12:00 АМ

Стоя вдалеке у мраморной колоннады, Гермиона прислонилась плечом к боку подруги, внимательно разглядывая выныривающий из глубин Чёрного озера большой болгарский корабль. Воздух пахнет озёрной сыростью, осенней листвой и едва уловимым электрическим запахом мощной магии. Мысленно она уже была на четвёртом курсе обучения, когда точно так же перед Турниром Трёх Волшебников этот же корабль причаливал к берегу. Тогда его палуба, озарённая призрачным сиянием подводных светил, представляла невероятно красивых молодых людей в отороченных горностаем кителях и алой форме. Они выглядели, будто сошли со страниц какой-нибудь маггловской сказки, окутанные лёгким туманом исходящего от них чарующего свечения, и оставили после себя неизгладимое впечатление. Чёрные паруса, на которых мерцали вышитые серебром обережные руны, развевались на тёплом сентябрьском ветру. Сделав большой крен назад, корабль с глухим волшебным гулом, от которого зазвенели стёкла в ближайших окнах, приземлился на водную гладь, создавая широкие узоры ряби, переливавшиеся, как разлитая ртуть. Птицы, ютившиеся на берегу, поднялись вверх, создавая дополнительную атмосферу вокруг прибывших гостей. Услышав громкие аплодисменты, она повернула голову, изучая лица студентов, на многих из которых лежали отсветы от бликов света с озера. На её лице невольно возникла тёплая улыбка. Было в этом что-то волшебное, самое настоящее, не из учебников. И дело было не в том, что она училась в Хогвартсе — после событий, произошедших в этих стенах в том году, было сложно воспринимать учёбу как волшебство. Скорее, проходя по унылым и мрачным коридорам, где в воздухе, казалось, навсегда остался прах утрат, она вспоминала, как в углах или у стен, застывшие в последних позах под действием заклятий, лежали люди, которых знала с самого детства. От этих мыслей по коже снова побежали мурашки, словно от прикосновения призрака. Хотелось встряхнуть плечами, сбросив это ужасное напряжение, но вместо этого она продолжила смотреть. Причаливший к берегу корабль выпустил трап из тёмного, отполированного до блеска дерева. И один за другим, с достоинством, с него сходили статные юноши в той самой знакомой ей с юности красно-чёрной форме, сквозь ткань которой угадывалась стальная выправка и сила. В руках каждый из них держал длинный, изящный посох с навершиями из горного хрусталя, слабо пульсирующие внутренним светом. Выстроившись в ровный ряд, они, с лёгкой ухмылкой переглянувшись, начали совершать замысловатые движения, описывая в воздухе сложные геометрические фигуры, оставлявшие за собой шлейфы искристого, тёплого золотого света. Создавалась невероятная, фееричная атмосфера, всё вокруг звенело от сгустков магии. Это было красиво. Безумно красиво. Каждое движение было выверено до миллиметра, выдавая годы кропотливой работы и абсолютную нацеленность на точный результат. Это было не просто приветствие. Это был настоящий ритуал, выражающий благодарность за приглашение в стены их школы, магический этикет высшего порядка. Все молодые люди были как на подбор. От них исходил невероятный, почти зримый аурой мужского духа, окутанный силой и маскулинностью. Шатены, брюнеты, рыжие — не важно, какого цвета волосы или кожа. Каждый был по-особому привлекателен, их магия чувствовалась кожей, как лёгкий разряд, и они притягивали к себе множество взглядов. Хотелось изучать каждую черточку их лиц, каждый жест, заряженный уверенной силой. Проводя взглядом справа налево, Гермиона невольно остановилась, встретившись с явно изучающим её взглядом блондина. Его глаза, цвета зимней грозы, светились холодным, оценивающим интеллектом. Что-то в нём казалось невероятно знакомым — может, манера держать голову, или уголок губ, — и в то же время отдалённо чужим. Дыхание спёрло, будто воздух внезапно стал густым, но взгляд она так и не отвела до самого конца ритуала, внимательно изучая уже его движения, не переводя внимание на кого-то другого. Его магия ощущалась иначе — не горячей волной, а сфокусированным, пронизывающим холодком. Что-то в нём притягивало. То ли пронзительный взгляд серых глаз, видевших, казалось, больше, чем другие, то ли холодная аристократичная внешность, отмеченная печатью древней крови, которая странным образом контрастировала с пламенной мощью остальных студентов. Но факт оставался фактом: Гермиона Грейнджер не могла отвести от него взгляд, чувствуя, как тихая, давно забытая искра любопытства — того самого, что ведёт к великим открытиям и опасным тайнам, — шевельнулась в её груди. Когда через двадцать минут их всех отправили в большой зал на завтрак и заодно провести встречу для делегации из Болгарии, Гермиона, сидя на своём привычном месте у длинного дубового стола, внимательно слушала восторженный рассказ Джинни. Лучи осеннего солнца, пробивавшиеся через высокие стрельчатые окна, лежали на потертом дубовом паркете и бликовали на медных кувшинах с соком. Джинни, жестикулируя, с азартом рассказывала о том, как же ей нравится решение об интернациональной программе по обмену студентами. Это была и правда интересная идея. Ведущие школы-пансионы практически всего мира объединились после завершения военных действий и приняли решение об обмене студентами на весь учебный год. Это касалось именно тех, кто должен был окончить обучение в прошлом году, но из-за всем известной ситуации был вынужден прекратить учёбу. Гермиона, как и остальные студенты Хогвартса, должна была поехать во Францию. Мысль об этом вызывала у неё тихую, но навязчивую тревогу. Она очень просила директора Макгонагалл дать ей возможность остаться в Британии. После всего пережитого она не хотела терять оставшуюся почву под ногами и уезжать из знакомых, прочных стен в совершенно другое место. Эти коридоры, пропахшие старой древесиной, воском и тишиной, были её убежищем. Сейчас больше всего ей была нужна стабильность, а не получение новых, пусть и позитивных, эмоций. — Мерлин, Гермиона, если бы не Гарри, я, клянусь, позвала бы того кучерявого брюнета на свидание, — выпалила Джинни, её карие глаза искрились озорством. Прикусив губу, Джинни с прищуром начала накручивать на указательный палец рыжую прядь, выбившуюся из её аккуратного хвоста. Гермиона понимала, что та говорит несерьёзно, и это просто лёгкий, привычный флёр их общения. Они с Гарри через слишком многое прошли, чтобы разрушить всё из-за такой мимолётной глупости. Это было точно не про эту пару. Но то, что тот парень явно в её вкусе — тот же решительный взгляд, та же спортивная осанка, — отрицать было глупо. — Сделаю вид, что я этого не слышала, — тихо, но чётко ответила Гермиона, пряча улыбку в краешек своей салфетки. — Ведь если твой парень спросит меня о том, как ты себя вела в школе, мне придётся сказать ему правду. Захихикав, Уизли аккуратно толкнула Гермиону в плечо, выпрямляясь на скамье. Как раз в этот момент массивные дубовые двери большого зала с глухим стуком распахнулись, впущая порцию холодного, напоенного запахом опавшей листвы воздуха. Они вошли как короли — строем, чётко и бесшумно. Каждый из парней в тёмно-красной форме с золотым шитьём держал строгий ритм и шаг, не нарушая безупречную линию, созданную явно опытным человеком. Как бы Гермиона ни старалась отвести глаза, её взгляд снова зацепился за светлую, почти белёсую голову в первых рядах, и она, резко втянув воздух, снова обнаружила, что тот смотрит на неё в ответ. Его взгляд был таким же прямым и оценивающим, как удар. Когда болгары остановились в центре зала и начали своё приветствие — синхронное, отточенное движение, имитирущее работу с невидимым длинным посохом, — воцарилась абсолютная тишина. Все студенты как завороженные рассматривали их точные, вымеренные движения, а женская половина зала буквально задержала дыхание, боясь вздохнуть и моргнуть. Лишь бы не пропустить даже малейшую деталь происходящего. Когда гости в красной форме, закончив своё представление, разом щёлкнули каблуками и замерли, профессор Макгонагалл подошла к трибуне. Она прокашлялась, и лёгкий эхо разнёсся под древними сводами. С привычной, но сегодня особенно тёплой улыбкой она обвела взглядом гостей, взяла небольшой деревянный молоточек и, слегка постучав, привлекла внимание. Её голос, звонкий и уверенный, заполнил пространство. — Добро пожаловать в Хогвартс. Мы рады принимать вас в нашей школе. Присаживайтесь, пожалуйста, за общий стол. Как только все гости заняли свободные места, а сопровождавший их строгий пожилой руководитель прошёл к преподавательскому столу, Гермиона повернула голову вправо, как раз под начало приветственной речи Макгонагалл, и обнаружила рядом с собой того самого блондина. Он сидел с идеально прямой спиной, его руки лежали на коленях. Он не смотрел на неё, совершенно. Но теперь она могла видеть каждую деталь его профиля: резкую линию скулы, бледную кожу, тёмные, почти чёрные ресницы, которые подрагивали в такт его ровному дыханию. Когда парень резко, без всякого предупреждения, повернул голову в её сторону, она инстинктивно чуть подалась назад, выдыхая. — У меня что-то на лице? — спросил он. Его голос был тихим, низким, без тени смущения или игривости. Не «привет», или «как тебя зовут?». Он не задал ни одного нормального вопроса, сразу начав их диалог с прямого, почти дерзкого вступления. Но она понимала, что повела себя некрасиво, буквально уставившись на парня. Правда, поделать с собой ничего не могла… — Нет, извини… — пробормотала она, чувствуя, как по щекам разливается краска. Отвернувшись, она с нервной точностью заправила непослушную прядь волос за ухо и уткнулась взглядом в тарелку, снова пытаясь всецело посвятить внимание Джинни. Та как ни в чём не бывало сидела, попивая тыквенный сок, её взгляд, однако, был чуть слишком безмятежным. — Ты ничего не ешь, — констатировала Джинни, её карие глаза устремили на подругу изучающий, прямой взгляд. От него Гермиона, фыркнув, потянула тонкую руку в сторону корзины с печеньем. — Окей, мам. — Улыбнувшись через силу, она отломила кусочек тыквенного печенья. Рассыпчатая сладость показалась безвкусной. — Так лучше? Покачав головой из стороны в сторону, Уизли странно, мельком посмотрела куда-то ей за спину, но не успела Гермиона повернуть голову, чтобы проследить за её взглядом, как была нагло прервана. — Придёшь завтра к нам на тренировку? — быстро спросила Джинни, ловко меняя тему. — Вы начинаете так рано? Ещё даже команды не собраны, — удивилась Гермиона, откладывая печенье. Обычно Гарри, да и, как она помнила, Оливер Вуд, начинали тренировки в середине сентября, и всё это время уходило на отбор недостающих игроков. Но тут Джинни говорила с такой уверенностью, как будто всё уже решено. — У нас всё собрано. Приходи и всё увидишь, — таинственно улыбнулась Джинни. — Новый ловец и правда хорош. Говорят, что он даже лучше Гарри. Хмыкнув, будто услышала смешную шутку, Гермиона взяла в руки стакан с соком. Прохладная влага немного прояснила мысли. Сделав глоток, она немного покачала головой. За окном пронзительно синее осеннее небо предвещало перемены. Этот год явно будет интересным, и дело тут точно не в сидящем рядом блондине с колючим взглядом. Или не только в нём.

