Блуждающие огоньки.

***

Юнги ненавидел праздники. Особенно Рождество и Новый год. Не просто не любил, а ненавидел по-настоящему, до боли в сжатых скулах. С самого детства. Пока другие дети-вампиры под бой курантов, давясь смехом разрывали блестящую упаковку подарков, он был один. Всегда один. Его родители всегда были заняты, с кем угодно, только не с ним. С деловыми партнерами, на светских раутах, с незнакомцами в бархатных камзолах. Но только не с собственным сыном. Сначала Юнги злился. Кипел изнутри, шептал проклятия в подушку, лил слёзы, а потом… просто перестал замечать. Вычеркнул их, так же как и они. С момента вступления в наследство и переезда в собственное жилье, праздники для него перестали существовать вовсе. Они превратились в безликие даты, пустые клетки календаря. Назойливый оптимизм праздничной музыки резал слух, а поздравительные письма, пахнущие фальшью, он просто игнорировал. Его квартира погрузилась в уютные, вечные сумерки. Здесь не было места пустым обещаниям счастья, которого всё равно не исполнить, и натянутым улыбкам. Только тишина, нарушаемая лишь стуком клавиш синтезатора. Это был его мир, его привычный уклад. И именно поэтому яркие гирлянды, мерцающие напротив, стали для него настоящим личным оскорблением. Они вспыхнули в конце ноября — слишком рано, дерзко, ярким пятном в его чёрно-белом мире, словно плевок в лицо. Тёплые разноцветные огоньки мигали неровно, с перебоями, будто подмигивая ему сквозь стекло и насмехаясь над его выстраданной темнотой. Юнги сильнее задёргивал шторы, но призрачные отблески всё равно скользили по потолку, и ему даже казалось, что эти огоньки блуждают и по его комнате. И это его раздражало. В соседней квартире, годами пустовавшей и покрытой пылью, теперь кто-то жил. И это тоже казалось предательством. Раньше его окружала только тишина, а теперь оттуда все время слышался шум. Юнги заглушал звуки в наушниках, погружаясь в создание музыки — мрачной, резкой, такой, каким он видел мир. Он слышал, как кто-то несколько раз звонил в дверь, настойчиво. Он не открывал. Никого не ждал, а значит, и смысла не было открывать. 22 декабря, едва синева за окном сменилась густой чернотой, его крепость осадил шум. За стеной послышался детский смех — звонкий, пронзительный, неукротимый. Дети носились гурьбой, что-то грохотало, хлопали двери. Юнги стиснул зубы и стал считать. До десяти. До ста. Потом махнул рукой — цифры теряли смысл, тонувшие в хаосе жизни. Хуже всего, как оказалось, был не только шумный сосед, а его аромат. Он пробивался сквозь всё — сладковатая, чуть едкая пыльца мандариновой кожуры, тёплая, обволакивающая корица. Соседом был явно омега. А аромат напоминал… Рождество. Уют, которого не существует. Домашний очаг, что всегда был у кого угодно, но не у Юнги. Юнги вскочил, собираясь найти шумоподавляющие наушники, но остановился посреди комнаты, словно наткнувшись на невидимую преграду. Его губы сжались в тонкую белую линию. — Нет, — прошептал он в тишину, будто говоря самому себе, стенам и этому навязчивому миру. — Только не это. Сквозь стену, поверх детского гомона, зазвучал голос — мягкий, бархатистый, напевавший простую колыбельную. Он был тихим, но проникал повсюду, огибал преграды, заполнял щели. В нём было что-то… смутно, до тошноты знакомое. Омега пел детям, а альфа в своей пустой квартире ненавидел каждую ноту. Он ненавидел, как этот голос умудрялся смягчать даже его внутреннюю броню. Ненавидел и себя за то, что так и не смог захлопнуть чертову балконную дверь, а вместо этого, ругая всех на свете, наслаждался пением. Снова видел огоньки, которые, казалось, не просто блуждали, а звали его куда-то. Утром у двери стояла коробка. Простая, картонная. Внутри — аккуратно испечённые домашние печенья в форме звёздочек и ёлочек, пахнущего как их хозяин. Самодельная открытка с кленовым листом, приклеенным вместо ёлки. Пара снежинок, явно вырезанных детской, ещё неловкой рукой. И подпись, ровная и изящная: «Если мы мешаем — искренне простите. С наступающим Рождеством. Чимин». Чимин… Имя отозвалось внутри тупой, ноющей болью — так напоминает о себе старая травма, которую давно привык не замечать. Забытая, но не зажившая до конца обида снова дала о себе знать. Юнги захлопнул дверь, оставив коробку в пустом коридоре. Рождество он по-прежнему терпеть не мог: со всеми этими фальшивыми улыбками, мишурой и надеждами, которые никогда не сбывались. Но в этот раз праздник, кажется, решил проигнорировать его правила. Он не просто промелькнул мимо, а настойчиво постучал прямо в его дверь. И уходить не собирался.

