Join Me in the Shadows

Спальня оказывается небольшой. Чисто настолько, насколько вообще может быть чисто в этом доме. Узкая лампа на тумбочке, свет от неё тёплый, приглушённый. Кровать — действительно двуспальная, застеленная простынёй, которая выглядит так, будто её стирали давно, но всё же стирали. Уже победа. Майк останавливается на пороге, пропуская Уилла вперёд. Тот разувается, неловко мнётся, словно не до конца понимает, что делать с собственным телом, и садится на край кровати. Потом ложится — осторожно, будто опасается, что она может рассыпаться под ним, — и замирает, глядя в потолок. Майк закрывает дверь. Щелчок получается слишком громким. Он ложится рядом, оставляя между ними честные, выверенные сантиметры. Почти демонстративные. Руки вдоль тела. Плечи напряжены. Матрас под ними тихо скрипит — не жалобно, а как будто с усталой обречённостью принимает новую реальность. Майк смотрит в потолок. Трещинка над лампой складывается в замысловатый узор, похожий на сороконожку, и он ненадолго отвлекается, вспоминая, как в детстве одна пробралась ему за шиворот, пока он спал — и как он криками разбудил тогда весь дом. Но тут Уилл сглатывает — не громко, но спасительные мысли о сороконожке моментально улетучиваются, возвращая его в реальность. Он слишком хорошо осознаёт присутствие Уилла. Тепло его тела, приглушённое дыхание, едва заметное движение простыни, когда тот устраивается удобнее. Он чувствует его запах — не обонянием, а будто изнутри. Знакомый с детства, почти родной, тот самый, который всегда был рядом — в подвале, в старых куртках, в мокрых от дождя свитерах. И в то же время другой. Глубже. Ярче. Теперь в нём есть что-то новое, взрослое. Мужское. Мысли Майка мечутся. Он вспоминает, как раньше им хватало старого дивана в подвале его дома. Как они спали рядом, давно, в детстве. Как границы тогда казались очевидными и нерушимыми. А теперь — будто кто-то незаметно сдвинул их, и Майк обнаружил это слишком поздно. — Майк? — тихо зовёт Уилл. Он вздрагивает. Совсем чуть-чуть, но всё же. — Да? — Всё нормально? Вопрос простой. Ответ — нет. Но Майк, разумеется, говорит: — Да. Конечно. Пауза. — Если тебе неудобно, — продолжает Уилл, — я могу… ну. Подвинуться. Или лечь на пол. Майк поворачивает голову. Смотрит на него — наконец. Уилл лежит на спине, руки сложены на животе, лицо спокойное, но в глазах — та самая настороженность, будто он заранее готовится отступить. — Не надо, — говорит Майк быстрее, чем планировал. Потом добавляет, тише: — Всё нормально. Правда. Он отворачивается обратно, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Тишина снова накрывает комнату. Майк считает вдохи. Не свои — Уилла. Как ранее, на кухне. Только теперь каждый вдох ощущается почти кожей. Он думает, что должен уснуть. Что усталость наконец возьмёт своё. Но сон не приходит. Потому что слишком много всего изменилось. И потому что рядом — Уилл. Слишком близко. Майк понимает, что тишина затянулась слишком сильно, когда слышит, как Уилл осторожно двигается рядом. Простыня едва шелестит. — Эм… — Уилл прочищает горло. — Я, наверное… переоденусь. Слово звучит буднично, почти нейтрально. Но Майку всё равно кажется, что в комнате вдруг стало жарче. — А. Да. Конечно, — отвечает он слишком быстро и тут же отворачивается к стене, будто это может спасти ситуацию. — Я… тоже. Он слышит, как Уилл садится. Потом — тихий шорох ткани. Майк не смотрит. Честно не смотрит. Он разглядывает трещинку на стене, будто та может внезапно превратиться в живую сороконожку. Но слух никуда не денешь. Ещё один шорох. Пауза. Потом — едва слышный выдох, будто Уилл сам не до конца понимает, как