***

Поднимаясь по высокой винтовой лестнице, холодные ступени которой, казалось, впитывали осенний сырой воздух, девушка все время оглядывалась назад. Почему команда решила собраться именно сегодня, для нее было загадкой. Впору отменять все тренировки из-за ужасного ветра, вырывающего из рук метлы, и сидеть в своих спальнях под одеялами, согреваемыми чарами, или идти в библиотеку, вдыхая пыльный запах старых фолиантов и наслаждаясь теплым, пляшущим светом от горящих свечей. Но нет, Джинни была настолько же сумасшедшей, как ее… братья. Воспоминания о Фреде, яркие и острые, как вспышка фейерверка, сами собой появились в голове, и, грустно улыбнувшись, Гермиона обернулась на трибуну Гриффиндора, где на одной из лавочек, озаренной косым лучом угасающего солнца, поблескивала золотая табличка с именем ее друга и некогда одного из лучших загонщиков Хогвартса за все время. Вздохнув, она села на свободное место на трибуне Ревенкло, с которой открывался широкий вид на всё поле. Сегодня на тренировке с нее открывался самый лучший обзор. Сев на немного пошарпанную временем, прохладную деревянную скамейку, она поправила на плечах тонкую мантию из мягкой шерсти и устремила взгляд в центр изумрудно-зеленого поля, где команда ее факультета уже начала совещаться, их фигуры казались маленькими и оживленными издалека. Она видела несколько новых лиц, от кого совершенно не ожидала такого участия в квиддиче, но не удивилась, ведь после войны, оставившей невидимые шрамы на всех, многие решили начать жить иначе, открыть для себя мир и новые возможности, будто заново учились дышать. Она сама хотела бы что-то изменить, но максимум, на который она была способна, — это не искать взглядом в толпе студентов призрачные силуэты друзей, которые не появятся больше в этих древних стенах, ведь выбрали для себя новый путь. Она скучала по Гарри и Рону, их присутствие ощущалось почти физически; они стали ее семьей, и пока родители Гермионы, чьи воспоминания она бережно хранила в хрустальных флаконах, решили остаться в далекой, солнечной Австралии, она была тут совершенно одна. Эта поддержка близких была ей так необходима, как воздух, но и обузой, тянущим на дно грузом, она быть не хотела. Новым ловцом команды оказалась Джинни. Ей безумно шла эта роль в игре, огненные волосы, подобные хвосту кометы, развевались у нее за спиной. Она была быстрой, резкой и в нужные моменты плавно лавировала по воздушным потокам, будто являясь их частью, а метла слушалась малейшего движения ее запястий. В эти моменты она напоминала не жгучую яркую львицу, а скорее настоящую волшебницу стихии, ведьму, рожденную для полета. У Гермионы возникло смутное ощущение, что Гарри мог рассказать ей пару секретов, но, видя, как ее подруга выполняет невероятные пируэты, она понимала, что такое не получится сделать после небольшой теории; в движениях Джинни чувствовалась врожденная, почти животная грация. У ее подруги был настоящий талант, и все прошлые годы она, казалось, занимала не свою роль во время квиддича. Ловец — вот кто она на самом деле, охотник за золотым проблеском. Завороженно наблюдая за тренировкой, Грейнджер не сразу заметила, как недалеко от нее, на почти пустой трибуне, тенью разместилась небольшая делегация Болгарии. Гости, чьи темные мантии выделялись на фоне серых камней, пришли не в полном составе, было всего три человека: тот самый кудрявый шатен, еще один темноволосый парень с суровым лицом… и блондин. Он грациозно, с привычной легкостью сел сбоку от ребят, оказавшись почти плечом к плечу с ней, но между ними лежала пустота в несколько метров потертой деревянной лавочки, казавшаяся непреодолимой пропастью. Гермионе внезапно и остро захотелось повернуть голову и рассмотреть этого человека, впитать каждую деталь. Она не понимала, откуда взялся этот импульс, девушка даже не знала его имени. Но было в этом парне что-то такое — спокойная уверенность в позе, резкость линий профиля, — отчего ее грудная клетка начинала вздыматься учащенно, а магия в воздухе вокруг словно сгущалась и вибрировала, когда он находился поблизости. Проведя языком по сухой нижней губе, девушка постаралась максимально сосредоточиться на игре, на свисте ветра и криках игроков. В первую очередь она тут, чтобы поддержать подругу, Джинни потом обязательно спросит ее мнение, и Гермиона будет искренне радоваться за близкого человека, пряча свои странные чувства глубоко внутри. И все было хорошо. Гриффиндорка смогла отвлечься и внимательно следила за алой вспышкой квоффла, потом начала глазами, выученно сканируя пространство, искать снитч и, обнаружив золотистую, мельтешащую точку вдали, резко повернула голову в сторону подруги; та уже входила в сложное, почти вертикальное пике, напоминающее падение камня. Ноги сами подкосились от ужаса, но это не помешало Гермионе буквально подорваться с места и, согнув ладони в белые от напряжения кулачки, приложив их ко рту, нервно вглядываться в происходящее, сердце колотясь где-то в горле. — Она упадет. Сбоку, сквозь шум ветра, послышался низкий, знакомый до мурашек голос, но Грейнджер находилась на какой-то адреналиновой волне, захлёстывающей разум, и, не поворачивая головы, обратилась в сторону уже усмехающегося с комментариев друзей парню. Её голос прозвучал резче, чем она планировала: — Это полный бред! Джинни лучшая в своем деле. Если вы этого не замечаете, протрите глаза. Хмыкнув, она продолжила смотреть, как подруга, будто сминая пространство, начала выворачивать метлу, и что-то холодное и тяжелое начало сосать у нее под ложечкой, ведь, возможно, этот человек оказался прав: по неумолимым законам физики, даже волшебным, подруга слишком поздно пошла на поворот, и еще доля секунды — и она сокрушительно упадет на твердую, покрытую колдующей травой землю. Сглотнув ком в горле, Грейнджер нервно заправила выбившуюся непослушную прядь за ухо, чувствуя, как жаром начинают гореть ее щеки. Конечно же, от собственной неловкости, если та окажется не права; смотрящий на нее блондин, чье присутствие жгло кожу на ее щеке, был тут совершенно ни при чем. А она чувствовала, как его взгляд, тяжелый и изучающий, скользит по ее профилю, совершенно потеряв интерес к тренировке. Выдохнула с судорожным облегчением, когда подруга в последний миг выровняла метлу, чудом избежав падения, Гермиона опустилась обратно на лавочку, чуть подогнув ноги. Ее руки ровной, напряженной линией уперлись в колени ладонями, и девушка начала активно моргать и отвлекать себя всеми возможными способами — считать ворон на башнях, следить за облаком, — лишь бы не оборачиваться в ту сторону, откуда исходило почти осязаемое внимание. — Надо было спорить, Малфой впервые проиграл. Услышав этот галдеж, она все-таки, против воли, повернула голову в сторону сидящих, но тот самый Малфой на нее больше не смотрел, его внимание было приковано к чему-то вдали. Знакомая фамилия, словно заклинание «Круциатус», болью отозвалась в ее сердце, и, инстинктивно прикрыв рукой уродский шрам на предплечье, который даже сквозь ткань мантии будто заныл, она резко подорвалась с места, буквально несясь, спотыкаясь, в сторону темнеющих громад замка. Этого не может быть. Что за ужасающее, зловещее совпадение. Неужели это именно то, что она поняла? Первый парень, который привлек ее внимание, не стараясь это сделать (как же это было с Виктором или Роном, так просто и понятно), оказался племянником той сумасшедшей, которая пытала ее в мрачном подвале поместья Люциуса Малфоя. А его отец и мать, холодные и прекрасные, как статуи, просто смотрели на происходящее, практически не шевелясь, и в их глазах не было ничего, кроме ледяного любопытства. Добежав до туалета для девочек на третьем этаже, который до сих пор не починили после прошедших битв, о чем свидетельствовали застывшие осколки зеркала и трещины на кафеле, она наклонилась над фарфоровой раковиной и начала тяжело, с хрипом дышать, в глазах темнело. Гермиона снова оказалась в том дне, в густом, затхлом воздухе подвала; она фантомно испытывала ощущения после пытки «Круциатусом» — будто каждую клетку ее тела пронизывали раскаленные иглы, — и чувствовала, будто по ее обожженной, ороговевшей коже стекает липкая, красная струйка крови, но это было невозможно. Шрам, оставленный проклятым ножом, настолько затянулся, что на его месте кожа даже не тянулась, оставаясь лишь бледным, гладким напоминанием. Всхлипнув, она с силой сжала веки, не давая предательским слезам покатиться по щекам. Гермиона не позволит этим воспоминаниям, этим призракам, омрачать ее жизнь. Война закончилась. Беллатриса Лестрейндж мертва, обратилась в пыль. Сын Люциуса Малфоя не имеет к ней и ее прошлому никакого отношения. Он просто студент, который приехал по обмену, как и остальные, и, вообще, возможно, Малфой — довольно распространенная фамилия в волшебном мире? Такое же вполне возможно. Ее прошлое, каким бы темным оно ни было, не должно влиять на настоящее, выстраданное и хрупкое. Гермиона пережила это, и она сейчас тут, стоит на двух ногах, чувствуя под ногами холодный камень пола, дышит, и видит, как мир, полный магии и жизни, продолжает жить. Все хорошо. Она повторяла это про себя, как заклинание, пытаясь в него поверить.