***

Вечер 24 декабря Юнги держался до последнего. Тишина в квартире теперь не успокаивала, а давила, превращаясь в натянутую струну раздражения. Он честно пытался занять себя делом: работал до рези в глазах, выкручивал звук в наушниках на максимум, пытаясь спрятаться за монотонным битом. Обычно это помогало разложить мир на понятные и безопасные фрагменты. Но сегодня, в сочельник, Рождество словно задалось целью взять реванш за все годы его холодного игнора. Праздник лез со всех сторон. Смех за стеной перестал быть просто шумом — теперь это был плотный, живой гул. Голоса взрослых и детей смешались в ту самую какофонию, которой Юнги боялся больше всего. А запах просачивался даже через закрытую дверь. К мандариновой корке и корице примешался металлический аромат подогретой крови и тот самый, личный шлейф омеги. Запах висел в прихожей — слишком близкий и неуместный. Юнги сорвал наушники, но стало только хуже: теперь казалось, что всеобщее веселье происходило у него в квартире. Гирлянды в окне напротив мигали нагло, заливая комнату красными и желтыми пятнами. Они отблескивали везде: на мониторе, в чашке с остывшим ужином и в его собственных глазах. Снова блуждали по его квартире и звали за собой к двери. — Хватит, — бросил он в пустоту, и это прозвучало как приговор. Накинул чёрное пальто, не включая свет. В зеркале прихожей мелькнуло бледное лицо — резкие скулы, тёмные круги под глазами, рот, сжатый в жёсткую линию. Альфа, загнанный в угол собственными праздниками. Он отвернулся и шагнул в коридор. Там воздух был особенный — тёплый, насыщенный запахами еды и самой жизни. Здесь, в его бетонной крепости тишины, этого быть не могло. Он подошёл к соседней двери и постучал, три чётких удара костяшками пальцев, в которых пряталось накопившееся за месяц раздражение. За дверью что-то упало, послышался сдавленный смех, шаги. Шум на мгновение стих. Дверь открылась. На пороге стоял Намджун. Юнги не успел ни удивиться, ни растеряться — он помнил его ещё со школы, и тот почти не изменился. Высокий, широкоплечий, в простом тёмном свитере с красным рисунком, занимающим почти весь свитер. В одной руке он держал бокал с горячей, дымящейся кровью и улыбался, словно Юнги, пришедший на дружеские посиделки, хотя они не виделись уже несколько лет. — Юнги? — Голос Намджуна прозвучал низко и узнаваемо, немного с удивлением. — Не ожидал, что ты зайдёшь, да и вообще, что ты живёшь здесь. Собственное имя, произнесенное этим голосом спустя столько лет, подействовало сильнее любого шума. Оно разом вытянуло всё то, что Юнги годами пытался забыть: школьные коридоры, общие задания и молчаливое понимание двух альф, которые всегда были слишком серьёзными для своего возраста. — Намджун, — выдохнул Юнги, и в его голосе раздражение треснуло, обнажив чистую, необработанную растерянность. — Заходи, — просто сказал Намджун, отступив и пригласив внутрь лёгким жестом. В его движениях по‑прежнему сквозила та же спокойная уверенность. — Чимин сейчас заканчивает урок творчества с детьми, они доделывают последние гирлянды. Юнги стоило отказаться. Сказать что-то о нарушении тишины, о неуважении, о том, что не каждый готов утонуть в этом праздничном лицемерии. Но почему-то он не удержался и бросил взгляд через плечо Намджуна. Квартира казалась по-настоящему живой. Обстановка была скромной: старая мебель, кое-где отошедшие обои, но всё это терялось за украшениями. На окнах висели бумажные звёзды, по стенам тянулись самодельные гирлянды — кривоватые, явно сделанные детьми. На столе в горшке стояла маленькая ёлка, украшенная обычными шишками и лентами. Здесь пахло домом, и чем-то настоящим. — Проходи, не задерживайся в дверях, — с улыбкой повторил Намджун. Он пропустил Юнги в комнату, взял со стола бокал и протянул его ему. — Ты как раз вовремя, первая партия печенья уже почти остыла. Юнги взял бокал машинально, чувствуя, как тёплое стекло прожигает ладонь сквозь тонкую кожу. И тогда он увидел его. Чимин сидел посреди комнаты на мягком ковре, окружённый тремя детьми с сосредоточенными лицами. Он терпеливо держал проволоку, пока маленькие пальцы нанизывали на неё пластиковые бусины. Его профиль был освещён мягким светом настольной лампы. Над его головой блуждали те самые огоньки, что Юнги видел у себя квартире. Чимин что-то тихо говорил, и дети слушали, раскрыв рты. Улыбка на его лице была не той яркой, показной улыбкой, что бывает на открытках. Она была мягкой, тёплой, с лёгкими лучиками морщинок у глаз. Она была… настоящей. Чимин поднял голову, почувствовав на себе взгляд. Их глаза встретились через всю комнату. Улыбка на лице омеги не исчезла, она даже не дрогнула. Она просто… осталась — тёплая, спокойная, светлая, словно он смотрел