ему быть дальше. Он сам стягивает с себя джемпер, потом джинсы, стараясь двигаться как можно тише, как будто громкий звук может что-то сломать. Остаётся в футболке и белье, замирает на секунду, потом всё же забирается под одеяло. Матрас снова тихо скрипит. — Ты… не замёрз? — спрашивает он в потолок. — Нет, — отвечает Уилл после короткой паузы. — Тут нормально. Майк кивает, хотя Уилл этого не видит. Потом, подумав, всё же поворачивает голову. Уилл уже лежит рядом. Без футболки — ведь та тоже промокла с легкой подачи Майка, а огромная рубаха Ромэна из материала, похожего на мешок от картошки, явно не годилась в качестве пижамы. Друг натягивает одеяло повыше, будто защищаясь, и смотрит в ту же сторону, что и Майк, не встречаясь с ним взглядом. Это раздражает. Конечно, Майк уже давно поймал себя на мысли, что между ним и Уиллом что-то сдвинулось, изменилось. Просто признать это оказалось сложнее, чем он ожидал. Сложнее потому, что то прежнее — лёгкое, детское, беззаботное — давно уступило место чему-то другому. Непонятному. Тревожному. Он видел, как Уилл смотрел на него в Калифорнии — слишком внимательно, слишком тихо, будто всё время держал внутри слова, которые не решался озвучить. Видел и то, как Уилл избегал его, когда Байерсы жили в доме Уилеров: как выбирал другой коридор, другое кресло, другой момент для разговора. Майк не был слепым. И дураком он тоже не был. Он просто делал вид, что ничего не происходит. Но вот они здесь, в одной постели. И делать вид, что ничего не происходит, становится все сложнее. Потому что — да, происходит. И, кажется, настало время это обсудить. Но… как начать? Точно прочитав его мысли, Уилл наконец поворачивается к нему. Сердце Майка пропускает удар, когда они встречаются взглядами: зрачки Уилла настолько расширены, что кажется, будто у него чёрные глаза. Майк моргает. Он видит его зрачки? Всё это время они тут пытались уснуть с включённой лампой? — Майк, я… — Начинает тихо Уилл и вдруг осекается, зацепившись взглядом за что-то позади его головы. — Это что, сороконожка? Майк улавливает в его голосе плохо скрытые панические нотки и оборачивается. — Всего лишь трещина на стене. — Успокаивающе произносит он, хотя успокоительное тут нужно как раз ему. Желательно, целый чайник. — Хотя кто знает, вдруг там логово этих тварей. — Дурдом, — бормочет Уилл, натягивая одеяло до бровей и продолжая пялиться на стену позади Майка. Сейчас он звучит (и выглядит) до смешного нелепо, и Майк не упускает шанса его подразнить: — А как же твоё «одну ночь я точно потерплю»? — Я такого не говорил. — Да ну? — Фыркает Майк, делая попытку заглянуть в покрасневшее лицо друга, хотя тот прячется под одеялом. — А я вот помню, что говорил. Звучал при этом ну очень убедительно. — Я говорил о клещах и блохах, — продолжает оправдываться одеяло. — Это другое. — На ходу переобуваешься. — Я не переобуваюсь, — в конце концов покидает своё вынужденное убежище Уилл. — Я пересматриваю стратегию выживания. Майк хочет съязвить по этому поводу что-нибудь ещё, но не может выдавить из себя ни звука, оглушённый видом Уилла, откидывающим спутавшиеся волосы со лба. Его мышцами, красиво перекатившимися волнами от этого простого движения. Его распахнутыми от нехватки воздуха губами и раскрасневшимися щеками. Его всё ещё тёмными, остро блестящими в свете лампы глазами. Майк судорожно вздыхает, чувствуя, как краска мучительно медленно начинает затапливать его уши. Это неправильно. Это же Уилл. Его лучший друг Уилл. И всё же мысль, от которой не отмахнуться, всплывает сама собой — ясная и пугающе честная. С Джейн было по-другому. Он волновался, переживал, боялся её