***

С гостями у них были общие занятия по зельеварению, травологии и защите от темных искусств. В целом ожидаемый набор предметов, но первоначально Гермиона удивилась, что список такой небольшой. Почему там не было маггловедения или хотя бы прорицания? Как бы она его не любила, судя по пожелтевшим фолиантам из запретного отдела библиотеки, ведьмовские науки были популярны в Дурмстранге… За окном уже сошел первый снег, и она довольно шершавой походкой добралась до библиотеки из парника профессоры Стебель, на пальто и волосах еще оставались кристаллики инея, не растаявшие под чарами отопления в коридорах. Вообще было противозаконно проводить эти занятия, когда на улице минусовая температура, — ни одна теплая мантия, даже усиленная согревающими заклятьями, не спасет от зимнего ветра, пронизывающего до костей, и колючего, парящего вокруг снега. Ноябрь начинался практически с метели. Вчера все было чисто, и гравий, по которому они шли до квиддичного поля на игру Ревенкло и Дурмстрангцев, выглядел как в октябре, под странно теплым для ноября солнцем. Чистый и без единой снежинки. Это же утро буквально огорошило всех белым, слепящим полотном за окном и летящим в разные стороны снегом, закрученным в вихри невидимыми магическими потоками. Мрак. Кстати, парня-блондина зовут Драко, и его фамилия Малфой все-таки тесно связана с тем самым семейством, которое довольно обширно известно в магическом мире Британии. И еще он играет в квиддич, и он — ловец их команды. Судя по восхищенным комментариям Джинни, довольно неплохой ловец; сама она ничего сказать не могла, ведь познания Гермионы ограничивались игрой друзей. Видимо, поэтому этот самый Драко так уверенно, с холодной точностью профессионала, вставил свои пять копеек в пике Уизли — все стало понятно. После того как, помимо нее, еще три сотни студенток Хогвартса узнали, что Драко — ловец, он обрел невероятную, почти истерическую популярность среди девушек. Он и остальные четырнадцать человек из Дурмстранга, которые приехали в Хогвартс по этой чертовой программе по обмену студентами. Если изначально Гермионе это казалось довольно неплохой, просвещенной идеей, сейчас же она видела в этом одни минусы: повсюду мелькали чужие лица, звучала речь с непривычными акцентами, а воздух в общих комнатах был наполнен новыми, чужими ароматами — хвоей, чужой магией и амбициями. Красный цвет был буквально везде — на шарфах, галстуках, на развевающихся по ветру мантиях с меховой отделкой у болгарских гостей, — и она начала меньше любить цвета своего родного факультета, которые теперь ассоциировались не с храбростью, а с навязчивым присутствием. Ее любимый столик в библиотеке, тот самый, у высокого узкого окна, из которого открывался вид на заснеженное озеро, был постоянно занят тем самым блондином, мимо которого то и дело проходили девочки разного возраста, хихикая и заламывая от неловкости пальцы. Жуть. Сейчас она неслась в свое укромное местечко быстрее него, чтобы наконец-то занять любимое место, буквально пробиваясь сквозь заколдованные сквозняки в коридорах. Драко шел позади нее, неспеша переступая по сугробам, оставляя на снегу аккуратные следы, а его друг, тот самый брюнет с кучерявыми, как у пуделя, волосами, ржал как конь, и его смех гулко отдавался под ледяными сводами. Но выглядели они будто принцы из диснеевской сказки, неприлично безупречные, будто холод и ветер не имели над ними власти. Это было просто невозможно. В то время как Гермиона была похожа на пугало с красными, обветренными щеками и отмороженными пальцами. Ее волосы были ужасно спутаны, и при каждом дуновении ветра, пробивавшегося сквозь древние щели в стенах, лезли в рот, что создавало невероятный дискомфорт для дыхания. Как она вообще жила с ними столько лет? Возникло сильнейшее, почти физическое желание подстричься, сбросить с себя этот непослушный груз. — И кого думаешь позвать? Ту рыженькую с желтого факультета или темненькую с синего? Замедлив шаг, Гермиона невольно прислушалась к разговору парней, голоса которых звучали приглушенно в зимней тишине двора. Ей было совершенно не важно, кого этот напыщенный павлин позовет на рождественский бал, о котором гремит вся школа, украшая зал живыми ледяными скульптурами и парящими свечами. Совсем не важно. Но она хотела, чтобы он позвал ее. Правда, повода об этом думать у Гермионы не было. Они не общались и пересекались только на совместных занятиях, и то в паре работали всего единожды, перебросившись друг с другом парой сухих, деловых слов. Он был молчалив и совсем не обращал на нее внимания. Хотя с другими девчонками иногда позволял себе заигрывать, одаривая их той ледяной, отстраненной улыбкой, что заставляла сердца биться чаще. Тогда-то Гермиона и поняла, что она совершенно не привлекала его как девушка. Было очень обидно, но… Он все равно скоро уедет обратно, в свой заснеженный замок среди гор. Так какая разница? — Никого из них. — Пф… ты так промедлишь, и хорошеньких быстро разберут. Буквально остановившись на месте как вкопанная, она на секунду замешкалась, снег хрустнул под ее подошвой, после чего, чтобы не привлекать к себе внимание, сделала вид, что копается в сумке, и, почувствовав, как парни проходят мимо, чуть уловив шлейф прохладного, лесного одеколона, немного приподняла взгляд, смотря в спину удаляющемуся блондину. Чудно. Она все еще хочет, чтобы этот напыщенный павлин пригласил именно ее, а не какую-то рыженькую. Обессиленно завыв, она закрыла сумку и буквально побежала в сторону библиотеки, ее мантия развевалась за ней как темное знамя. Если бы не это отвратительное задание по травологии, где нужно было описать свойства, замёрзшего пузырчатки, она бы с большей радостью сейчас оказалась в своей кровати под балдахином, смотря в темный потолок и думая о смысле бытия. И нет, в этот самый момент она обычно не представляла, какое бы выбрала платье, раскошелившись на образ от мадам Малкин. Она же, как никак, героиня войны, черт возьми, и у нее есть дела поважнее. Все-таки дойдя до библиотеки, она уже привычно направилась в сторону своего любимого столика, немного задрав голову вверх под высокие, запыленные своды, и, конечно, обнаружила там укромно сидящего Малфоя, спрятавшегося за массивным фолиантом, золотые буквы на корешке которого слабо мерцали в тусклом свете. Если обычно она обходила его стороной, делая вид, что этого человека попросту не существует, потому что теряла дар речи и была похожа на мямлю, не умеющую связать и двух слов, то сейчас она была настроена совершенно иначе, и сама не понимала, почему именно так разозлилась, будто какая-то внутренняя пружина, сжатая за все эти недели, наконец распрямилась. — Это мое место. Встав напротив стола, она уперлась в потертую дубовую поверхность ладонями, смотря исключительно прямо на третий том «Истории Хогвартса», который он держал. Зачем он его читал? Она думала, что кроме нее это вообще никого не интересует. Отодвинув книгу немного вниз, он с легким недоумением и чуть приподнятой бровью смотрел на нее, его серые глаза казались почти прозрачными в свете, падающем из окна. Перемена в его лице не была бы заметна никому, но Гермиона столько раз незаметно за ним наблюдала, что замечала каждую незначительную деталь: легкое подрагивание века, малейшее движение уголка губ. Нет, она не сталкер. Она совершенно обычная, просто очень наблюдательная. — Не видел, чтобы оно было подписано. Как там тебя? Гринготтс? — Грейнджер. Гринготтс — это банк, глупо не знать. Наклонив голову немного вбок, парень внимательно наблюдал за ее эмоциями, и Гермионе казалось, что происходящее ему явно нравится, будто он нашел новую, занятную игрушку. С чего бы? Он мазохист? Или как там называются люди, любящие доставлять другим боль? Маньяк? — Я живу в Болгарии, ты знаешь, как называется наш банк, Грейнджер? Замерев на долю секунды, она сглотнула, ощущая, как по спине пробежали противные мурашки, и, чуть оступив назад, выпрямилась, сложив руки в защитный замок под грудью. — Это не имеет значения. Я за этим столиком сижу с первого курса, и все это знают. Можешь спросить. — Но он не подписан. Опустошенно смотря прямо, до нее начало доходить, что он был прав. Фактически этот столик не был подписан ее именем, но никто из студентов никогда не занимал его вечером после основных занятий, потому что все знали, что сюда сядет она и будет заниматься вплоть до самого закрытия библиотеки. Это было уже как нерушимая, немая данность. — Это не имеет значения. — Ты можешь сесть за любой другой столик, почему не выберешь его? — А ты? Она снова начала закипать, и ее терпение, и без того истощенное тревогой и усталостью, граничило с нервным срывом. Еще немного — и она взорвется, и тогда уже будет не остановиться. — Тут всегда свободно, когда я прихожу. Она глубоко вздохнула, и воздух, пахнущий старой бумагой и магией, показался ей густым, и практически сквозь зубы продолжила: — Потому что это мой столик, тут всегда свободно вечером. Откинувшись на спинку лавочки, Драко улыбнулся, и это была недобрая, торжествующая улыбка, и закрыл учебник с глухим стуком, полностью переключив свое внимание на Гермиону. Казалось, весь шум библиотеки — шорох страниц, скрип перьев — на мгновение стих. — Но он не подписан. — Что ты заладил! Немного повысив голос, она с горькой, щемящей обидой посмотрела на него и от отчаяния прикусила нижнюю губу. Она никогда не признавала, что от прошлой жизни, от того безопасного мира, который был до войны, у нее остался один чертов столик в этой старой, пахнущей пылью и книгами библиотеки. У нее даже забрали кровать, переселив в новую, безликую комнату на самом верхнем этаже башни вместе с другими студентками старших курсов, где призраки воспоминаний были тише. И этот стол у окна напоминал ей о том, как они с Гарри и Роном проводили долгие вечера в поисках подсказок для раскрытия тайн, их головы были склонены близко друг к другу, а на столе лежали развернутые свитки и пустые обертки от шоколадных лягушек. Это место напоминало ей о том, что когда-то все было хорошо и, вероятнее всего, есть надежда, что в будущем настанет тот самый свет, о котором так часто, с теплотой в голосе, говорил Дамблдор… Но и этого столика, этой последней материальной ниточки, у нее теперь нет. — Мисс Грейнджер! Вставшая из-за деревянной стойки мадам Пинс, похожая на сердитую птицу, строгим взглядом посмотрела на Гермиону, отчего та на секунду перевела взгляд на женщину и снова вернула его блондину, выглядя до ужаса отрешенной, будто ее выдернули из глубокого сна. Что она только что сделала? Наорала на парня из-за стола? Это было совсем на нее не похоже. Но на какую-то секундочку Гермионе показалось, что его лицо изменилось, и ухмылка, которая до этого ярко сияла, исчезла, оставив место озадаченности и неподдельной озабоченности. Он стал похож на потерянного ребенка в очереди, который не может найти маму и папу. Все на секунду померкло, и ей стало так тяжело дышать, будто в легких вместо воздуха была вата, и девушка невольно положила разомкнутую ладонь на область солнечного сплетения. Она смотрела куда-то прямо, не понимая, что происходит, но одно могла сказать точно — ей это совершенно не нравилось. Гермиона будто смотрела на себя со стороны и была наблюдателем происходящей сцены, а не действующим лицом, и это чувство отстраненности было пугающим. Сглотнув ком, вставший в горле, она промолчала и, резко развернувшись, бросила тихое «извините», почти шепотом, и покинула помещение, ее шаги гулко отдавались в каменной тишине коридора. Ей срочно нужно было побыть одной, поэтому она отправилась в отдаленный туалет для девочек на третьем этаже, тот самый, где все еще виднелись следы давних битв. Только там, в холодной, знакомой тишине, нарушаемой лишь тихим всхлипыванием трубы, она могла найти тот самый покой, и даже Плакса Миртл совершенно не трогала шатенку, когда та входила на ее территорию, потому что прекрасно помнила, через что всем им пришлось пройти в этих стенах, и ее призрачное лицо на минуту становилось почти что понимающим.