на любого другого гостя, случайно заглянувшего на огонёк. В груди что-то болезненно кольнуло — старая, давно забытая обида снова дала о себе знать. Выпускной. Его наивная попытка: записка с приглашением, спрятанная в книге, и в ответ — тишина. Юнги с надеждой пришёл на праздник, но Чимин так и не появился. Не то чтобы был с кем-то другим — просто не пришёл. Для Юнги это стало главным доказательством того, что он лишний в мире ярких и лёгких людей, к которому принадлежал Чимин. Все эти годы он строил свою жизнь на фундаменте той давней раны. А сейчас… Чимин смотрел на него точно так же, как когда-то в библиотеке, когда помогал с переводом. Спокойно и просто. В этом взгляде не было и следа той надменности или неприязни, которую Юнги годами сам себе придумывал. — Привет, — сказал Чимин. Его голос был таким же, как сквозь стену — мягким, бархатистым, но без прежней певучести, лишь с лёгкой, живой заинтересованностью. — Так это ты мой сосед-отшельник? Юнги почувствовал, как слова застревают в горле комом. Он сделал глоток из бокала, чтобы выиграть секунду. Тёплая кровь обожгла горло. — Да, — наконец выдавил он. Голос прозвучал хрипло. — Я живу рядом. К сожалению. Чимин тихо рассмеялся. Звук был похож на позвякивание тех самых бусин, что лежали у него на коленях. — Тогда прости нас за сегодняшнее столпотворение. Это последний вечер такой суматохи. Честное слово. Дети завтра уезжают к родителям. Если хочешь, можешь к нам присоединиться? Юнги хотел ответить резко. Хотел привычно разозлиться, чтобы не дать этому чужому теплу сбить себя с толку. Он уже готов был напомнить о правилах дома и своём праве на покой. Но он увидел детей, которые с любопытством его разглядывали. Увидел Намджуна у дверного косяка и эту комнату, полную простого, искреннего уюта. Посмотрел на Чимина, в чьём взгляде не было и тени прошлых обид. В итоге Юнги так ничего и не сказал. Он просто стоял и молчал. Рождество Юнги по-прежнему ненавидел. Искренне и почти физически. Просто в этот вечер праздник перестал быть просто огнями в чужом окне. — Спасибо я буду рад…

***

Юнги сидел на террасе, глядя на свой тёмный, пустой балкон. Совсем рядом всё так же мигали гирлянды. Резкий ветер бил в лицо, но не помогал прийти в себя, а только раздражал. Свет из соседской квартиры падал на его колени и сжатые руки; Юнги чувствовал его почти кожей — этот тёплый свет казался лишним, навязчивым. Но он не уходил. Отворачиваться не хотелось: это было бы похоже на бегство, а он слишком устал бежать. Сзади послышались тихие шаги. Юнги не обернулся — он и так знал, кто это. Чимин остановился в паре шагов, не спеша начинать разговор. Поставил напротив Юнги кружку с чем-то горячим и пахнущего корицей и чем-то сладким. Он сел рядом на соседнее кресло, молчал и просто ждал, и в его взгляде не было осуждения, только спокойное внимание. Тишину нарушал лишь ветер и глухой шум из квартиры. Когда Юнги уже решил, что они так и просидят до утра, Чимин тихо спросил: — Ты всегда всё это так ненавидел? — Он небрежно обвел рукой террасу, имея в виду и праздник, и суету вокруг. — Ненавижу навязчивый свет. Шум, — Юнги невесело усмехнулся. — И эту обязанность быть счастливым по календарю. — Он замолчал на секунду. — И тебя ненавидел. Какое-то время. Слова прозвучали резко, но в голосе была слышна только усталость. — Меня? За что? — Чимин удивленно вскинул брови. Юнги перевел взгляд на омегу. Каждое слово вытягивало наружу старую, колючую обиду. — Школа. Выпускной, — выдавил он. — Я оставил тебе приглашение в книге по искусству. Ты не пришёл. И даже ничего не ответил. — Он замолчал, чувствуя, как сводит челюсти. — Я думал, ты просто не захотел. Что тебе было… неприятно даже смотреть в мою сторону. Наступила тяжелая тишина. Чимин медленно поставил кружку на столик, и этот звук в тишине показался оглушительным. Когда он заговорил, в его голосе не было ни оправданий, ни обиды. Только какая-то давняя, выстраданная усталость. — Юнги… — он произнес его имя очень тихо. — Я не пошёл на тот бал, потому что мне было не в чем идти. У меня просто не было ни одного приличного костюма. — Он посмотрел куда-то мимо Юнги, в темноту. — У нас тогда совсем не было денег. Ни на одежду, ни на билет. Я отказывал всем, кто меня приглашал. Просто говорил, что занят. Не хотел никого ставить в неловкое положение, объясняя это. И себя — тоже. Мой папа работал на трёх работах, и у меня не было возможности выбирать, куда идти. Это не твоя вина. И даже не моя. Просто… так бывает. Бедность редко выглядит красиво. Юнги молчал. Слова Чимина доходили до него медленно, одно за другим, разрушая всё, что он напридумывал себе за эти годы. Не было никакого высокомерия. Не было брезгливости или пренебрежения. Был