skool luv affair

      Чонгук уже пятый раз за вечер бесцельно обновляет ленту. Палец привычно скользит по экрану, переводя взгляд с одного фото на другое, не задерживаясь. Вдруг его внимание привлекает всплывающее уведомление.        «Kim Taehyung: новая публикация». А под текстом крошечная, размытая, но однозначная миниатюра: силуэт в кожаной куртке и женский профиль, склонённый к его плечу.       Сердце Чонгука резко и неприятно бьется в груди, прежде чем палец сам тянется тапнуть по баннеру. Приложение открывается, выбрасывая его прямиком в проклятый пост.       Закадровое фото выстроено безупречно, даже кинематографично. Тэхен, в чёрной кожаной куртке нараспашку, полулежит на барном стуле. Рядом, облокотившись на стойку, стоит модель. Она смеется, запрокинув голову. Но не это оказывается проблемой. Всё дело во взгляде Тэхена, направленного прямо в объектив. Мягкий, задумчивый, чуть прищуренный — тот, что обычно адресован только пейзажам на рассвете или… ему. Подпись лаконичная и от этого ещё ядовитее:       «Свет, который творит магию. Спасибо за сияние»       А ниже, двумя добивающими строчками:       #muse       #vante       Слово «muse» застывает перед глазами пылающим шрифтом. Муза. В ушах звенит. Хорошую работу или просто коллегу так не называют.       Муза — это то, что вдыхает в тебя жизнь, заставляет творить, быть лучше. И Тэхен, его Тэхен, ставит этот тег под фото с другой.       А тег #vante… Это же его сокровенное альтер-эго, его личный дневник в фотографиях. И теперь туда вписана она.       Чонгук не помнит, как набирает номер дрожащими руками. Тэхен поднимает трубку почти сразу, на фоне слышен гул толпы.       — Гук-и? Что-то случилось? — голос его лёгкий, беззаботный. Чонгук бесится сильнее.       — Муза? — выдыхает он, и его собственный голос звучит хрипло, сдавленно. — Это что за пафосный бред?       На той стороне секундная тишина, полная непонимания, быстро сменяется раздражённым вздохом.       — О Боже, опять? Чонгук, это просто креативный хэштег для Vogue! Что ты себе придумал?       — Нет, Тэ, — взрывается Чонгук, вскакивая с дивана и зашагав по комнате. — Муза — это слишком личное! И зачем твой творческий псевдоним в тэгах? Чтобы весь мир знал, как тебе важна эта съемка с этой… Как ее? Софи?       — Потому что это мой проект про искусство, а не про что-то ещё! — Тэхен теряет терпение, в нём звенит сталь.       — Ты просто не можешь без этого пафоса! Без того, чтобы каждую свою чашку кофе превратить в эстетический манифест! И при этом ты совершенно не видишь, как это выглядит!       — Это моя работа! — парирует Тэхен. — Ты что, хочешь, чтобы я выкладывал скучные служебные отчёты? «Сегодня отработал 8 часов, модель — Софи, фото — 10 штук»? Это моя жизнь, Чонгук, и я буду делиться ею так, как считаю нужным!       — Ты не делишься жизнью, ты создаёшь красивую, глупую картинку для всех, и сам в неё веришь! — кричит Чонгук, сжимая телефон так, что пальцы белеют.       Он делает паузу, ловя ртом воздух. На другом конце молчат в ожидании.       — Ты просто невыносим, когда ревнуешь! — выпаливает Тэхен первым, и его слова звучат как холодная, точная констатация. — Превращаешь всё в токсичный цирк!       Боль, острая и унизительная, колет Чонгука под рёбра. Но вместо того чтобы сникнуть, она вырывается наружу ответной лавиной, низкой и ядовитой:       — Ты же знаешь, что всё это просто красивая картинка, чтобы прикрыть внутреннюю пустоту.              Последнее слово повисает в тишине эхом, более громким, чем сам крик. На той стороне линии только ледяная пустота. А после длинные гудки.       