***

Через неделю, придя в библиотеку в тот час, когда свет из высоких окон был уже совсем зимним и сизым, она всё-таки села за свой стол. Но, помимо пустующего места и отсутствия блондина, её взгляд уловил маленький, аккуратно сложенный квадратик пергамента, подложенный под один из массивных бронзовых подсвечников так, что его не было видно, пока не подойдёшь вплотную. Было странно, и она волновалась, беря его в руки, чувствуя под пальцами прохладную, чуть шершавую поверхность. Было ощущение, будто этот кусочек пергамента, пахнущий лёгкой горьковатой магией и чем-то ещё — можжевельником или холодным воздухом, — был оставлен не для неё, и сейчас Гермиона приоткрывает чью-то жизнь, буквально крадя чьё-то тайное послание и вторгаясь в его личное пространство. Но в то же время она душой чувствовала, что это для неё, что эта небольшая записка была оставлена специально здесь, в её крепости, для Гермионы Грейнджер. Или она будто бы отчаянно хотела в это верить. Поэтому, медленно поднеся предмет ближе к себе, она на долю секунды закрыла глаза, будто собираясь с силами перед тем, как сделать следующий шаг, чувствуя, как учащённо бьётся сердце где-то в горле. Решив больше не медлить, она, не торопясь развернула пергамент, всматриваясь в идеально выведенные каллиграфическим, твёрдым почерком буквы, чернила на которых отливали лёгким серебристым оттенком. «Прости, что вёл себя как осёл, не думал, что этот стол настолько важен для тебя. Предлагаю составить расписание, ведь мне он тоже полюбился. Что скажешь? Д.Л.М.» Хмыкнув, Гермиона поджала губы, и по её лицу пробежала тень чего-то похожего на облегчение, смешанное с новой порцией волнения. Оторвав взгляд от письма, она осмотрела помещение, её взгляд скользнул по высоким стеллажам, уходящим в полумрак под сводами. Казалось, что на неё кто-то смотрит — спиной почувствовала знакомое, колючее внимание, — но вокруг были только призрачно тихие, занятые занятиями или погружённые в чтение студенты. Недалеко от неё, у стола с картами звёздного неба, сидела группа дурмстрангцев, их низкий, гортанный гул доносился оттуда, но Драко среди них она не видела. Мягко, почти невольно улыбнувшись, она оторвала клочок от своего чистого, чуть желтоватого пергамента и, немного сжав замёрзшие, онемевшие от холода коридоров пальцы, медленно выдохнула, собираясь с силами. Её собственные чернила были обычными, чёрными, простыми. «Я думаю, мы можем позаниматься вместе? Этот стол явно не для одного человека. Г.Д.Г.» Сложив лист пополам ровными линиями, она убрала его под тот же подсвечник, где ранее нашла свою записку, придавив его основанием тяжёлой бронзы, чтобы не улетел от случайного сквозняка. Откинувшись на прохладную деревянную спинку лавочки, она взяла в руки учебник по зельеварению, вчитываясь в до боли знакомые строки о свойствах пламегара, потому что снова отвлеклась, думая совершенно не об учёбе. И всему виной был парень с белокурыми, как первый снег на замшелых камнях Хогвартса, волосами. Повернув голову вбок, она украдкой, из-под опущенных ресниц, посмотрела на парней в тёмно-красных, почти чёрных в этом свете мундирах. Они были как всегда невероятно собраны и идеально выглядели, будто только что сошли с парадного портрета: их мундиры были безупречно вычищены и выглажены, без единой морщинки, волосы уложены с небрежной, но очевидно тщательной точностью, сапоги начищены до такого зеркального блеска, что в них дробилось и отражалось пламя ближайших свечей. Было в них что-то магнетически притягательное, то, из-за чего постоянно хотелось вглядываться и рассматривать детали одежды, выискивая хоть малейший изъян, потёртость или пятнышко, но, не находя его, с разочарованием и новым интересом переключаться дальше — и так по кругу. Они вели себя свободно и раскованно, их жесты были широкими и уверенными, будто они и не были тут чужими, а многие годы являлись неотъемлемой частью этой древней школы. Казалось, суровая Шотландия приняла их хорошо, даже очень. И гости, чувствуя это, пользовались своим положением и обаянием в своё удовольствие, легко заполняя собой пространство. Возможно, это была на самом деле не такая плохая идея, и именно такого, свежего и уверенного взгляда так не хватало всему волшебному миру, ещё не оправившемуся до конца от ран послевоенных действий. Отвернувшись, с лёгким укором себе самой, она вернулась к домашней работе, которую Гермионе срочно нужно было выполнить к завтрашнему дню. До рождественского бала оставалось не так много времени, а её до сих пор никто не пригласил. И если во время Турнира Трёх Волшебников она была ещё юна, наивна и, наверное, сильно бы переживала из-за такого, то сейчас девушка даже не позволяла себе ждать того заветного приглашения; она, если честно, и идти-то никуда не хотела, предпочитая тишину и одиночество шумному веселью. Но сидевшая где-то глубоко внутри, в самом потаённом уголке её сердца, та самая наивная девочка, которая когда-то радовалась розовым леденцам и блестящим открыткам, теперь стучала ножкой, привлекая к себе внимание, буквально крича шёпотом, что вообще-то она очень хочет пойти на этот бал, и не с кем-то абстрактным, а именно с этим самым загадочным блондином. Который оставил ей записку. И который, возможно, сейчас так же сидит где-то и читает её ответ. Зельеварение в библиотеке она так и не смогла выучить, мысли постоянно ускользали, цепляясь за воспоминание о серебристых буквах. Поэтому, собрав вещи в потрёпанную сумку, она пошла в свою комнату в самой высокой башне, где окна часто заиндевали изнутри. Сев на кровать с просевшим матрасом, она погрузилась в чтение при тусклом свете собственного, парящего в воздухе светящегося шара, который отбрасывал трепетные тени на стены с ещё не заделанными трещинами. И тихо надеялась, почти как молитву повторяя про себя, что он получит её записку, и что завтра, в этот самый час, она будет сидеть и заниматься с ним за одним широким, потертым дубовым столом, под тихий шёпот страниц и мерцание свечей.

***

Они подружились… если, конечно, это можно было так назвать. Их странное сближение возникло на фоне пустынных, засыпанных ноябрьским снегом коридоров Хогвартса, который, казалось, все еще вздрагивал от недавно отгремевших бурь. Гермиона приходила в библиотеку, когда Драко уже сидел за их привычным столом в глубине зала, у высокого стрельчатого окна, за которым медленно опускались сумерки. Они молча занимались каждый своим делом под мягкий шелест пергамента и мерцающий свет магических ламп, отбрасывающий трепетные тени на стеллажи с древними фолиантами. Но всегда после занятий они находили в себе силы нарушить это ритуальное молчание, разговаривая около пятнадцати минут. Иногда это время растягивалось, и они проваливались в беседу на час, а то и полтора, совершенно забыв об ужине, потом, смеясь и кутаясь в мантии, возвращались к своим спальням по темным, холодным коридорам: она — к теплу гостиной Гриффиндора за портретом Полной Дамы, он — через заснеженный парк к призрачному кораблю на Черном озере, оставляя за собой цепочку одиноких следов на хрустящем, искрящемся под луной снегу. Казалось, время, медленное и снисходительное, было сейчас на их стороне. Оно не торопясь приближало их к Рождественскому балу — мероприятию, затеянному для тех, кто остался в замке, этом огромном, полупустом каменном сердце, бьющемся тише обычного. Гермиона часто ловила себя на мысли, что хочет спросить, поедет ли Драко домой. Она знала, что особняк Малфоев в Уилтшире теперь больше походил на позолоченную тюрьму для Нарциссы, а Люциус отбывал свой срок в сыром мраке Азкабана. Но слова застревали в горле, казались грубыми и неуместными, способными разрушить тот хрупкий, почти невесомый мир, что возник между ними за эти недели. Ту странную, новую историю, которая, как ей чудилось, начала прорастать сквозь пепел прошлого, подобно омеле — парадоксальному рождественскому цветку, чьи ягоды рождаются зимой. Призрак войны, красный, как кровь и как клеймо, все еще витал в воздухе, вертелся вокруг них двоих, будто невидимый, но неумолимый преследователь. И что было удивительнее всего — ей перестали сниться кошмары. Еще недавно ночи были полны ужаса: Джинни будила ее, тряся за плечо, потому что Гермиона кричала, задыхаясь во сне. Перед ее внутренним взором проносились обрывки памяти, яркие и болезненные, как вспышки света: искаженное лицо Батильды Бэгшот, сливающееся с чешуей гигантской змеи; давящая темнота и панический бег по знакомым, но враждебным улицам Лондона; искаженное лицо Беллатрисы Лейстрейндж, ее хриплый смех, пронзающая боль… Бездонные глаза Добби. Эти обрывки преследовали ее, не давая покоя. Но уже две недели сон приходил к ней тихим и глубоким, а утро встречало ее не измученной, а отдохнувшей. Она даже начала лучше есть. В начале семестра Джинни с тревогой отмечала, что Гермиона лишь перебирала еду на тарелке, заставляя себя проглотить хоть что-то. Теперь же она сама шла в Большой зал, где высокие, призрачные потолки отражали зимнее небо, и садилась за длинный гриффиндорский стол, где Драко неизменно занимал место неподалеку. Иногда он вставлял реплику в ее разговор с Джинни, но чаще погружался в тихие, нагруженные невысказанным беседы с Блейзом и Теодором, говорившими на своем, понятном лишь им языке взглядов и полунамеков. Время, однако, текло