просто парень, который не мог позволить себе праздник. И был другой, который принял это на свой счет. — Значит, всё это время… — голос Юнги сорвался на шепот. — Я злился на то, чего не было. — Да, — просто ответил Чимин. — Ты злился на историю, которую сам же и сочинил. А я молчал, потому что мне было стыдно. Не перед тобой — перед самим собой. Юнги медленно повернул голову и впервые посмотрел на Чимина по-настоящему. Не как на соседа или старую обиду, а как на вампира. Он увидел усталые глаза и понял: Чимин, который сам был лишен праздника в детстве, теперь старался создать его для других. Он носил в себе эту тихую боль, но всё равно выбирал быть счастливым. В этот момент Юнги осознал нечто важное. Всё это время его злость отравляла только его самого. Он годами подпитывал её гордостью и страхом быть ненужным. Выстроил вокруг себя ледяную стену, думая, что защищается от мира. А на самом деле он прятался от собственной неуверенности. Чимин наблюдал за ним молча, и в его взгляде не было ни капли торжества. Было лишь понимание. И что-то ещё… тихая грусть. —Надеюсь тебе нравится вечеринка? — тихо спросил Чимин меняя тему разговора намеренно. Юнги посмотрел на свет, льющийся из открытой двери. На тени за шторами и пар над кружками. Он почувствовал, как многолетняя холодная броня внутри наконец поддалась — без шума, просто стала ощутимо тоньше. Он не нашел слов. Вместо ответа он просто кивнул — медленно и почти неуверенно. Чимин не стал навязываться, лишь понимающе улыбнулся. Он забрал свою кружку и поднялся, не торопясь, давая Юнги возможность самому сделать следующий шаг. Свет гирлянд на пустой террасе больше не казался ядовитым или наглым. Он и как раньше видел огоньки, но теперь они звали его за Чимином.

***

Новый год С того вечера всё изменилось. Неделя между Рождеством и Новым годом прошла для Юнги совсем иначе — тишина его собственной квартиры теперь казалась не убежищем, а просто пустым пространством, которое хотелось поскорее покинуть. Он стал заходить к Чимину почти каждую ночь. Сначала — под каким-нибудь бытовым предлогом: приносил то пакет мандаринов, то инструменты, чтобы наконец закрепить ту самую разболтавшуюся ручку на террасе. Позже предлоги закончились, и он начал заходить просто так. Юнги оказался тем самым гостем, который не требует внимания. Он мог полночи просидеть на кухне с ноутбуком, пока Чимин возился готовил. Его присутствие стало чем-то привычным и естественным, как будто он всегда был частью этой квартиры. И вот наступила новогодняя ночь. Юнги и сам не понял, как он согласился или же сам предложил встретить её вместе. Ночь была тихой. Терраса стала их миром — небольшим, очерченным перилами и светом гирлянд. Теперь они мигали ровно и спокойно. Ветер лишь лениво играл прядями волос Чимина и касался лица Юнги. Воздух пахнул снегом, костром и мандаринами. Но теперь этот запах не раздражал, а казался домашним. На столике перед ними были кружки с ароматной и горячей кровью. Юнги перевел взгляд на Чимина, который сидел рядом под таким же пледом, как и он. опустив руку, он поднял коробку, которую прятал, с того момента как пришел сегодня к Чимина. Он держал её осторожно, боясь помять бумагу. — Это тебе, — Юнги протянул подарок, не глядя в глаза. — Не умею я это всё… Но просто хотел, чтобы у нас в этом году всё началось по-другому. Чимин перестал смотреть на город и перевел взгляд на коробку. В этой тишине не было напряжения — только спокойное ожидание. Он осторожно принял подарок, коснувшись пальцев Юнги. Он развернул бумагу. Внутри лежали новые гирлянды. Поднял на Юнги глаза, и в них вспыхнула целая вселенная эмоций. Благодарность, глубокая, тихая нежность, и то самое лёгкое смущение, которое делает взгляд по-настоящему живым. Он не сказал «спасибо». Он просто протянул руку и ладонью, тёплой и уверенной, коснулся щеки Юнги. Они замерли так, в этом хрупком равновесии, где слова были бы лишним шумом. — Это на будущее, или можем украсить и мой балкон… — тихо прошептал Юнги. Чимин отложил коробку в сторону, но руку Юнги так и не отпустил. — Спасибо, Юнги-я, — прошептал он, глядя прямо на него. Юнги не отвернулся. В этом слабом свете лицо Чимина казалось совсем близким. Больше не было нужды в словах или оправданиях — всё и так было понятно. Юнги первым подался вперёд, медленно и почти осторожно. Поцелуй был мягким и осторожным, почти невесомым. В руках Чимина едва заметно мигали новые гирлянды, и Юнги впервые за долгое время чувствовал себя на своем месте. Потом они сидели, завернувшись в один большой плед, спиной к стене, глядя на море огоньков перед ними. И говорили. Тихо, делились не мечтами-фантазиями, а тихими, сокровенными «хочу». — Я хочу открыть небольшую