Чонгук замирает, прислушиваясь к этому ровному, механическому звуку. Гнев, секунду назад такой всепоглощающий, оставляет после себя ледяную, тошнотворную пустоту. Он швыряет телефон на диван. Тот с глухим стуком отскакивает на пол.       Тишина в квартире становится физической, она давит на барабанные перепонки. Он смотрит в одну точку, чувствуя, как стыд и отчаяние начинают медленно подниматься по горлу, горьким, солёным комом. «Пустой». Самый болезненный удар, который только можно нанести человеку, чья душа для него кажется самым сложным и прекрасным лабиринтом.       Чтобы заглушить внутренний вой, он хватает телефон с пола и снова открывает профиль Тэхена. Обновлено 5 минут назад.       Одна сторис без лиц и слов. Полумрак клуба, синие неоновые блики скользят по краю бокала со льдом. И одинокий, грустный смайл в углу. Мол, «всё, слов нет. Вот, что осталось».       Чонгук выдыхает сквозь зубы и обреченно прислоняется лбом к холодному стеклу балконной двери. Какой же он идиот…       Через полчаса ярость сменяется привычной, выученной до тошноты опустошенностью. «Надо занять руки, подумать о чём-то другом».       На автомате, движимый нервной дрожью, он начинает убираться. Его любимый способ очистить голову. Со вздохом поднимает подушку, поправляет сбившийся ковёр, берет в руки валяющуюся книгу и ставит в шкаф.       Задев плечом антресоль над шкафом, он слышит глухой стук. Чонгук встает на цыпочки, стягивает коробку вниз, подняв облако пыли, от которого тут же чихает.       Внутри целый архив. Толстая, потрёпанная папка-скоросшиватель, перевязанная бечёвкой. Он осторожно открывает ее и садится на пол, прислонившись к шкафу.       Лист за листом, год за годом. Сначала выпадает размытая фотография со школьного спектакля, где Тэхен играл дерево. Кто-то, явно Чонгук, дописал от руки красным маркером: «Будущая звезда».       Чонгук перелистывает еще десяток страниц, и время шагает вперёд. Глянцевый разворот Vogue, где Тэхен в строгом пиджаке смотрит в камеру ледяным взглядом супермодели. И тут, на полях, чувствуется рука Чонгука: он аккуратно дорисовал на лацкане пиджака большой розовый бантик. Нелепый, трогательный, сводящий весь пафос снимка на нет.       И вот последняя, свежая вырезка. Тэхен в баре со съёмок для DAZED, та самая фотосессия, что спровоцировала сегодняшнюю ссору. Но и здесь он рядом с бокалом в руке Тэхена, дорисовал кривую, детскую надпись пузырьком: «Моё!». И обвёл эту надпись сердитым, жирным кругом.       Чонгук коллекционирует не карьеру Тэхена. Он по кусочку, по вырезке, по дурацкому бантику возвращает его домой из того блестящего мира. Потому что боится, что однажды посмотрит на него и не увидит в нём настоящего, живого человека.       Чонгук листает страницу за страницей, и его взгляд цепляется за снимок, который резко отличается от всех предыдущих. Он не вклеен, а просто вложен между листов, словно его положили туда в спешке и забыли.       Это фотография ужасного качества, сделанная на мыльницу. Большую часть кадра занимают два неясных силуэта. Один, чуть согнувшись, держит в руках что-то похожее на ведро, а другой замер в странной позе. Лиц не видно, никаких подписей на фото нет. Просто плохой, ничем не примечательный кадр.       Но почему-то он здесь.       Чонгук берет его в руки, пытаясь разглядеть детали. И чем дольше он смотрит на эти размытые фигуры, тем явственнее в нём просыпается ощущение ледяной, мыльной влаги, проступающей сквозь ткань носков. Ощущение скользкого под ногами пола. Запах едкой химии для мытья полов.       И этого достаточно, чтобы стены лофта расплылись, растворившись в высоких потолках школьного спортзала, залитого холодным вечерним светом.