неумолимо. Уже через неделю Хогвартс должен был окончательно опустеть, превратившись в гигантское, эхо-наполненное убежище для горстки студентов. Профессор Макгонагалл, с ее строгим, но теплым сердцем, обещала устроить для них изысканный бал. Гермиона знала, что многие оставались намеренно, прикрываясь отговорками про нежданность дома, и в душе считала их глупцами. Если бы память ее родителей не была стерта, а они сами не были так далеко, в солнечном Мельбурне, она бы, не раздумывая, ринулась к ним, в мир, где не пахло порохом и полынью, а пахло корицей и хвоей. — О чём задумалась? Его голос, привычный теперь и лишенный прежней язвительности, вывел ее из раздумий. Драко сел рядом, его светлые волосы были чуть растрепаны ледяным ветром с озера. Он поставил на стол потрепанную кожаную сумку и начал неторопливо раскладывать предметы: перо с серебристым наконечником, флакон с чернилами цвета ночи, аккуратные свитки пергамента. Он был, как всегда, собран, но в уголках его серых глаз таилась усталость, а на губах играла та самая добрая, редкая улыбка, при виде которой что-то невольно разжималось и внутри Гермионы, заставляя ее лицо отвечать тем же, зеркально повторяя изгиб его губ. — Ничего особенного. Думаю о Рождестве. Скоро бал. Пожав плечами, делая вид, что тема незначительна, она наклонилась над своим пергаментом. Чернильная капля упала на чистый лист, и она вывела ею красивую, замысловатую букву «Г», начиная заголовок для сочинения по травологии. Задание профессора Стебель было масштабным: описать лечебные свойства редких трав. Для Гермионы же не сделать этого исчерпывающе означало бы предать саму себя. Она мысленно уже составляла список, который обещал занять не один десяток страниц. — И какие у тебя планы? Прикусив нижнюю губу и оставив перо, она подняла на Драко задумчивый, немного потерянный взгляд. Может, сейчас? Может, именно сейчас спросить? — Останусь тут. Мне некуда ехать. Ее, конечно, звали Джинни и Гарри на площадь Гриммо, где она знала, праздник будет тихим и немного грустным. Звали Уизли, предлагая шумное, душевное тепло. Даже Луна Лавгуд писала, что отец будет рад гостю. Но это все было не то. Не дом. И она не могла вторгнуться в их семьи, в их первое, такое хрупкое Рождество после всего, что случилось. — Значит, будем вместе… — Он отвел взгляд к дальнему столу, где перешептывались его товарищи по Дурмстрангу, и нервно хмыкнул. — Ну, и ещё четырнадцать оболтусов. — Да ладно тебе, из-за вас половина девочек остаётся в школе. Не грусти, — она позволила себе легкую улыбку, снова взяв перо. Выписав заглавие «Экстракт горечавки и его применение при повреждениях, нанесенных темными артефактами», она начала составлять подпункты. Но его следующий вопрос заставил ее замерзнуть. — И ты? Гермиона провела кончиком языка по сухой нижней губе, ее взгляд стал пристальным, изучающим. Что он имел в виду? Зачем спрашивал, если ответ, казалось, лежал на поверхности? — Извини…? — Почему ты остаёшься в Хогвартсе? Все пошло не по плану. В ее сценарии вопросы задавала она. Теперь же она попала в собственную ловушку, и почва под ногами заколебалась. Механическим, давно заученным движением она потянула рукав своей простой черной мантии ниже, убедившись, что багровые следы букв надежно скрыты под грубой тканью. — Родители живут в Австралии, порт-ключ заказывать довольно дорого, — прозвучало привычное, почти автоматическое объяснение. Драко медленно кивнул, будто не столько понимая, сколько принимая эту формулировку. Он пододвинул свой пергамент, сделав вид, что собирается писать, но вместо этого повернулся к ней всем корпусом, его пронзительный взгляд ловил ее глаза, не давая уклониться. — Мой отец сидит в Азкабане, а мать — под домашним арестом. Но… Я бы мог поехать в поместье. Правда, не думаю, что она… что нас ждет там праздник. Гермиона молча кивнула, инстинктивно придвинувшись чуть ближе. Библиотека вокруг них окончательно затихла; даже призраки, любящие побродить между стеллажами, куда-то исчезли. Эта вынужденная, звенящая пустота делала их откровенность возможной и одновременно невероятно пугающей. — Я знаю твою семью. Была на слушании миссис Малфой, — слова сорвались прежде, чем она успела их обдумать. Она боковым зрением заметила, как мгновенно, будто от удара током, напряглась его спина, как сжались кулаки на столе. И она тут же пожалела. Они были всего лишь двумя одинокими островами в этом море тишины, и мост между ними был новым и ненадежным. Поднимать такое сейчас казалось безумием. Но разве для этого разговора вообще существовало «правильное» время? — О… И на какой стороне ты была? — его голос стал тише, глуше. Он сглотнул, подняв на нее тяжелый взгляд, и начал внимательно, будто впервые, изучать каждую черту ее лица: веснушки на переносице, упрямый изгиб бровей, следы усталости под глазами. Будто ответ был спрятан не в словах, а в этом молчаливом осмотре. — Многое произошло… Я не знаю, что тебе известно. Но… — она облизала губы, взгляд на миг уплыл к собственному запястью, скрытому тканью, а затем, сделав над собой усилие, вернулся к нему. — Но твоя мама, рискуя своей жизнью, спасла жизнь моего друга. Дважды. Сначала она солгала Волдеморту, что Гарри мертв, хотя он дышал. Потом отдала ему свою палочку в самый решающий миг. Я не знаю, зачем она это сделала. Мы не разговаривали после… после всего. Но я не могла давать показания против нее. — Хотя было что сказать? — его вопрос повис в холодном воздухе. Она лишь молча кивнула, сжав в пальцах перо так, что костяшки побелели. Она попыталась вернуться к травам, к безопасным, академичным фактам, но почва ушла из-под ног. Как они дошли до этого? От домашних заданий и рождественских планов — до самой сердцевины той боли, что все они носили в себе? — Меня, как и многих, пытали. Не самый лучший опыт, — выдохнула она, пытаясь сделать голос легким, и с треском открыла тяжелый учебник, готовый щит от этого разговора. В этот момент широкий рукав мантии, поддавшись движению, сполз на несколько дюймов вниз. Клочок бледной кожи, пересеченный грубыми, багрово-розовыми линиями, мелькнул в тусклом свете. Еще не все слово было видно, только часть уродливого «d», но этого оказалось достаточно. Его реакция была мгновенной. Не как вспышка гнева, а как точное, выверенное движение фехтовальщика. Его ладонь, теплая и сухая, легла поверх ее руки, аккуратно, но неотвратимо прижимая ее к столу. Мир сузился до этого стола, до точки соприкосновения. Звон в ушах Гермионы стал оглушительным, виски сжала стальная тисками боль. Она замерла, не в силах пошевелиться, наблюдая, как его пальцы — не брезгливо, а с какой-то леденящей душу сосредоточенностью — медленно отодвигают грубую ткань дальше, обнажая одну за другой выжженные буквы: «Mudblood». Он все понял. И его большой палец, грубоватый и теплый, повторил путь клинка его тетки. Медленно, с невыносимой четкостью, он провел по каждой выпуклой, отвратительно живой букве, задержавшись на последней, на этой окончательной «d», будто ставя точку в чьем-то чудовищном предложении. И когда его рука наконец ослабила хватку, она ждала, что он отстранится. Что в его глазах вспыхнет отвращение, стыд или холод. Вместо этого его пальцы потянулись к пряжке своего собственного, красного сюртука. Расстегнув ее, он сбросил верхнюю одежду на спинку стула и начал закатывать рукав тонкой белой рубашки из египетского хлопка. Движения его были лишены театральности, лишь суровая необходимость. На внутренней стороне его левого предплечья, чуть выше запястья, кожа была отмечена иным клеймом. Темная Метка, когда-то живая и зловещая, теперь была лишь блеклой, чернильной тенью самой себя. Очертания черепа расплылись, а змея, выползавшая из его пасти, казалась застывшей, уснувшей навсегда, ее пасть сомкнута в немом, бесконечном крике. Это был не просто шрам. Это была печать проклятия другого рода — не боли, нанесенной извне, а выбора (или его отсутствия), чей груз был, возможно, тяжелее любой физической муки. Это была память, вшитая в плоть, которую ни он, ни мир никогда не даст забыть. На этот раз инициатива была за ней. Гермиона подняла руку, и ее пальцы, холодные от страха, повисли в воздухе. Не спрашивая, потому что в этом больше не было необходимости, она кончиком указательного пальца коснулась холодного, гладкого следа чернил на его коже. Не было отвращения. Был только холодок понимания и странное, щемящее чувство очищения, будто гнойник страха и ненависти наконец вскрылся. Она сделала глубокий, полный вдох, первый, казалось, за многие месяцы. У каждого с войны остались свои шрамы. Ни один не был похож на другой, но все они вели в одно и то же прошлое. Она встретилась с его взглядом, и на ее губах дрогнула слабая, неуверенная, но настоящая улыбка. В этот миг, в этой тихой библиотеке, Драко Малфой, бывший враг, наследник темного наследия, стал самым близким ей человеком. Потому что он носил свой груз так же молчаливо и так же неотвратимо, как и она свой. Он понимал тишину после крика и тяжесть памяти, которая тянет к земле. Может, когда-нибудь они найдут слова, чтобы рассказать друг другу свои войны. Но сейчас, глядя на его метку и чувствуя его палец на своем шраме, она понимала — судя по этим отметинам, ничего хорошего там, в прошлом, не было ни у одного из них. И в этом признании было начало чего-то нового.