студию, — сказал Юнги, глядя в темноту. — Где вампирята из таких же… небогатых кварталов могли бы учиться музыке. А ты занимался с ними и делился своим теплом. — Я могу, — улыбнулся Чимин, прижимаясь к его плечу. — И не только на праздники. — Я хочу… — Юнги запнулся, впервые формулируя это вслух, — научиться не бояться, и вот так сидеть с тобой. Чимин ничего не ответил. Он просто взял руку Юнги в свои и крепко сжал. В этом жесте было больше обещаний, чем в тысяче клятв. На востоке небо начало светлеть. Юнги больше не боялся рассвета. Он больше не был один в этом меняющемся мире. Повернул голову и посмотрел на Чимина, на его профиль, очерченный первыми лучами. И понял с предельной ясностью: теперь у него есть свой свет. Не за окном, и не блуждающий, а здесь, рядом. Свет, который согревает изнутри. Который не гаснет с восходом солнца. Свет, который будет напротив. Всегда.

***

Прошло полгода. Тихое, ровное время, похожее на плавное течение тёплой реки. Их дни сплелись в единый узор — работа в небольшом, но уже ставшем родным центре для вампирят, утро на террасе под гирляндами, которые теперь горели круглый год, тихие разговоры в темноте. Юнги, оглядываясь назад, с трудом узнавал в себе того человека, что яростно зашторивал окна от «наглых» огней. Теперь этот свет был его маяком, его точкой возвращения. И всё же иногда, в самые спокойные моменты, Юнги ловил на лице Чимина оттенок чего-то неуловимого. Лёгкую тень задумчивости в уголках глаз, когда тот думал, что его не видят. Это не было грустью. Скорее… ожиданием. Как будто даже в этом почти идеальном счастье не хватало одного маленького, особенного штриха. И этот штрих Чимин, по своему обыкновению, держал при себе, не желая обременять других. Юнги заметил это недели две назад. Сначала думал — усталость или просто настроение такое, но взгляд Чимина всё чаще становился отсутствующим. Наблюдая, как тот с особым терпением помогает маленькой девочке в центре приклеивать блёстки, Юнги понял: нужно во всём разобраться. Допрашивать смысла не было — Чимин бы просто отшутился. Помощь пришла от Тэхёна. Старый друг Чимина, весёлый и догадливый, давно замечал, как Юнги за ними наблюдает. В итоге он сам подозвал его в пустой класс, когда занятия закончились. — Слушай, — начал Тэхён, откинувшись на стуле с характерной непринуждённостью. — Я вижу, как ты за ним наблюдаешь. И, честно, это мило. Он тебе безмерно доверяет, это чувствуется за версту. Но есть нюанс. — Нюанс? Тэхён сделал паузу, внимательно глядя на Юнги. — Чимин просто боится, — Тэхён пожал плечами, глядя в окно. — Он думает, что тебе тяжело рядом с ним. Что вся эта его суета, вечный праздник и шум тебя в конце концов доканают, и ты уйдешь. Он старается быть тише, не так громко выражать свои эмоции, чтобы тебя не спугнуть. Юнги нахмурился. Сама мысль о том, что Чимин боится быть собой рядом с ним, отозвалась неприятным уколом где-то под ребрами. — И как мне доказать ему, что всё не так? Что мне это… не мешает? — Хочешь, чтобы он поверил сразу и бесповоротно? Надень костюм клоуна и устрой ему незабываемый ужин. Он поймет, что ты не просто терпишь его мир, а стал его частью. — Думаешь, это поможет? — спросил Юнги. — Чимин обожает клоунов. Настоящих, старомодных, цирковых. Не пугающих, а тех, что могут сложить из длинного шарика собачку и устроить немую, трогательную сценку. Это его слабость. С детства. Когда в их районе появлялся передвижной цирк, он был первым у кассы. Это про… чистую, глупую, ничем не обременённую радость. И он, — Тэхён посмотрел на Юнги прямо, — поймет, что ты полностью принял его. Ведь прежний Юнги никогда бы не надел такой костюм, ведь ты не захотел бы показаться глупым и смешным. Юнги молчал, переваривая информацию. В голове пронеслись образы: утончённый, терпеливый Чимин, учитель, создающий уют… и клоуны. Яркие носы, большие ботинки, немые паузы. Контраст был настолько абсурдным, что углы его губ сами собой дрогнули, пытаясь сложиться в улыбку. — Клоуны, — повторил он без интонации, больше для себя. — Именно, — кивнул Тэхён. — Так что если хочешь удивить его по-настоящему, сделать тот самый недостающий штрих… ты теперь знаешь слабое место. Юнги кивнул поднимаясь. Мысли уже крутились, выстраивая планы. Полгода гармонии, полгода исцеляющей простоты — и вдруг этот чудной, нелепый, по‑человечески тёплый секрет. Он не рушил образ, а делал его объёмным, живым, настоящим. Именно такие странности, спрятанные глубоко, и были тем самым ключом к полному счастью — не общему, а личному, сотканному из мелочей. — Придётся действовать, — тихо сказал он уже себе, чувствуя лёгкий, почти забытый азарт, будоражащий кровь. — И удивить его так, чтобы это осталось их маленькой, смешной тайной.