потерять — но никогда, ни разу, у него не перехватывало дыхание вот так. Даже когда они с Джейн целовались. — Помнишь, — вдруг произносит Уилл, — как мы раньше засыпали в подвале? После «Подземелий и драконов». Майку кажется, что он ослышался. Уилл хотел поговорить… об этом? — Ну… это трудно было назвать сном. Ты до последнего убеждал всех, что заваленный вещами стул — это Демогоргон. — А вы все придумывали причины, почему стул не может быть им, — увлечённо подхватывает Уилл. — Пока у вас не заканчивались аргументы. Майк не понимает, куда он клонит. Но — да, если подумать… Аргументов у Уилла всегда хватало. Брюнет улыбается, когда в памяти всплывают особенно абсурдные. Например, что стул стоял не там, где стоял днём. Значит, либо кто-то его двигал, либо он делал это сам. — Ты читер, Байерс, — мягко произносит Майк, — и всегда им был. Он наконец выключает лампу рядом с собой, и комната погружается в темноту. Майк разворачивается к Уиллу спиной, сползает по подушке ниже, устраиваясь поудобнее. — Ты уже говорил это. Когда мы общались… телепатически. Щёлк. Да будет свет. — Рация. — Майк перегибается через кровать, шаря в кармане своего рюкзака и доставая искомый предмет. Уилл смотрит расфокусированно, зрачки продолжают плыть, и Майк считает важным пояснить. — Как ты это делал? Можешь показать мне? — Но ты… — Голос Уилла становится заторможенным и хриплым, но что самое странное — он вдруг хихикает. — Ты же сейчас тут. Вот, я буквально могу тебя потрогать. Окончательно сбитый с толку Майк смотрит, как ладонь Байерса сжимается в кулак и легонько бьёт его в грудь. Жест выходит слишком странный, карикатурный — словно Уилл… Блять. Точно. Уилл пьян. — То есть, — теряется Майк, чувствуя себя полным идиотом с рацией в руке, — не получится? Мне нужно выйти? Или в принципе не работает на коротких расстояниях? Вместо ответа Уилл прикрывает глаза, продолжая улыбаться, и Майк буквально подскакивает, когда рация в его руках снова оживает. «Видишь? Всё работает. А ты переживал» — произносит рация голосом Уилла в то время, как губы парня даже не размыкаются. Байерс не открывает глаз, а его улыбка становится шире. — «Трусишка Майки». — Кто это тут трусишка? — Майк слышит тихий треск и поспешно ослабляет хватку на рации: сжал слишком сильно. А всё этот… — Повтори-ка, я не расслышал. Уилл продолжает улыбаться, и Майку хочется его встряхнуть. Ударить. Сделать что-то, чтобы стереть эту пьяную ухмылку с его лица. — Всё ты слышал. Просто притворяешься. Рация в руке Майка снова оживает, почти синхронно с его дыханием. «Ты всегда так делаешь», — говорит она голосом Уилла, тихо, почти доверительно. — «Когда тебе интересно, но ты боишься». — И… — Майк тихонько сглатывает. — И что это значит? «Только то, что я сказал». Нет, это становится невыносимо. — Чего, по-твоему, я должен бояться? — Опустив голову, раздражённо спрашивает он. Кулаки сжимаются сами собой, а Уилл продолжает сидеть себе, как ни в чем не бывало. Свет падает на его лицо под странным углом, очерчивая длиннейшие ресницы, что мягко касаются его бархатистой кожи под глазами. «Сегодня ты боялся. Пока мы были в ванной. Потом — на кухне. Ты смелый, когда нужно защитить кого-то, Майк, но ты боишься сам себя.» — Чего же я боюсь? — Теперь Майк злится по-настоящему. — Ответь мне, Премудрый Уилл. «Ты боишься того, каким можешь выглядеть в глазах окружающих. Ты ни минуты не сомневался там, с военным — и я это видел. Но видел бы ты себя, Майк, когда понял, что забыл смыть макияж. Или на кухне — когда начал мельтешить и нести чушь вместо того, чтобы просто принять мою помощь. Или…» Рация замолкает. Но ненадолго. «Или тогда, с