***

За окном, затянутом легким морозным узором, падали огромные хлопья снега, искрящиеся в тусклом свете светильников коридора. Эту погоду можно было назвать сказочной, волшебной. Но всё отравляла дата, которая, как бельмо на глазу, была обведена красным маркером на висевшем в спальне календаре — двадцать второе декабря. Совсем скоро сочельник, и все, кого она знала и с кем хоть немного общалась, разъедутся по домам, оставив замок пустым и непривычно тихим, без эха шагов в каменных переходах. Сидя в теплой мантии, под которой угадывалась форма, в коридоре на холодной каменной подоконной раме, впитавшей вековой холод, она смотрела куда-то вдаль, за очертания Запретного леса, теряющиеся в белой пелене. Она даже не видела цели. Но эти белые пушистые хлопья, танцующие в воздухе под невидимой дирижерской палочкой ветра и так напоминающие счастье, как магнит притягивали ее завороженный взгляд. — И ты согласилась? Глубоко вздохнув, Гермиона передернула плечами, почувствовав, как грубая ткань мантии скользит по шерсти свитера, и еще сильнее отвернулась к окну, желая буквально слиться с родными, дышащими магией стенами Хогвартса. Проходящие мимо студентки младших курсов, их шаги отдавались легким эхом под сводами, активно обсуждали нашумевшую в школе тему — ту самую, которая уже изрядно вымотала шатенку, но она понимала, что от этого никуда не деться. Особенно если помнить, какой ажиотаж студенты Дурмстранга в своих меховых мантиях вызвали у них еще в ее четвертый год обучения; что уж говорить сейчас, когда те маленькие девочки превратились в красивых девушек, а гости — в загадочных, обросших легендами старшекурсников? Хмыкнув, она аккуратно перевела взгляд на идущих мимо студенток Хаффлпаффа. У одной из них в руках был красный, с золотым шитьем мундир — видимо, тот, что одолжил ей болгарин, чтобы согреть в метель. Ее волосы были усыпаны теми самыми белыми, не тающими сразу хлопьями, ярко выделявшимися на темном фоне, словно созвездия на ночном небе. — Конечно, согласилась! Ты бы видела его, Тео просто невероятен! Чувствуя, как на ее щеках начинает выступать смущенный румянец, Гермиона чуть напрягла плечи, обострив слух, ловя каждый звук. Но ее совершенно не интересовал брюнет; они не общались и не пересекались за почти четыре месяца их пребывания в Хогвартсе. Чего нельзя было сказать о его друге. Это был тот случай, когда Гермиона не могла понять, как такой парень оказался именно в той школе. Ему самое место в Оксфорде или какой-нибудь суперэлитной школе волшебства, но никак не в суровых зимних морозных условиях, орудуя посохом вместо изящной волшебной палочки. Нет, он был мужественен, в его движениях чувствовалась скрытая сила, и это ярко бросалось в ее карие глаза. Он просто крал ее внимание каждый раз, попадая в поле зрения, приковывая взгляд, словно магнитом. Это раздражало. Но, с другой стороны, после того как их общение наладилось, Гермиона будто позволила себе быть честной хотя бы для себя. Ведь то что она испытывала к блондину выходило за все рамки дружеского общения. — Интересно, Драко тоже пойдет. Фыркнув, она резко встала с насиженного места, устав быть невольным слушателем разгоревшейся беседы. Она не собиралась подслушивать и не хотела знать, куда и с кем собрался идти Драко. Это имя, отозвавшееся в груди тихим эхом, было теперь для нее не просто фамилией врага, а чем-то личным, колючим. Он ей нравился. Очень. И от этого осознания становилось и горько, и стыдно. И, возможно, ее ошибкой было не вешаться ему на шею, а вести себя рядом с парнем максимально адекватно, сдержанно, как подобает гриффиндорке и героине войны. Что ж, раз ему нравятся такие фривольные девчонки, как эти две подружки, ей совершенно все равно. Пусть делает что хочет. У нее и так много дел, лучше она проведет этот вечер в библиотеке, среди шелеста древних фолиантов и тихого бормотания говорящих книг. И лучше бы ему не приходить вечером к их столику. Больше не обращая внимания на диалог девушек, заглушаемый теперь лишь завыванием вьюги в трубах, она поправила разлетающуюся черную мантию и быстрым, решительным шагом скрылась за углом, направляясь в сторону единственного укромного места, где могла укрыться от чужих ушей и глаз — в объятия тишины и знаний. Как только за ней закрылась массивная дубовая дверь с медными шарнирами, оглушительно гулко в тишине каменных стен, она, не оглядываясь, почти бесшумно прошла между высокими стеллажами, заваленными фолиантами в потертых кожаных переплетах. Воздух, как всегда, пах пылью, воском и едва уловимым запахом древней, застывшей в чернилах магии. Ее шаги заглушали старые, чуть продавленные ковровые дорожки. Она направилась к своему насиженному месту у узкого стрельчатого окна, за которым уже спускались ранние зимние сумерки, окрашивая снежный парк в синеватые тона. И тут она замерла, удивленно вглядываясь в знакомые серые глаза, которые, казалось, уже ждали ее, смотря прямо в душу сквозь полумрак зала. Драко уже сидел там, откинувшись на спинку деревянной лавочки, его светлые волосы были едва тронуты мягким золотым светом от парящей над столом магической лампы. Он будто ждал ее. Но почему? Как она поняла из обрывков разговора девочек у лестницы, они с Тео куда-то собирались — возможно, в гостиную к своим, или в Запретный лес за редкими ингредиентами, — и блондин должен был быть там. Его отсутствие в том месте и присутствие здесь не сходилось с ее ожиданиями, создавая в голове тревожный, назойливый диссонанс. Ревность, острая и горькая, начала буквально разливаться по ее жилам горячей волной, что было совсем неожиданно и оттого вдвойне неприятно для девушки. Она впилась ногтями в ладони, спрятанные в складках простой шерстяной мантии. Почему она начала все это испытывать? Эти чувства, будто спящий дракон в глубине пещеры, проснулись одним днем, после того самого разговора, после прикосновения к шрамам, и теперь было мучительно сложно заглушить их в себе, вернуть обратно в темноту. Нервно передернув плечами, будто сбрасывая невидимую тяжесть, она с глухим стуком поставила свою потрепанную кожаную сумку на край стола, покрытого царапинами и пятнами от чернил: — Почему ты здесь? Приподняв брови, блондин смотрел на нее не с насмешкой, а с легкой, искренней озадаченностью, будто разгадывал сложный, но интересный аркан. Он не понимал, чего стоит ожидать от девушки в таком странном, взвинченном состоянии. Гермиона выглядела нервно и встревоженно; ее обычно собранные волосы были чуть растрепаны, а на щеках горел нездоровый румянец от быстрой ходьбы по холодным коридорам. — А где мне следует быть? — его голос прозвучал спокойно, почти обыденно. — Мы же всегда в это время занимаемся. С их того разговора, тихого и разорвавшего все преграды, прошло две недели. И Драко правда каждый вечер приходил в библиотеку, уделяя все свое внимание ей, их тихим беседам и совместной работе. Он стал предсказуемой, теплой частью ее сумеречного мира. Так почему же сегодня она ведет себя так, будто он нарушил некий нерушимый договор? Будто предал… Нет. Она ни за что, ни под каким видом не признается ему в том, что на самом деле чувствует. Это было бы безумием. Они совсем скоро уедут — он, Тео, все эти уверенные в себе парни в красных мундирах — обратно в свой далекий Дурмстранг, заснеженный и неприступный. Не останется же Малфой тут, в Хогвартсе, из-за нее? Он даже домой, к матери, в свой опустевший, но все же родной особняк, отказался ехать на Рождество. Почему она, простая девчонка без громкой фамилии и состояния, должна была стать тем якорем, что удержит его здесь? — Не знаю, — выдохнула она, слишком резко, и тут же поправила невидимые складки на мантии. — Слышала, у вас свидание с девочками из Хаффлпаффа. Все шепчутся об этом в гардеробной. Нарочито медленно, с преувеличенным безразличием передернув плечами, она села на свою привычную лавочку и стала с деловым видом доставать из сумки чистый пергамент, флакон с чернилами и свое любимое перо с позолоченным пером феникса. Она делала вид, что совершенно не обращает внимания на то, как лицо блондина перед ней постепенно вытягивается, а в глазах появляется смесь удивления и зарождающегося понимания. — Можно у тебя поинтересоваться, — произнес он медленно, отчеканивая каждое слово, — с кем именно у меня свидание? Не припоминаю, чтобы я звал кого-то. Пренебрежительно откинувшись на спинку стула, он сложил руки на груди и начал внимательно следить за ее движениями. Его взгляд, обычно скользящий и отстраненный, теперь был прикован к ней, изучая каждое суетливое действие девушки: как она слишком сильно трясет флакон, как выводит свое имя в углу пергамента с преувеличенной аккуратностью. — Ну… — чувствуя, как под этим взглядом она начинает гореть изнутри, Гермиона обмакнула перо в чернила, стараясь, чтобы рука не дрогнула. — Я просто случайно услышала сегодня от девочек из Хаффлпафф… Говорили, что ты договорился о встрече после ужина. — Ааа… — он протянул этот звук, и в нем было столько пренебрежительного понимания, что ее просто передернуло. — Ты об этом. Его «ааа…» прозвучало как последняя капля, переполнившая чашу. Оно окончательно вывело ее из колеи. Резко подорвавшись с места, Гермиона неловко дернула рукой, и с пера упала огромная, сине-черная клякса прямо в центр безупречно чистого листа, на котором она еще не успела написать ни строчки. Зрелище этой бессмысленной порчи идеального пергамента, этой метафоры ее испорченного вечера, добило ее. — Да ты просто… — ее лицо, шея, даже уши стали приобретать густой, некрасивый красный оттенок. И вместо того, чтобы, как она ожидала, расстроиться или смутиться от ее вспышки, Драко начал… улыбаться. Сначала лишь легкое движение уголков губ, а затем — настоящая, хотя и сдержанная улыбка, от которой в его глазах появились лучики морщинок. Это оказалось последней каплей. — Ты такая настоящая задница, Драко Люциус Малфой! — выпалила она, задыхаясь. Наскоро, с грохотом, начала она сбрасывать свои вещи обратно в сумку. Тетради, свитки, флаконы — все летело туда в беспорядке. Она тяжело и прерывисто дышала, чувствуя, как ее плечи предательски сотрясаются от гнева и обиды. И чего она, в сущности, ожидала? Что он, как герой дешевого романа, упадет на колени? Что позовет ее, а не какую-то смеющуюся пуффендуйку, на свидание? На этот дурацкий, помпезный бал? Что он вдруг увидит в ней не просто Грейнджер, не просто удобного собеседника, а девушку? Это были глупые, детские фантазии… Как только последняя ручка с характерным стуком упала на дно сумки, она уже потянулась за застежкой, но ее движение остановила сильная, цепкая рука, легшая поверх ее пальцев. Его кожа была прохладной, но хватка — неумолимой. — Грейнджер. — Отпусти меня, — ее голос прозвучал хрипло и неестественно тихо. — Мне нужно идти. Она дернулась, пытаясь высвободить руку, но он, не меняя положения, лишь сильнее, но без боли, сжал ее пальцы. Затем он встал, и его тень накрыла ее. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела и едва уловимый запах — не парфюма, а просто чистоты, морозного воздуха и чего-то древесного. Его рука теперь лежала не только на ее руке, но и на сумке, практически прижимая и ее, и саму Гермиону к краю стола. — Посмотри под светильник, — сказал он так же тихо, наклоняясь чуть ближе. Тяжело дыша, она громко сглотнула ком в горле, но упрямо смотрела куда-то в сторону, на корешок какой-то книги, отказываясь поднять взгляд на его лицо. — Что? — буркнула она. — Подсвечник. Его голос стал еще тише, низким и каким-то непривычно гортанным, будто слова давались ему с трудом. Она уловила в нем легкую хрипотцу и внезапно с абсолютной уверенностью поняла — Драко сейчас волнуется не меньше ее. Возможно, даже больше. Но он никогда не давал ей ни малейшего повода думать, что… Медленно, почти против воли, она перевела взгляд на тот самый тяжелый бронзовый подсвечник в форме дракона, под основанием которого несколько недель назад он оставил свою первую записку. И сейчас там, в той же самой щели между лапой чудовища и деревянной столешницей, виднелся уголок аккуратно сложенного пополам листа пергамента. Сердце в груди совершило один тяжелый, гулкий удар. Сглотнув, она медленно, будто в гипнозе, протянула свою свободную левую руку. Пальцы слегка дрожали, когда она вытащила пергамент. Немедля ни секунды, не давая себе времени передумать, она раскрыла его. И перед ней, выведенные тем же твердым, каллиграфическим почерком, заиграли в свете лампы знакомые серебристые чернила. «Ты пойдешь со мной на бал? Д.Л.М.» Время на миг остановилось. Шум крови в ушах стих. Затем, движимая внезапным, ясным порывом, она резко оторвала чистый край от того испорченного листа с кляксой. Наклонившись над столом, обмакнула перо и вывела всего одно слово, четкое и недвусмысленное. Не складывая, просто протянула этот маленький, еще влажный клочок ему в свободную руку. «Да» Поднять взгляд было самым страшным, что она могла себе представить в эту секунду. Но когда она услышала его тихий, сдавленный, облегченный выдох — звук, в котором смешались напряжение и радость, — она не смогла удержаться. Она подняла глаза и сразу попала в плен его взгляда. Серые глаза больше не были холодными или оценивающими. В них был теплый, почти золотистый отблеск от лампы, и в них она прочитала то же самое смятение, надежду и робкую решимость, что бушевали в ней самой. Она даже не поставила точку. Потому что оба понимали — это не конец фразы. Это было только начало новой, еще не написанной главы.