***

      Их наказали, как всегда. В средней школе у них не было ни дня без этого. В этот раз накосячили на уроке химии, устроив небольшой, но эффектный взрыв, и за эту шалость их оставили вдвоём мыть громадный школьный спортзал. Запах пыли, пота и старого дерева забивает ноздри.       — Эй, осторожнее! Ты мне носки промочил! — огрызается Тэхен, отпрыгивая от брызг, которые летят с неуклюже выжатой Чонгуком швабры.       — Сам виноват, нечего под ноги лезть! — парирует Чонгук и, недолго думая, зачерпывает из ведра пригоршню мыльной воды и швыряет в него.       Война начинается мгновенно. Они носятся по скользкому полу, обливая друг друга ледяной жижей из вёдер, спотыкаясь о разбросанные маты, хохоча до слёз и боли в животе, пока наконец не падают на корточки друг напротив друга, запыхавшиеся, мокрые насквозь. И в этот момент смех резко обрывается.       Внезапная тишина накрывает зал. Они сидят в десяти метрах друг от друга, разделённые блестящим, как зеркало, мокрым паркетом. Капельки воды стекают с тёмных, почти чёрных от влаги волос Тэхена по его вискам и по длинным ресницам. Чонгук чувствует, как его собственное сердце предательски громко и глупо колотится где-то в горле.       Взгляд Тэхена из весёлого и озорного становится пристальным, магнетическим. В нём читается уже не вызов сообщника по шалости, а что-то новое, незнакомое. Пугающее.       — Чего уставился? — грубовато спрашивает Чонгук, чтобы разрядить это натянувшееся, как струна, молчание. Но голос звучит сипло.       — А что, нельзя? — Тэхен не отводит взгляда и даже не моргает. Только уголок его влажных губ дрожит. — Боишься? — выдыхает он, и это слово звучит не как дразнилка, а как тихий, но отчётливый вызов.       Чонгук, чтобы не струсить и не ударить в грязь лицом перед этим внезапно повзрослевшим взглядом, переходит черту. Он вскакивает, сокращает расстояние между ними за несколько резких шагов, хватает Тэхена за мокрый воротник рубашки и притягивает к себе.       Их первый поцелуй выходит неловким, торопливым, больше похожим на короткое столкновение. Они бьются лбами, носами, зубы неприятно клацают. Это не нежность, а акт отчаяния, вызова и страха.       Их первая ссора происходит ровно через пять минут после этого. Из-за того, что Чонгук, отскочив как ошпаренный, наступает Тэхену на ногу. Тот, отстранившись, фырчит, что чуть без ноги не остался. Всепоглощающий, жгучий стыд и дурацкий страх тут же выливаются в яростный спор о том, кто всё начал и кто виноват в этой неловкости.       Так и задается тон их отношений: взрыв, вспышка, искра, за которыми скрывается паника от собственной смелости.

***

      Вернувшись в настоящее, Чонгук почти физически чувствует тот самый стыд, словно со дна памяти подняли пузырь воздуха. Он кладет размытую фотографию обратно.       Его пальцы, листая страницы дальше, находят записку. Смятый клочок из тетради в клетку, на котором химическим карандашом нацарапано: «Если будешь смотреть на того новенького на рисовании, я тебе все кисти в чёрный цвет окуну. Я серьёзно. Тэ.»       Чонгук усмехается. Он вспоминает и этого новенького, и тот приступ немой, детской ревности у Тэхена, и свои собственные попытки делать вид, что он её не замечает.       К одиннадцатому классу эта немота сменилась чем-то другим. Их чувства, такие огромные, что не помещались внутри, искали выхода не в нежности, а в преувеличенной, почти враждебной демонстрации.       Память, уже разбуженная, без усилий переносит его в другой коридор, в другой год.