***

Юнги решил не затягивать. На следующий вечер, когда солнце окончательно село и в квартире воцарилась привычная для них прохлада, он позвонил Чимину. — Заходи ко мне на ужин? — сказал он. В его голосе, обычно холодном, проскользнул едва заметный азарт. — С удовольствием, — сразу отозвался Чимин. Было слышно, как он улыбается. — Какой повод? У нас какой-то особый запас крови или я что-то пропустил? — Просто сегодняшний вечер, — коротко ответил Юнги. — Жду. Он положил телефон и посмотрел на пакет из центра, который притащил Тэхён. Внутри лежал нелепый костюм. Для вампира с его достоинством и многолетней привычкой к тени это было верхом абсурда. Но Юнги знал: если он хочет вытравить из Чимина этот страх, он должен сделать нечто совершенно ему не свойственное. Теперь главное — всё сделать правильно. В когда-то скромной квартире Юнги воцарилось тихое безумие. Из коробки он достал разноцветные шары из фольги — они повисли под потолком, отражая блики света. Лампы он обмотал бумажными гирляндами, которые когда-то мастерили дети в центре. Освещение стало мягким и пёстрым, по-детски волшебным. Но главным был костюм. Юнги подобрал его с тщательностью исследователя: яркие, но не кричащие штаны, жилет с блёстками, мерцающими при каждом вдохе, и пиджак с чуть преувеличенными плечами. На столе ждала коробка с профессиональным гримом. Перед зеркалом в ванной развернулось немое действо. Юнги, чьё лицо привыкло выражать лишь сдержанность или напряжённую сосредоточенность, теперь осторожно выводил белой краской основу, подчёркивал брови чёрными дугами, рисовал над верхней губой аккуратный, чуть печальный красный ротик. Он экспериментировал с выражением — пробовал изобразить наивное удивление, комическую грусть, дружелюбный восторг. Получалось… странно. К закату всё было готово. Юнги присел на край дивана, стараясь не помять яркую ткань. Он ловил себя на мысли, что волнуется так же сильно, как в ту первую ночь на террасе. В дверь постучали и Юнги выдохнул и пошёл открывать. Чимин стоял на пороге в обычном домашнем свитере, и на его лице сразу отразилось замешательство. Он оглядел прихожую: блестящие шары под потолком, детские гирлянды на лампах, — а потом его взгляд остановился на самом Юнги. На мгновение в коридоре повисла тишина. Чимин смотрел на грим, на мерцающий жилет и нелепые плечи пиджака. Он молчал, переводя взгляд с одной детали на другую, словно пытался сопоставить этого пёстрого клоуна с тем самым серьёзным и тихим Юнги, которого он знал. — Юнги? — наконец тихо выговорил он, и в его глазах появилось что-то, чего альфа раньше не видел. — Добро пожаловать на ужин! — провозгласил Юнги, сделав театрально-неуклюжий реверанс. Яркий тканевый цветок на его жилете качнулся. Он поднял голову, и под слоем грима его собственные глаза смотрели на Чимина с напряжённым, вопрошающим ожиданием. На лице Чимина медленно, а потом всё быстрее вспыхнула улыбка. Она началась с дрожания губ, тронула глаза и, наконец, вырвалась наружу чистым, искренним смехом — тем самым, который Юнги так редко слышал. — Ты… что это? — спросил Чимин, шагнув внутрь. Он подошёл ближе, разглядывая детали грима и костюма. — Это… невероятно. — Это ужин с сюрпризом, — с невозмутимой серьёзностью заявил Юнги, хотя его расписанные брови так и норовили приподняться. — Я узнал, что у одного омеги есть слабость к определённым артистам. Решил восполнить пробел. Чимин снова рассмеялся, на этот раз громче. Он прижался лбом к плечу Юнги, всё ещё содрогаясь от смеха. — Юнги-я, ты сумасшедший, — выдохнул он, поднимая сияющий взгляд. — Ты хоть понимаешь, как это выглядит? — Понимаю, — Юнги наконец позволил себе короткую улыбку, которая странно смотрелась на фоне нарисованного рта. — Но раз уж ты любишь этот шумный мир, я решил, что мне тоже пора в нём прописаться. Насовсем. —Ты… ты же ненавидишь всё яркое и дурацкое! —Ненавидел, — поправил его Юнги тихо, его гримированное лицо стало вдруг очень серьёзным. — А