Утренняя звезда

Красные шторы вспыхивали оранжевыми искрами в полумраке, обманывая тех, кто забыл, что наверху царит вечный холод. На стенах плясали уродливые тени. Толстый бес покачивался на сцене, пытаясь выдавить из саксофона мелодию. Никто не мог в точности сказать, что за произведение он играл, да и любые звуки тонули в хохоте, скрежете, возне, тем самым создавая мелодию адского джаза. Так проходил ежегодный саммит глав Ада. Уважаемые послы заморских стран не только поражали глаза причудливыми формами своего воплощения, но и будоражили тонкий нюх Велиала — секретаря по иностранным делам. От стола африканской делегации, похожей на клубок змей с человечьими головами, несло сладковатым запахом разлагающегося манго и старой крови. Велиал выбрал самый дальний стол, куда свет свечей не мог дотянуться и откуда просматривался весь зал. Пальцы нервно перебирали платок, пропитанный «Blenheim Bouquet» — единственным спасением от этой вони. «В бездну все ваши приличия!» — мысленно выругался он и резко прикрыл нос тканью. Вдруг, среди запахов ада, ему почудился густой воздух синего тумана, вековые дубы, золотое небо... Он выдохнул. Кальмарообразный демон, сидевший напротив, что-то бормотал о тарифах на страдания. Его щупальца вяло шевелись в салатнице, силясь ухватить помидор. «Прими хоть человеческий вид, идиот. Или хотя бы вилку возьми». Велиал кивнул, глядя куда-то за спину твари, на трещину в стене в форме вопросительного знака. Уже полчаса он пытался мысленно дорисовать её до восклицательного. Через пару демонов в бархатном кресле развалился Маммон. Казалось, потертый камзол, вот вот треснет от напора живота. Казначей Ада молчал, лишь постукивал сигарой о край ониксовой пепельницы. Каждый стук был глухим, как биение мёртвого сердца. Велиал смотрел на сигару, зажатую в мясистых пальцах, перетянутых золотыми кольцами. Сигара будто бы пыталась сбежать сизым дымом. "И этот индюк здесь. Пока мы строим политику, он откармливается на крохах с общего стола. Жалко, что самые жирные крохи — это души, которые он же и обсчитал" — Как насчет покера? — голос Маммона был хриплым. Велиал, усмехнувшись, откинулся на спинку кресла: — Я не настолько жаден, чтобы играть в символы. Карты метались по столу, как испуганные белые птицы. Велиал лениво следил за движением рук Маммона, за тем, как кое-что лишнее мелькало у того в рукаве. «И это лучший финансист Ада? Распаляется на мелкие фокусы, как демон-переросток в придорожной таверне. Жульничает там, где ставка — души третьего сорта и позолоченный хлам». Маммон собрал куш липкими руками и нацепил ещё одно узкое кольцо, от которого палец посинел. — Раз брат мой видит в покере детские забавы, то, может, баккара удовлетворит его утончённую натуру? Велиал отломил кончик зубочистки и выплюнул его на пол. — Отказываюсь. Игра для кредиторов и тех, кто верит в «удачу». Зачем мне это? Когда второе… — он махнул рукой, будто отгоняя назойливую муху, — …у меня в услужении. Велиал не следил за игрой. Теперь в трещине на стене ему мерещилась змея, кусающая себя за хвост. И на этот раз выигрыш отошёл Маммону. — Раз брат говорит, будто бы сама госпожа Фортуна ему в ножки бьёт, то что насчёт игры в чёт-нечёт? Или ты бахвалишься тем, что растерял по дороге сюда? У Велиала задергался глаз, слова Люцифера всплыли в памяти: «Ты слишком импульсивен. Такие долго не продержатся. Используй ум, хоть иногда». Велиал выдохнул. — Даже если и так, сам Владыка на моей стороне, а власть его, как ты знаешь, безгранична. Маммон прищурился. — Тогда бы он не сидел здесь. Взаперти. Словно в склепе. Велиал придвинулся поближе к столу и прошипел: — Выбирай. Чёт-нечёт. Маммон вальяжно: — Не суетись, брат. Что ставишь? Велиал замер. Мысль пронеслась, холодная и ясная: Души? Побрякушки? Что заденет этого жирного паука? Ага… — Проигравший служит победителю в течение сорока лун. Маммон, поправляя рукав камзола, с хитрой усмешкой: — Идёт. Ставлю на нечёт. Крупье встряхнул стакан. Кости зашипели в нём, как змеи. Маммон не сводил с них маленьких, свиных глазок. Удар о стол — сухой щелчок. Второй. Тишина. Красные точки на гранях сложились в уродливую пятёрку. Нечёт. Велиал вскочил. Кресло взвизгнуло, оставив борозды на лакированном полу. Вся липкая духота залы ворвалась в его лёгкие. — Ты жульничал! — его голос сорвался в неприличный, почти человеческий крик. — Нисколько, — огрызнулся Маммон. Велиал