***

      Главный коридор во время большой перемены гудит.       Тэхен, проходя мимо со своей новой компанией из театрального кружка, делает нарочито громкий, усталый вздох. Он останавливается, поворачивается всем корпусом к Чонгуку у окна и смотрит на него долгим, преувеличенно-вопросительным взглядом, давая всем понять, на кого именно направлен его следующий вопрос.       — Чонгук-а, — его голос звучит ровно, но с отчётливой, намеренно демонстративной обидой. — Ты мои сообщения в какао видел? Или альбом теперь важнее?       Чонгук, не отрывая карандаша от бумаги, с силой проводит линию, прежде чем бросить через плечо:       — А ты разве не занят? У тебя же там целая свита. Неужели еще и моего внимания не хватает?       Это их странный, отлаженный танец. Тэхен выставляет напоказ обиду на его невнимание, а Чонгук тут же стремится уколоть по поводу его растущей популярности и новых знакомств.       Они могут затеять спор на ровном месте. Из-за того, что один «слишком долго» разговаривал с одноклассницей по проекту, а другой «специально» проигнорировал его в столовой. Их ссоры театральные, взрывные, полные преувеличенных обвинений.       А смысл спрятан между строк, как секретная записка. «Ты целый день меня игнорируешь» значит «Я по тебе соскучился». «Ты со всеми флиртуешь» равно «Я ревную, я боюсь, что ты меня променяешь».       Они расходятся по разным концам коридора с театрально-гордыми лицами, но уголки губ у обоих уже через минуту дрожат в сдерживаемой улыбке. Потому что это самый громкий и нелепый способ на свете сказать друг другу: «Ты мой. И я твой. И не смей об этом забывать».       А вечером, когда осенние сумерки затягивают город, они оказываются на ржавой скамейке в самом дальнем углу заброшенного парка. Металл холодит ноги сквозь тонкую ткань школьных брюк, они сидят, прижавшись плечом к плечу, не для тепла, а потому что иначе было нельзя.       Между ними стоит полупустая банка тёплой колы. Тэхен делает глоток, потом молча протягивает Чонгуку. Тот, не глядя, берет, пальцами на мгновение касаясь чужой ладони.       Тишина не неловкая, а густая, как этот час между днём и ночью. Тэхен, уставившись на одинокий жёлтый огонёк в окне многоэтажки, вдруг двигается чуть ближе. Чонгук, сгорбившись, прячет подбородок в куртке, но его плечо твёрдо прижимается к чужому.       — Знаешь, что обидно? Что ты свои рисунки никому не показываешь.       — Зато тебя все видят. Весь коридор сегодня на тебя пялился, когда ты орал.       — И что? — Тэхен поворачивает к нему голову.       — Ничего. Прикольно, наверное, — Чонгук пожимает плечом. — Когда ты такой… ну. Заметный и яркий. Правда, надоедающий иногда.       Тэхен не отвечает на колкость, лишь жмется ближе. Чонгук вздыхает, но через секунду его рука находит на скамейке холодные пальцы Тэхена и накрывает их робко, будто пряча.       — А твои рисунки не надоедают. Никогда.       Чонгук медленно поворачивается к нему.       — Да? А я думал, тебе только на себя смотреть нравится, — с иронией говорит он, пытаясь скрыть смущение.       — Мне нравится смотреть на то, что моё, — Тэхен говорит это просто, без пафоса. — Даже если это чьи-то дурацкие каракули.       — Сам дурак, — отвечает Чонгук, но голос звучит не колюче, а устало-мягко.       Он смотрит прямо перед собой, но уши его горят багровым даже в сумерках. И губы, которые он так старательно прячет в воротник, уже не дрожат, а мягко улыбаются.       — Может, и так, — Тэхен не отстраняется, а наоборот, сильнее прижимается к нему. Его голос становится ещё тише, почти шёпот, который теряется в шорохе опавших листьев. — Я всё равно люблю твои рисунки.       Тэхен, медленно, будто делая что-то запретное, опускает голову ему на плечо. Чонгук вздрагивает, но через секунду его голова тоже наклоняется, касаясь виском растрёпанных вишнёвых волос. И в этом молчаливом жесте всё та же дерзость, что и днём в коридоре, но лишь друг на друга.       Больше они не говорят. Закоченевшие, но странно согретые изнутри, они идут домой разными дорогами, чтобы завтра встретиться в школе и начать этот нелепый спектакль снова.

***

      И теперь, сидя в тишине взрослой жизни, он понимает, что они так и не научились другому языку. Только теперь спектакль стал дороже, а декорации глянцевее.              Тэхен бесшумно проходит вглубь комнаты и замирает на пороге и смотрит на Чонгука, сидящего на полу, вырезающего что-то из глянцевой бумаги.       Видит, как его собственные, отшлифованные до блеска медийные фотографии превращаются в трогательный, живой, полный любви и юмора мир, который существует только здесь, в этой папке.       — Вот где все мои недостающие экземпляры, — тихо произносит Тэхен, и голос его звучит непривычно хрупко.       Чонгук вздрагивает так, что чуть не режет палец. Он инстинктивно пытается захлопнуть альбом, прикрыть его телом, детский стыд заливает лицо краской. Но Тэхен уже опускается на пол рядом, в эту самую кучу их общего прошлого.       Он не требует объяснений, не пытается забрать папку. Просто смотрит, и вся его обычная, нарочитая дерзость куда-то испаряется, обнажив что-то изумлённое и беззащитное.       — Зачем ты это делаешь? — спрашивает он беззлобно, почти шёпотом, проводя пальцем по нарисованному бантику на своём строгом пиджаке с фотографии.       — Не знаю… — бормочет Чонгук, отводя глаза. Говорить трудно. — Чтобы не забыть, каким ты был. И какой ты настоящий, — он машет рукой, не в силах подобрать слова. — Чтобы напомнить себе, что ты не пустой.       У Тэхена болезненно-нежно колет в сердце.       Он придвигает папку к себе, перелистывает страницы и находит лист обычной офисной бумаги, явно распечатанный на принтере. Тэхен, движимый любопытством, присматривается к нему и замирает. Будто вдох застревает у него в горле.