Джейн. Ты признался ей в любви только когда её нужно было спасти. Но звучало не так, будто ты чувствуешь, а так, будто ты… должен». Майку кажется, будто его ударили. Он смотрит на Уилла слишком долго — так, что тот начинает расплываться. И тогда Майк понимает, что плачет. И в этот момент Уилл открывает глаза. — Майк? — Произносит Байерс и осекается, увидев его лицо. — Я что, сказал… это… вслух? Майк не произносит ни слова. Не двигается. Не пытается вытереть слёзы. Смотрит на Уилла. — Почему, Уилл? — Майк, мне… — Если я такой очевидный, — повышает голос брюнет, вскакивая на ноги, — почему ты не сказал мне это раньше? На кухне. В ванной. После моего… признания Джейн? — Я… — Ты же тоже чувствуешь, что мы не можем общаться, как прежде? И тебя это устраивает? А? — Кричит он прямо в лицо заметно помрачневшему другу. — Устраивает? Воздух неуловимо сгущается. Темнеет. Теперь Уилл злится — но Майку уже всё равно. — А может, это не я трус? Может, ты просто видишь только то, что хочешь? Слова Майка повисают в воздухе — острые, тяжёлые, как брошенный нож. Несколько секунд ничего не происходит. А потом дом вздрагивает. *** То, что это не обычное землетрясение, Майк понимает сразу. Он буквально видит его источник. — Уилл… — Почти беззвучно зовёт он, но Байерс не двигается с места, продолжая буравить его взглядом, полным такой злости, которую Майк не помнил у него даже в сторону тех задир из начальной школы. — Уилл, я не… — Не смей. — Произносит Уилл хрипло. — Не смей говорить, что я всё придумал. Пол снова качает. Где-то наверху падает что-то тяжёлое. — А ты не смей перекладывать ответственность на меня, — рычит в ответ Майк. Складывает на груди руки, вздёргивает подбородок. — Если тебе есть, что сказать, скажи это прямо. Уилл медлит, но не отводит взгляд. Майк чётко видит, как играют желваки на его челюсти, как сводятся к переносице выразительные брови. Дом перестает дрожать, когда из коридора раздаётся скрип дивана, шаркающие торопливые шаги, затем хриплый от сна и раздражения голос Мюррея: — Ну вот. Конечно. А я только задремал. Бауман появляется в дверях спальни, опираясь плечом о косяк, оглядывает их быстрым, цепким взглядом. — Байерсы и Уилеры, — бурчит он, плотнее завязывая пояс нелепого оранжевого домашнего халата. — Вечная классика. Не можете прожить и суток без драмы. Я же говорил: водка — чтобы расслабиться, а не… Он осекается, заметив лицо Уилла. И, как Майк, сразу понимает, в чём причина землетрясения. — Эй, — тон меняется, становится жёстче. — Спокойно, парень. Дыши. — Уйди. — Уйду, когда пойму, что ты не перевернёшь к чертовой матери весь дом, — огрызается Мюррей, делая шаг навстречу Уиллу. — Давай-ка присядем и погово… — Мюррей, не лезь! Уилл сбрасывает руку мужчины — и Бауман, подчиняясь траектории взмаха его ладони, отлетает назад так, будто ему в грудь выстрелили из пушки. Он ударяется о стену затылком и с глухим звуком оседает на пол, тяжело выдыхая. — Мюррей! — Выкрикивает Майк, срываясь с места. Он огибает застывшего в немом шоке Уилла по дуге и плюхается на колени возле оглушённого мужчины. — Я… я не хотел… — голос Уилла за спиной Майка дрожит, срывается. Уилер качает головой, сосредоточенный на том, чтобы найти у Баумана пульс. Из коридора тем временем слышится голос Робин — резкий, испуганный. — Что за хрень тут происходит?! Мюррей, что с тобой? Пришедший в сознание мужчина что-то лопочет, успокаивая девушку, Майк этого не слышит. Он оборачивается. Видит глаза Уилла. И в них уже нет злости — лишь чистый, животный страх. Байерс делает шаг назад. Потом ещё один. А потом подхватывает свои вещи, разворачивается на пятках и убегает.