***

Она выбрала длинное атласное платье в пол молочного, почти лунного цвета, которое переливалось при свете, словно покрытое инеем. Гермионе, стоявшей перед высоким зеркалом в комнате под самой крышей, казалось, что эта благородная, струящаяся ткань будет идеально сочетаться с алым парадным мундиром Драко, подчеркнутым черным бархатом и золотым шитьем. Они будут смотреться как два полюса одной стихии: его темная, строгая форма, олицетворяющая дисциплину и древнюю силу Дурмстранга, и ее легкий, летящий образ, рожденный здесь, среди готических шпилей Хогвартса. Контрастными, но будто выхваченными из одной, цельной волшебной композиции. Когда неделей ранее она стояла в полупустом бутике мадам Малкин, выбирая из немногого, что могла себе позволить, именно это платье, висевшее чуть в стороне, сразу привлекло ее внимание своим сдержанным достоинством. Девушка на секунду даже решила, что оно само сделало выбор в ее пользу, тихо позвав ее, в то время как более яркие и вычурные наряды молчаливо отвернулись. Когда нежная, струящаяся ткань, холодная как озерная вода, соскользнула по ее плечам, у девушки создалось непоколебимое впечатление, что оно было буквально создано для нее, зачаровано в тишине волшебного ателье. Корсет, туго стянутый, но не давящий, идеально подчеркивал линию тонкой талии, а глубокий янтарный оттенок ее глаз, обычно скрытый за напряженным взглядом, теперь восхитительно играл на фоне матового шелка, будто оживая. Будто принцесса, сошедшая не просто с обложек маггловских журналов, а со страниц старинной романтической поэмы, той, что читали у камина долгими зимними вечерами. И, что было немаловажно, у платья были длинные, слегка расклешенные рукава. Несмотря на то что Драко видел ее клеймо, касался его шершавой поверхности своим пальцем, Гермиона не была настолько смелой, чтобы так быстро и просто обнажить этот шрам при всех, под тысячами пар глаз. Для этого требовалось иное время, иное пространство, возможно, когда-нибудь она действительно оправдает девиз своего факультета и сорвет этот последний пластырь, скрывающий прошлое. Но сейчас это не имело ни малейшего значения, ведь, спускаясь по широкой каменной лестнице Главной башни на первый этаж, к сияющим дверям Большого зала, она поймала острое, щемящее чувство дежавю. Тот самый бал, тот же трепет в животе, холодный мрамор под пальцами. Тогда внизу, залитый светом, ее ждал Виктор Крам — сила, воплощенная в плоти, дурмстранговец-викинг, оставлявший после себя шлейф первобытной, почти звериной магии. Сейчас все было иначе, до неузнаваемости. Драко не был варваром с севера. Он был интеллигентен, воспитан, отточен как клинок, и, несмотря на агрессивный алый цвет его формы, она была уверена — ему самое место здесь, в этих древних, мудрых стенах. Сама судьба, ироничная и непредсказуемая, привела его именно в эту школу. Он будто оказался на своем истинном месте, а заснеженный замок Дурмстранга был лишь суровой декорацией. Он — словно заколдованный принц, сбросивший чары, а она… она наконец-то перестала быть служанкой, пытающейся разгадать чужую тайну, и кружилась с ним в венском вальсе, чувствуя себя частью этой сказки. Было что-то невероятно волнительное и в то же время окрыляющее в этом томительном ожидании. Каждая секунда отбивала свой медленный, торжественный ритм, и она, шаг за шагом, спускалась вниз, отмеряя этот темп четким, негромким цоканьем каблуков — единственной уступки элегантности, которую она сегодня себе позволила. Драко был значительно выше, и эти несколько сантиметров, выравниваемые каблуками, создавали ту самую идеальную, удобную для танца линию, о которой она читала в старых светских руководствах. Преодолев последний пролет, девушка заметила стоящего у подножия лестницы блондина. Он не просто ждал — он замер, вытянувшись в струнку, и его лицо, обычно закрытое маской холодной учтивости, выражало нескрываемое смущение и тихий трепет. Его взгляд, скользнув по силуэту, задержался на ее лице, на глазах, и, как только ее нога коснулась последней ступени, он вытянул вперед руку в белой перчатке, совершив безупречный, почти придворный поклон. Сцена была до боли знакома, как эхо из прошлого, но каждый ее элемент теперь звучал на новый лад. Исчезла наивность, исчезло чувство неловкости подростка. Появилась осознанность, тяжесть выбора и та самая, едва уловимая нить настоящего волшебства, рождающегося между двумя людьми. Подняв голову, Драко сделал шаг вперед, закрыв расстояние между ними. Он бережно взял ее протянутую руку и, не сводя с нее глаз, оставил на внутренней стороне запястья, чуть выше перчатки, легкий, почти невесомый поцелуй. Кожа под тонкой тканью вспыхнула жаром. Его большой палец провел по выступающей косточке на ладони — жест одновременно интимный и полный обета. — Ты выглядишь… поистине прекрасно, — произнес он, и его голос, обычно такой ровный, звучал чуть глубже, с новой, бархатной ноткой. Смущение накатило волной. Дико захотелось машинально заправить выбившуюся прядь за ухо, но сложная прическа, которую с горем пополам ей удалось создать без помощи уехавшей к Гарри Джинни, не простила бы таких вольностей. Поэтому, лишь проведя кончиком языка по внезапно пересохшей нижней губе, она сдержала этот порыв. — Спасибо, — ее собственный голос прозвучал тише обычного. — Ты тоже… чудесно выглядишь. Это новая форма? — Незначительно изменили крой кителя. Более… адаптированный под местные реалии, — он слегка улыбнулся уголком губ. — Что скажешь? Она почти не смотрела на его одежду; все ее внимание было приковано к серым глазам, которые в этот вечер казались не цветом зимней грозы, а скорее мягким утренним туманом над озером. Они медленно двинулись по широкому коридору к сияющим двустворчатым дверям Большого зала. Каждый год это преображение было чудом, но сегодня, под руководством Минервы Макгонагалл, все ждали чего-то особенного — первого бала в ее полном правлении как директора, символа возрождения и новой жизни. — Тебе очень идет, — выдохнула она, и это была чистая правда. Он хмыкнул, коротко и одобрительно, и поправил положение ее руки на своем согнутом локте, чтобы ей было максимально удобно. В тот миг, когда они переступили порог, их обоих на мгновение охватило немое изумление. Воздух в зале был напоен ароматом хвои, морозной свежести и сладких пряностей. С высоких, теперь казавшихся бесконечными, потолков мягко падали хлопья настоящего, не тающего снега, образуя на темном паркете призрачный, искрящийся ковер. Мириады волшебных блесток, похожих на ожившие снежинки, кружили в воздухе, отражая и умножая свет тысяч парящих свечей, чье теплое сияние наполняло пространство уютом. Столы были сдвинуты к стенам, уставленные изысканным фуршетом, а в центре, под звуки невидимого оркестра, уже плавно двигались несколько пар. Гермиона невольно замерла, чувствуя, как привычная неуверенность сковывает плечи. Но Драко, будто не замечая ничего вокруг, кроме нее, мягко, но уверенно сделал первый шаг на паркет, увлекая ее за собой. На них тут же обратились десятки взглядов — любопытных, оценивающих, завистливых. Бывшие враги, наследник темного прошлого и героиня Света, теперь танцующие вместе. Они притягивали внимание, как магнит, и от этого осознания кровь бросилась ей в щеки. Подойдя ближе к центру, Драко вытянул левую руку в сторону, а правую твердо положил на ее талию, чуть ниже спины. Ее ладонь легла на его плечо, сквозь тонкую ткань мундира ощущая твердость мышц, а пальцы другой руки встретились с его пальцами в перчатке. И мир заиграл другую музыку. Не просто вальс, а саму мелодию этого момента. Звуки зала приглушились, превратившись в далекий гул, лица расплылись в цветном мареве. Существовали только ритм, движение его тела, ведущего ее с уверенной легкостью, и его взгляд, прикованный к ее лицу. Это было волшебно, головокружительно, и вместе с тем в глубине души шевелился холодок страха — страх надумать, придать этому больше значения, чем есть. Ведь после той записки в библиотеке они почти не говорили по душам, уткнувшись в учебу и подготовку к этому дню. Но как не надумывать, когда он смотрит так, будто видит не «Волшебницу войны», а просто Гермиону? Эти мысли сами лезли в голову, отравляя магию момента трезвым, гриффиндорским скепсисом. Она отчаянно хотела нравиться ему так же сильно, как он нравился ей. — Хочешь… сбежим? — его вопрос, произнесенный низко, прямо у уха, прокатился по ее позвоночнику ледяной, обжигающей волной. По коже побежали крупные мурашки, скрытые тканью платья. — Но мы… мы только пришли, — прошептала она, чувствуя, как от его дыхания на шее волосы встают дыбом. — Я бы хотел… — он облизал губы, и его пальцы, лежавшие на ее спине, совершили едва уловимое движение вверх, к основанию позвоночника. Затем он резко выдохнул, и в его глазах мелькнула тень прежней сдержанности. — Извини. Да, конечно. Давай останемся. Но она уже сделала свой выбор. Покачав головой, она отступила на шаг, совершив легкий, грациозный поклон, завершая танец. Пока он застыл в легком недоумении, она выпрямилась, и ее онемевшие от волнения пальцы нашли его руку, крепко обхватив и слегка переплетаясь с его пальцами. — Я не против сбежать, — тихо, но четко сказала она. Его лицо озарила мгновенная, по-юношески радостная улыбка, которая полностью преобразила его строгие черты. Сильнее сжимая ее ладонь, он повел ее не к выходу из зала, а к одному из боковых проходов, ведущих в лабиринт служебных коридоров. Они почти бежали, смеясь и спотыкаясь в полутьме, их шаги гулко отдавались под каменными сводами. Их маршрут вел вверх, к Астрономической башне. Драко помогал ей преодолевать крутые витки лестницы, поддерживая за локоть. Со стороны они, должно быть, выглядели как двое безумных влюбленных, охваченных общим порывом. И, возможно, в этой безумности и заключалась самая трезвая правда, которую им больше не нужно было бояться признать. Как только они вырвались на открытую площадку под куполом ночного неба, их встретил порыв ледяного, чистого ветра. Звезды, яркие и бесчисленные, сияли в черной бездне, словно россыпи алмазов. Драко, тяжело дыша после подъема, развернулся к ней. Его щеки горели румянцем от бега и морозца, светлые волосы были растрепаны. Гермиона вспомнила, как он выглядел безупречным и недосягаемым в ноябрьскую метель. Сейчас же… сейчас он был живым, настоящим, и прекрасным именно в этой своей настоящести. Он снова поднес ее руку к губам, оставив еще один поцелуй, на этот раз на кончиках пальцев, не защищенных перчаткой. Затем его свободная рука мягко коснулась ее подбородка, приподнимая его. Движения его были