теперь… теперь я, кажется, могу это полюбить. Если это вызывает такую улыбку. Такую, которую не увидишь больше нигде. Чимин перестал смеяться. Его глаза стали мягкими, влажными. Он шагнул вперёд, обнял Юнги, не обращая внимания на блёстки, которые осыпались с жилета, и прижался лицом к его плечу. —Ты сумасшедший, — прошептал он, и в голосе звучала бездна нежности. — И я тебя обожаю. Это… лучший сюрприз в моей жизни. Юнги обнял его в ответ, чувствуя, как нервное напряжение покидает его тело, сменяясь глубоким, тёплым удовлетворением. Он закрыл глаза. Цветные шары, мерцающие огоньки, смешной парик — всё это растворилось в простоте этого объятия. И в сияющих глазах Чимина, когда тот отстранился, чтобы снова посмотреть на него, Юнги увидел то самое «полное счастье», которого, как ему казалось, не хватало. — Я так понимаю, в этом замешан Тэхён? — Чимин хитро прищурился, не отпуская его ладонь. — Надеюсь, ты не будешь на него злиться? — Юнги постарался сохранить официальный тон, что в его виде было почти невозможно. — Нет. Только надеюсь, он не рассказал тебе про мою истинную любовь к клоунам? — Чимин бросил на него короткий, странный взгляд, в котором промелькнуло не только веселье, но и неожиданный, жаркий интерес. Юнги на секунду замер. Тэхён упоминал страхи, но этот тонкий намек на «особую любовь» заставил альфу по-новому взглянуть на свой нелепый наряд. Кажется, он попал в цель гораздо точнее, чем планировал. — Так что там на ужин, мистер Клоун? — спросил Чимин, увлекая его вглубь квартиры к накрытому столу. Его пальцы теперь сжимали руку Юнги чуть крепче, чем обычно. — Сюрприз номер два, — с достоинством ответил Юнги, чувствуя, как под гримом горят щеки. Они сели за стол, но Чимин почти не смотрел на еду. Его взгляд то и дело возвращался к Юнги, скользил по яркой ткани жилета и задерживался на белой коже шеи, контрастирующей с гримом. — Знаешь, — Чимин протянул руку и медленно, почти благоговейно коснулся пальцем грима на щеке Юнги. — Тэхён думал, что я боюсь тебя утомить своей энергией. Но он не знает, что на самом деле я всегда хотел увидеть тебя таким… открытым. И вызывающим. Чимин подался вперед, и его зрачки чуть расширились, выдавая вампирское возбуждение. В его взгляде больше не было детской радости, там появилось нечто гораздо более тёмное и глубокое. — Этот костюм… он тебе очень идет, Юнги-я. Гораздо больше, чем ты думаешь. Юнги почувствовал, как по спине пробежал холодок. Он планировал устроить милый праздник, чтобы развеять страхи омеги, но, кажется, случайно нажал на совсем другую кнопку. Он перехватил руку Чимина, слизывая крохотное пятнышко краски с его пальца. — Сюрприз номер два был — ужин, — негромко произнес Юнги, глядя Чимину прямо в глаза. — Но я начинаю подозревать, что ужин сегодня затянется. Чимин не ответил, лишь медленно поднялся со своего места, не разрывая зрительного контакта, и обошел стол. Он остановился за спиной Юнги, положив ладони на его плечи, обтянутые пиджаком с «преувеличенными» формами. — Еда подождет, — прошептал он прямо в ухо альфы. — Расскажи мне лучше, мистер Клоун, насколько далеко ты готов зайти, чтобы я перестал грустить? Юнги почувствовал, как пальцы Чимина уверенно скользят по ткани пиджака вниз, к жилету с блёстками. Тишина в квартире перестала быть уютной и домашней. — Ты даже не представляешь, насколько, — ответил Юнги. Его голос стал тише и ниже, теряя всякую театральность. Чимин склонился к его шее, вдыхая запах грима, смешанный с естественным ароматом альфы. Его дыхание обжигало холодную кожу вампира. — Этот грим… — Чимин провел ладонью по груди Юнги, чувствуя, как часто бьется его сердце. — Он делает тебя другим. Словно тебе сегодня можно всё, чего ты не позволял себе раньше. Юнги резко развернулся на стуле, перехватывая Чимина за талию и притягивая к себе. Разноцветные шары под потолком качнулись от этого движения. Теперь, когда они были лицом к лицу, Чимин смотрел на него с нескрываемым вызовом и