зарычал, готовясь кинуться на него. Но рука, опустившаяся на плечо, пригвоздила к месту. Хватка была твёрдой и холодной, пробирающей до самой сути. Велиал ощутил, как по спине пробежала волна стыда, жарче адского пламени нижних уровней. Люцифер стоял позади. От него веяло пустотой и космическим холодом верхних этажей. Синяки под глазами были похожи на провалы в истончённой реальности. Демоны повскакивали со своих мест: — Приветствуем Владыку! Маммон заторопился затушить сигару, не глядя на Люцифера, но уголком рта держал торжествующую улыбку. — Салют, брат. Где ходил? Люцифер молчал, пристально глядя на Велиала. Вымораживающий голос, оставляющий отпечаток на самой реальности, рассек тишину: — Сделка есть сделка. У Велиала подкосились ноги. Маммон улыбнулся ещё шире. — Брат, ты же знаешь… — начал Велиал тихо. Люцифер повернулся к залу: — Продолжайте банкет. Поднимем же тост за величие Ада — совершенного творения, которое видело белый свет! Со всех концов раздались возгласы: — Выпьем! За Ад! Люцифер приблизился к застывшему Велиалу. — Зайди ко мне. Сейчас, — произнёс он так тихо, что слова приходилось читать по губам. В тёмном и полупустом кабинете было душно. Велиал сомневался, чего в нём больше: пыли или книг на полках, уходивших в самую высь. «Возможно, это нижние части райской библиотеки. Те самые. Запретные знания». Он усмехнулся и, не глядя, плюхнулся в кресло, ударился копчиком. "Брат, смени ты эти дурацкие кресла! Так и без сотрудников останешься!" Люцифер откупорил ту самую бутылку — принесённую когда-то Велиалом в тщетной попытке задобрить — и методично разлил по бокалам. Движения его были медленны и точны: он поднимал бутылку ровно настолько, чтобы струя была тонкой и непрерывной, наполняя стекло до определённой, невидимой глазу отметки. Ни капли мимо. Ритуал, отточенный вечностью. Один бокал он придвинул к Велиалу, другой взял в руки и отпил. — Сорок лун. Он будет невыносим. — Он жульничал. Ты же видел. — Видел. — Люцифер сделал неспешный глоток и моргнул, будто вкус был слишком ярким для этой темноты. — Но ты дал ему такую возможность. Твоя уверенность была слепой, брат. Слепота — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Даже в кромешной тьме. — Он повернулся к окну, за которым зиял вечный разлом в небе Ада, откуда лился призрачный, бестелесный свет. — Так что, я должен был сидеть сложа руки?! — Стекло в руке Велиала жалобно заскрипело. — Ты должен был видеть. Видеть его страх. Он играл не на выигрыш. Он играл на то, чтобы ты проиграл. Потому что твоя непричастность к его миру — его вечная заноза. Ты был небрежен с тем, что для него — главная цель. — Люцифер покрутил бокал в пальцах, наблюдая, как мутная жидкость цепляется за стенки, оставляя жирные, медленные следы. — Брат… Почему ты утвердил сделку, зная, что она нечестна? Люцифер поднял на него взгляд. В его потухших глазах — не упрёк, а усталая мудрость, которую несут только те, кто слишком долго вычисляет будущее. — Видишь ли… меня беспокоит состояние Маммона. Он близок к коллапсу. — Коллапс? Ты это… предвидишь? Люцифер едва заметно усмехнулся — жест, больше похожий на гримасу давно забытой боли. — Предвидеть? Нет. Я вычисляю. Его траектория… очевидна. Он приближается к точке, где его жадность поглотит саму себя. Мне нужно знать, когда это случится. И что он заберёт с собой в эту чёрную дыру. — Чтобы подобрать обломки… — Чтобы решить, что можно восстановить для дел Ада, а что — похоронить вместе с ним. — Люцифер отпил. — Твоя задача, брат, на эти сорок лун — не служба. Это командировка. Будь внутри. Наблюдай. Считай. И когда его система начнёт трещать по швам… не дай взрыву разрушить больше, чем необходимо. Велиал смотрел в свой бокал. На дне дрожала последняя, золотистая капля. «Ты и тут всё просчитал, брат». Он с глухим стуком поставил стакан на стол и поднялся. Спина выпрямилась неестественно ровно — не от гордости, а от напряжения только что принятого приказа. — Сорок лун. Понял. Он вышел. Дверь закрылась за ним с тихим, воздушным шелестом, отрезая остаточное тепло свечей. Он вернулся в зал, где всё ещё стояли гул и вонь. Увидел ликующий взгляд Маммона. И теперь, сквозь остатки ярости, Велиал впервые разглядел в нём трещины, пустоту и ту самую «траекторию падения». Он сделал первый шаг к своему новому господину, и лёгкая, почти невесомая усмешка тронула угол его губ: — И какой твой первый приказ, господин?