медленными, давая ей каждый миг для отступления, но в них не было и тени сомнения. Когда его лицо приблизилось, Гермиона прикрыла глаза, погружаясь в томительное, сладкое ожидание. Она солгала бы, если бы сказала, что никогда не представляла этого. О, она представляла. В самых смелых и самых робких своих фантазиях. Но реальность не имела с ними ничего общего. Его губы оказались мягче, чем она думала, и в то же время настойчивее. Первое касание было вопросительным, пробным. Второе — уверенным, утверждающим. Каждое прикосновение отзывалось глубоко внутри, пробуждая странное, теплое и пугающее волнение, что собиралось комом ниже живота. Это было головокружительно. Это вытесняло все мысли, оставляя только ощущения: вкус его, смешанный с холодным воздухом; запах снега и что-то ещё, неуловимо-древесное, что было его собственным; тепло его рук на её талии; биение сердца, общее, гулкое, неясно, где чьё. Он отстранился, чтобы перевести дыхание, и его лоб коснулся ее лба. Затем он провел кончиком носа по ее скуле, оставляя ледяную дорожку, и поцеловал кончик ее носа — невинный, нежный жест, от которого в груди что-то перевернулось. Казалось, в этот миг рухнула последняя невидимая стена между ними, какое-то древнее, вековое проклятие недоверия и вражды. И перед ними открылся пустой, чистый лист, на котором им предстояло написать свою собственную историю. — Ты мне безумно нравишься, Гермиона, — прошептал он, и его слова, вырвавшиеся наконец на свободу, повисли в морозном воздухе, окружая их облачками пара. — Я… Мне кажется, я начал влюбляться в тебя с того самого взгляда у озера. Только осознал это гораздо позже. Вспоминая тот день, тот первый, пронзительный контакт взглядов сквозь толпу, девушка смущенно улыбнулась, снова переживая тот коктейль из любопытства и тревоги. Теперь она понимала: это и было начало. Большое, тихое, светлое чувство, которое они оба, такие разные и такие одинокие, неосознанно искали. И Драко, вопреки всем ожиданиям, оказался смелее ее, «храброй гриффиндорки», сделав первый шаг, написав ту записку… — Библиотека… — выдохнула она, не как вопрос, а как утверждение. — Я специально приходил туда каждый вечер, как только узнал твое расписание, — признался он, и в его голосе слышалась легкая улыбка. — Но история со столом… это была чистая случайность. Я просто искал тихое место. — И нашла нас обоих, — она улыбнулась в ответ, и это было самое искреннее ее выражение за весь вечер. Он не стал больше говорить. Он снова наклонился, и этот поцелуй был уже другим — не открытием, а утверждением. Более глубоким, неторопливым, полным обретенной уверенности. Они не спешили, исследуя друг друга, и когда ее ладонь, сначала робко, а потом смелее, скользнула под его расстегнутый китель, коснувшись тонкой ткани рубашки на его пояснице, он замер. Он оторвался, уперевшись лбом в ее, дыхание сбивчивое и горячее. — Ты… ты можешь пожалеть, — проговорил он с трудом, и в его глазах боролись желание и ответственность. Она лишь отрицательно покачала головой, желая одного — продолжения. Она хотела этого, черт возьми, как же она хотела! И пусть в рациональном уголке сознания шептали, что скоро он уедет, что это может быть лишь красивый эпизод, она не могла позволить страху украсть этот момент. Вдруг это их единственный шанс? То, что она испытывала с ним — этот трепет, это волнение, это всепоглощающее предвкушение, — было для нее абсолютно новым, неизведанным. Драко Малфой, вопреки всему, буквально оживил в ней что-то, что долго спало, научил снова дышать полной грудью, чувствовать. — Не буду, — прошептала она, и в этих двух словах была вся ее решимость. Подняв на него ясный, уверенный взгляд, Гермиона сама привстала на цыпочки и инициировала поцелуй, вкладывая в него всю накопившуюся нежность, все ответное чувство, всю смелость, на которую была способна. Она была влюблена. Это было страшно, иррационально, невероятно. И это было самое окрыляющее и прекрасное чувство в ее жизни. Хотелось буквально парить, но она не прекращала его целовать, продолжая водить ладонями по сильным плечам блондина, от чего его мышцы напряглись. Нежно проведя по девичьим бедрам, Драко буквально приподнял её над полом, возвращаясь обратно к лестнице. — До корабля долго идти. — Тут есть одна комната… Оставив лёгкий поцелуй на его переносице, девушка аккуратно надавила на плечи, безмолвно попросив опустить её назад. Как только носочки её туфель оказались на твердой поверхности, взяв его ладонь в свою, она повела его в сторону Выручай-комнаты. Как только перед ними начали вырисовываться массивные двери и они открылись, пара вошла внутрь. Перед глазами оказалось то самое помещение, в котором они проводили тренировки Отряда Дамблдора на пятом году обучения. Несколько столов, стульев и пошарпанный небольшой диванчик около камина. Но поддаться воспоминаниям ей не дали сильные мозолистые руки, которые буквально развернули девушку к себе, поддавшись бёдрами навстречу. Было немыслимо терпеть и ждать; напряжение, летавшее между ними, требовало освобождения. Они будто растягивали момент, неумело передвигаясь в сторону дивана, на ходу снимая с себя ненужные вещи: обувь, сюртук, ремень. Один за другим элементы гардероба оказывались разбросаны на полу, пока она не оказалась лежащей спиной на диване в одном белье, а он в брюках. — Ты вся в мурашках, тебе холодно? Его голос был тихим, взволнованным. Драко водил руками по открытым участкам её кожи, согревая тело девушки. — Это не от холода… Улыбнувшись, он снова подался губами вперёд, в то время как его рука начала аккуратный путь вниз: через талию, плоский животик, пока не оказалась у резинки белья. Всё было нежно и неторопливо. Его пальцы скользили по краю кружева, касаясь кожи под ним, и каждое прикосновение заставляло Гермиону вздрагивать. Она выдохнула ему в губы, когда его ладонь наконец легла на теплую кожу под тканью, пальцы нежно исследуя каждую складочку, каждый изгиб. — Драко… — прошептала она, и это имя на её губах звучало как заклинание. Он ответил беззвучным поцелуем в уголок её рта, продолжая медленно двигать рукой. Его прикосновения были одновременно уверенными и вопрошающими — он словно читал карту её тела, запоминая каждую реакцию. Когда его пальцы коснулись самого чувствительного места, Гермиона зажмурилась и впилась ногтями ему в спину, оставляя полумесяцы на коже. — Посмотри на меня, — тихо попросил он, и она открыла глаза, утопая в его серых зрачках, расширенных от желания. Закинув ногу на его бёдра, Гермиона надавила на таз парня. Теперь она водила своими руками по его спине, цепляясь за рельеф мышц, скользя вниз к пояснице. Её собственные пальцы дрожали, когда она начала расстёгивать его брюки помогая спустить их вниз, оставляя его в одном белье. Драко застонал низко, почти рычаще, когда её пальцы коснулись его кожи. Он ответил движением бедер, впечатывая её в поверхность дивана, не оставляя места для отступления. Воздух в комнате стал густым, наполненным прерывистым дыханием и шепотом кожи о кожу. Ритм их движений ускорился, но оставался удивительно гармоничным. Он касался её как чего-то хрупкого и бесценного, хотя в каждом движении чувствовалась накопленная за месяцы тоска. Её руки в ответ сжимались на его плечах, то притягивая ближе, то слегка отодвигая, растягивая момент. Когда Гермиона открыла рот в немом крике, он поймал её губы своими, заглушая рвущийся наружу стон своим поцелуем. В тот момент исчезло всё, остались только тепло их тел, биение сердец в унисон и странное, почти мистическое чувство, что эта близость — не просто физическое соединение, а что-то гораздо большее, магическое по своей сути. Его лоб прижался к её плечу, дыхание обжигало кожу. — Я остаюсь в Лондоне после окончания этого года, — прошептал он хрипло, и в его голосе звучало нечто большее, чем просто удовлетворение — облегчение, почти благодарность. Она провела рукой по его взмокшим светлым волосам, не отвечая. Слова были не нужны. Всё, что они не могли сказать за месяцы молчаливых встреч в библиотеке, было сказано кожей, губами, синхронным движением тел. Они лежали так ещё долго, не решаясь пошевелиться, словно боясь разрушить хрустальный пузырь, который отделил их от всего мира. За окнами, которые проявились в стенах комнаты, падал снег, медленно и бесшумно, как будто сама зима задержала дыхание, наблюдая за тем, как два одиночества нашли друг друга во тьме. Когда Гермиона открыла глаза, лёгкий утренний свет, пробивавшийся сквозь высокое стрельчатое окно в её комнате в Северной башне, упал на небольшой свёрток, лежавший рядом на подушке. Она нервно привстала на локтях, и её сердце ёкнуло от привычного утреннего отсутствия блондина. Напряжённо взяв свёрток в руки и содрогаясь от холода в комнате и от предвкушения, она развернула его. Раскрыв сложенный конвертик из плотной, чуть шершавой бумаги, девушка взяла в руку выпавшую подвеску и небольшую записку, вчитываясь в уже такие дорогие сердцу, чётко выведенные пером буквы. «Буду ждать тебя на завтраке. Не хотел будить, мне нужно было срочно идти на тренировку. А ещё… У нас в семье есть традиция «парных украшений». Это тебя ни к чему не обязывает, просто прими, пожалуйста, небольшой кулон от меня. Хочу, чтобы ты носила с собой частичку меня. Твой, Д.» Улыбнувшись, Гермиона присмотрелась к кулону, который оказался на удивление тёплым на ощупь, будто вобравшим в себя солнечный свет. В её ладони лежал маленький, искусно выточенный из тёмного серебра дракончик, висевший будто в полёте на утончённой белоснежной цепочке. Его крошечные чешуйки переливались даже в полумраке комнаты, намекая на магическую природу металла. Неуклюже застегнув холодную застёжку на своей шее и ощутив странное, едва уловимое тепло у ключиц, девушка начала быстро собираться в Большой зал на завтрак. Ей нужно было ещё пройти через гостиную, чтобы переодеться из ночной рубашки в строгое повседневное платье, но мысленно она дала себе обещание при первой же возможности вырваться в Хогсмид. Не просто в знакомую деревню, а в её оживлённый квартал ремесленников, чтобы среди лавок гномьих кузнецов или эльфийских ювелиров найти для Драко ответный подарок — что-то столь же значимое и личное. Она верила, что у них что-то получится, несмотря на все условности их мира, где фамилии всё ещё значат очень много. Всё это было не просто красивой картинкой из романа, а чем-то настоящим, рождённым среди древних стен волшебной школы, хранящей иные тайны. И, может быть, такая небольшая, чуть старомодная традиция станет началом их собственной, общей истории, тихим ритуалом на каждое утро после Рождества.