Поддерживающее. Хоть что-нибудь, что звучало бы как настоящий план. Но вместо этого из него вырывается: — Я с вами. Джойс поворачивает к нему голову. И Майку кажется, что она сейчас скажет: «Иди к ребятам», «ты им нужен», «ты не должен тащить это на себе». Но Джойс только кивает, будто это решение давно принято. И вот так они оказались в госпитале. В случае Майка — второй раз за неделю. Снова больничные коридоры, резкий запах медикаментов, от которых першит в горле, снующие туда-сюда врачи и эти белые стены — слишком чистые, слишком равнодушные, внушающие тоску и тревогу одним своим видом. Уилл был где-то тут. Майк знал это не рационально — не по указателям, не по табличкам, не по обрывкам чужих разговоров. Он просто чувствовал: где-то за этими дверями, в этом стерильном аду, находится его лучший друг. Друг, который снова стал проблемой для правительства. Снова оказался тем, к кому приковано внимание людей в форме. Снова — не просто пациентом, а чем-то, что нужно изолировать, изучить, держать под контролем. «Потенциально опасным объектом». — Миссис Байерс, — вырывает его из раздумий приятный мужской голос. Майк моргает и переводит взгляд на источник этого голоса. И это… Это почти оскорбительно. Высокий. Светлые волосы собраны небрежно, как будто он вообще не старался, но всё равно вышло идеально. Красивые, почти неправдоподобные черты лица — будто их выточил из камня кто-нибудь вроде Микеланджело. Острые скулы, четкая линия подбородка, глаза цвета зимнего неба и губы — выразительные, чувственные, да блять, попросту идеальные. Словно прочитав его мысли, врач дергает уголками этих самых губ — привык, наверно, к подобной реакции на свою внешность. Майк перестает пялиться во все глаза, трусливо опускает взгляд, натыкаясь им на приколотый к халату бейджик — и ему хочется взвыть. «Энджел Винг». Ну конечно. Ангел, драть его небесную задницу, с крыльями. Будто мало было того, что он выглядит так, словно его вытащили прямиком из чужих греховных фантазий, — надо ещё и имя соответствующее. Если окажется, что врачу, как и на вид, не больше, чем им с Уиллом, — Майк точно самоуничтожится. Даже если под рукой будет только старый ржавый тостер из его подвала. — Вы меня слышите? — продолжает тем временем врач, щелкая кнопкой и подсвечивая Джойс глаза миниатюрным фонариком. — Да, — выдыхает та. — Лёгкое сотрясение, — произносит Энджел спокойно. — Это что касается головы. С рукой, боюсь, всё не так радужно: возможно, сломана ключица. Нужно сделать рентген. Сможете идти? Джойс дёрнулась. — А мой сын? — Мистера Байерса я осмотрел, внешних повреждений нет, но в себя пока не пришел. — Спокойно отвечает доктор. — Он в отдельной палате. Майк резко вскидывает голову. — В какой? Вместо ответа врач слегка вскидывает бровь и смотрит сверху-вниз, словно сомневался в том, что Майк вообще умеет разговаривать. — Простите, — Майк сглатывает, смачивая свое резко пересохшее горло. — Я… я просто… я с ними. Я его друг. Пауза. Маленькая, но ощутимая. Та самая пауза, после которой в жизни обычно говорят «вам нельзя». Врач не говорит «нельзя». Не говорит «можно». Он просто снова чуть улыбается — едва заметно, как будто эмоции ему не положены по должности. — Думаю, вы сможете навестить его чуть позже. Но сначала, — он кивает в сторону притихшей и словно бы немного в трансе Джойс, — миссис Байерс и её перелом. А вы, молодой человек, можете подождать в приёмной. Майк хочет возразить. Хочет остаться. Хочет держать Джойс за руку, как будто это могло бы удержать мир от окончательного распада. Хочет сказать: «Я не уйду, потому что если я уйду, меня накроет». Вместо этого он кивает. Потому что спорить с медициной сейчас так же бесполезно, как спорить с гравитацией. Майк выходит в коридор и делает пару шагов — и едва не врезается в каталку. Он успевает заметить кровь раньше, чем понимает, чья она.