жадностью. Нарисованная улыбка Юнги теперь выглядела почти хищно. — Я хотел просто тебя рассмешить, — проговорил Юнги, глядя на губы омеги. — Но если тебе нравится этот абсурд… — Мне нравится, что ты сделал это ради меня, — перебил его Чимин, запуская пальцы в его волосы и чуть оттягивая их назад. — И мне чертовски нравится, как ты в этом выглядишь. Не останавливайся. Чимин сел к нему на колени, сминая яркую ткань штанов. Он коснулся губами накрашенного уголка рта Юнги, пробуя на вкус профессиональный грим, и прошептал: — Покажи мне, на что еще способен этот артист. Юнги больше не пытался сохранять спокойствие. Если Чимин жаждал этого безумия, он был готов отдать его без остатка. Резко притянув Чимина к себе, он поймал губы омеги в требовательном, жадном поцелуе, размазывая белый грим по щекам и подбородку. В этом не осталось ни капли того осторожного Юнги, к которому все привыкли, — лишь странный голод, смешанный с азартом. Они переместились в спальню, сбивая по пути те самые шары из фольги. В темноте блестки на жилете вспыхивали редкими искрами. Юнги чувствовал, как Чимин откликается на каждое движение, как его пальцы впиваются в яркую ткань, требуя большего. Это была самая странная и самая горячая ночь в их жизни — смесь театрального грима, запаха старой бумаги от детских гирлянд и настоящей, неприкрытой страсти.

***

Утро наступило медленно. Тяжелые шторы были плотно задернуты, не пропуская ни одного опасного луча солнца. В комнате царил густой, уютный полумрак — идеальное время, чтобы вампиры могли наконец забыться глубоким сном после бурной ночи. Юнги приоткрыл глаза и первым делом увидел белую наволочку, всю в разводах от вчерашнего грима. Чимин лежал рядом, уткнувшись носом в его плечо. Лицо омеги выглядело забавно: на щеке отпечатался идеальный красный круг от «клоунского» румянца Юнги, а на лбу виднелись белые мазки. Юнги осторожно коснулся своей щеки — краска почти стерлась, оставив лишь ощущение стянутости. Рядом на полу валялся пиджак с парой оторванных блесток. Чимин завозился, приоткрыл один глаз и, увидев разукрашенное лицо Юнги, негромко рассмеялся — хриплым, сонным, но абсолютно счастливым смехом. Больше в его взгляде не было той тени сомнения, которую Юнги пытался прогнать. — Доброе утро, — прошептал Чимин, проводя ладонью по скуле альфы. — Ты всё еще в образе. — Больше никаких клоунов, — проворчал Юнги, хотя сам уже притягивал Чимина ближе. — По крайней мере, до следующего Рождества. — Посмотрим, — улыбнулся Чимин, прикрывая глаза. — Но, кажется, я теперь точно знаю, что тебе со мной не скучно. Юнги смотрел на Чимина и понимал: грим можно смыть, а костюм — убрать в коробку, но что-то внутри изменилось окончательно. То гнетущее ожидание, которое он ловил во взгляде омеги последние недели, бесследно исчезло. Альфа поднялся, подошел к окну и чуть отодвинул штору. На террасе висели их гирлянды. Те самые, которые когда-то казались ему «наглыми», а теперь стали частью их истории. Он протянул руку и щелкнул выключателем. Огоньки на террасе погасли, погружая комнату в привычный для вампиров предрассветный сумрак. Он вернулся в постель и притянул Чимина к себе. Омега что-то сонно пробормотал, удобнее устраиваясь на его плече. Юнги уже готов был закрыть глаза, но взгляд случайно зацепился за край шторы. Там, далеко за стеклом, в предрассветной дымке всё так же дрожали и переливались те самые блуждающие огоньки. Раньше они злили его, казались холодным вторжением в одиночество, но именно они когда-то настойчиво звали его к этому омеге. Теперь Юнги смотрел на них с благодарностью, понимая их миссию: они были лишь проводниками. Теперь эти далекие огоньки окончательно померкли в его глазах, потеряв свою притягательную силу. Ему больше не нужно было оборачиваться на их зов — здесь, в тепле их общей спальни, за плотными шторами, наконец поселилось его собственное, тихое и надежное счастье. Юнги закрыл глаза, и они вместе погрузились в глубокий сон.