      Письмо на экране: «Уважаемый художник Чон Чонгук! Мы восхищены вашим стилем и хотели бы заказать у вас картину для нашего офиса. Тема: «Свет сквозь шторы». Бюджет: $500. Аванс прилагается. С уважением, K.T. Agency».

      Тэхен узнает свой одноразовый почтовый ящик, выдуманную контору с громким названием. Свой собственный, отчаянный заказ, который он разместил полгода назад, когда Чонгук погрузился в такой глубокий творческий кризис, что всерьёз говорил о продаже кистей и поступлении на курсы бухгалтеров.       Тогда Чонгук целую неделю светился от счастья, болтал без умолку о цветах, композиции, о том, как будет писать «самый важный заказ в своей жизни».       — Тэхен? — Чонгук смотрит на него растерянно, заметив его бледное, застывшее лицо. Потом взгляд переключается на распечатку в его дрожащих пальцах. Понимание наступает медленно, как восход, неотвратимо и ясно. — Это был ты?       Тэхен даже не пытается врать, лишь кивает, уставившись в пол, будто ожидая удара.       Но удара не следует. Чонгук не отшатывается, не обвиняет его в унизительной жалости. Он просто смотрит на знакомые, заученные наизусть строки, которые вдруг обретают новый, оглушительный смысл.       Вместо обиды или гнева в его груди разливается что-то тёплое, щемящее и невероятно тяжёлое, как будто он нёс этот камень всё время, и только сейчас понимает его ценность.       — Зачем? — выдыхает он, и это не обвинение, а просьба объяснить мир, который вдруг перевернулся.       — Я скучал, — обрывает Тэхен себя, будто это слово обожгло ему язык. — Скучал по тому, как ты хмуришь брови, когда что-то не нравится. Скучал по твоей улыбке и хотел вернуть ее любой ценой. Даже обманом.       Наступает тишина, но теперь она не враждебная, а насыщенная, как густая краска. Чонгук смотрит то на альбом, где его рука превращала Тэхена-суперзвезду в Тэхена-чудика, то на имейл как на доказательство того, как Тэхен-чудик превращался в Тэхена-спасителя, то на самого Тэхена, который вдруг выглядит очень маленьким, виноватым и бесконечно родным.       И тут Чонгук неожиданно коротко, сдавленно смеется.       — Мы оба настоящие идиоты. Ты заказываешь мне картины через подставные конторы, а я собираю тебя по кусочкам из журналов. Нормальные люди цветы дарят или в кино ходят.       — Скучно это, — хрипло отвечает Тэхен, и в его глазах мелькает надежда.       — Ужасно скучно, — соглашается Чонгук.       Он тянет Тэхена лечь, прямо в кучу журнальных вырезок, тот не сопротивляется. Они лежат среди глянцевых лиц Тэхена, и Чонгук прижимается лбом к его плечу.       — Спасибо, — шепчет он в ткань его футболки. — За картину. И за всё.       — Спасибо тебе, — так же тихо отвечает Тэхен, обнимая его. — За то, что хранишь.       Недавняя ссора просто перестает иметь значение, сменившись тишиной, в которой уютно.       Чонгук молча берет распечатку с фейковым письмом и вклеивает в альбом, рядом он обводит карандашом контур своей ладони.       Тэхен берет карандаш и делает то же самое, чтобы их пальцы на бумаге почти соприкоснулись.       Он ничего не говорит, просто наклоняется, пока его лоб не упирается в плечо Чонгука. Тот принимает этот вес, ладонью поглаживая мягкие волосы.       Так они и остаются среди разбросанных листов их прошлого и одного-единственного листка, который стал мостом в их настоящее. Ничего не нужно объяснять, всё уже на своих местах. Просто теперь они оба это видят.