Солнечное сплетение

Звук был не отсюда. Не из коридора, не из собственного горла, не из пульсации в висках, пришедшей после оргазма. Он пришёл извне, разрезая густую, липкую тишину изолятора, которая после всего казалась физическим продолжением его стыда. Негромкий, настойчивый. Мелодичный. Вибрация. Йост дёрнулся, как от удара током. Сознание, утонувшее в густом иле после падения, с трудом вынырнуло. Он сидел на койке, всё ещё сгорбленный, рубашка Томми — теперь влажная, пахнущая по-другому, чужим и своим одновременно — была прижата к лицу. Он оторвался от неё, уставившись в темноту. Откуда? Показалось ли? Вибрация повторилась. Чётче. Исходила с подоконника. Телефон. Мысль пронеслась тупым, тяжёлым снарядом. Он ведь просто швырнул его. «Кэш». Ужас, холодный и мгновенный, вытеснил весь остаточный стыд. Йост сорвался с койки, его ноги, ватные и непослушные, понесли его к подоконнику. Синий экран пылал в темноте, как глаз пришельца. На нём — иконка вызова. Таймер отсчитывал секунды: 04:17… 04:18… Он схватил аппарат. Ладонь скользнула от пота. Он почти судорожно тыкал в красную трубку, чтобы прекратить этот кошмар. Но палец дрожал, и он попал на кнопку громкости. Голос в динамике стал чётче. Не мужской. Женский. ...Йост замер. Он не мог положить трубку. Этот голос был порталом не просто в другую вселенную, а прямо в ту комнату, где, возможно, в этот момент спал Томми. Он прижал телефон к уху, его дыхание, прерывистое и хриплое, было единственным ответом. Несколько секунд тишины на том конце провода. Но это не была растерянность. Это была пауза оценки. Внимательная, выжидающая. Затем голос зазвучал снова — тёплый, узнающий, с лёгкой, едва уловимой ноткой улыбки в тембре. — Йост? Это ты, да? Он не сказал ни слова. Кто она? — Томас иногда говорит во сне, — продолжила женщина, и её голос стал мягче, интимнее, будто она делилась секретом. — Неразборчиво, конечно. Но твоё имя… он произносит его чётко. Я — Полина. Подруга Томаса. Тот, кто пытается прибрать осколки после всего этого кошмара. «Друг, который прибирает осколки». Это было лучше и хуже одновременно. Это звучало как правда, в которой было место и близости, и усталой ответственности. — Он… — голос Йоста сорвался, превратившись в шёпот. — Он говорил? Про меня? — Говорил, — ответила Полина без колебаний. Её тон был тёплым, но в нём не было сюсюканья. Он был констатирующим, почти профессионально-терапевтическим. — Мало. Он не из тех, кто разбрасывается словами. Но достаточно, чтобы понять. Что ты для него… важная точка отсчёта в этом всём бардаке. Что он чувствует за тебя ответственность. Острую. Почти болезненную. Слова «ответственность», «болезненная» ударили Йоста куда-то в районе груди, смешавшись с физической памятью о недавнем акте в темноте. Это было правдой. Ужасно правдиво. — Мне… мне нужно с ним поговорить, — выпалил Йост, и в его голосе впервые зазвучала не робость, а отчаяние. — Пожалуйста. Сейчас. Хоть на минуту. На том конце провода раздался мягкий, негромкий звук — возможно, вздох, а возможно, короткая, почти неслышная усмешка. Представить её было легко: она сидит в кресле в идеальной гостиной, глядя, как Томми спит на диване, беспомощный и разбитый. — Ох, милый, — её голос стал чуть снисходительным, как у взрослого, объясняющего ребёнку, почему нельзя есть сладкое перед сном. — Он сейчас… не в форме. Совсем. Выпил. Довольно много. Он так… сбрасывает напряжение после встреч с адвокатами, с отцом. Спит как убитый. Я его только что укрыла, будто маленького. Он даже не шевельнулся. Она сделала паузу, давая образу уложенного, беспомощного Томми проникнуть в сознание Йоста и закрепиться там. Это был не тот Томми, которого знал он. Это был другой — сломленный, нуждающийся в заботе. В её заботе. — Но ты не переживай, — продолжила она, и её голос снова приобрёл ту целебную, успокаивающую гладкость. — Это просто способ пережить ночь. Завтра он будет в порядке. Суд идёт… сложно, но его адвокат — гений. Они выстроили линию защиты. Томас взял на себя всё, что мог, чтобы оградить других. Тебя в том числе. Он очень хочет, чтобы ты просто… держался. Переждал. Он вернётся за тобой, как только всё уладится. Он дал слово. А Томас, хоть и со своими демонами, слово держит. Особенно если оно дано… кому-то важному. Она не сказала «тебе». Сказала «кому-то важному». Это было тоньше. Это ставило её в позицию наблюдателя, который констатирует факт, а не в участника, ревнующего к этой важности. Йост молчал. Он впитывал каждое слово, как губка. Образ пьяного, спящего Томми, за которым ухаживают, был одновременно болезненным и обнадёживающим. Его там берегут. Значит, он в безопасности. Значит, у него есть силы вернуться. — Всё будет хорошо, Йост, — сказала Полина, и в её голосе впервые прозвучала твёрдая, почти материнская уверенность. — Я здесь, чтобы проследить за этим. Чтобы он не наделал ещё большей глупости. А твоя задача — быть сильным там. Всего на несколько недель. Справишься? Это был не вопрос. Это был мягкий приказ, завёрнутый в заботу. — Справлюсь, — прошептал Йост, и сам поверил в это. — Вот и умничка. А теперь отдохни. Вы оба — измотаны до предела. Я положу трубку. И… Йост? Ради него. Береги себя. Мы скоро всё исправим. «Мы». Она включила себя в уравнение. Она и Томми — «мы», которые будут исправлять. Йост оставался переменной, за которой нужно вернуться. Связь оборвалась. Тишина, наступившая после, была уже не прежней. Она была наполнена эхом этих слов: «спит как убитый», «гладила по голове», «мы исправим». Йост сидел на полу изолятора, и по его щекам текли слёзы, но теперь это были слёзы странного, горестного облегчения. Кто-то сильный и добрый был рядом с Томми. Кто-то, кто понимал. Кто-то, кто обещал, что всё будет хорошо. Не он. Он не слышал, как на том конце провода, в тишине гостиной, Полина медленно выдохнула, глядя на экран потрёпанного телефона. Её лицо, освещённое только светом бра, было спокойным и бесстрастным. Никакой нежности, только холодная, ясная концентрация. Она провела пальцем по контакту «Йост» и без колебаний удалила историю вызова. Потом подняла глаза на Томми, который действительно спал на диване, в беспамятстве, с разбитыми губами и следами слёз на щеках. Её взгляд скользнул по нему — не с жалостью, а с аналитической оценкой. «Так вот он какой, твой Йост, — подумала она, почти беззвучно. — Тонкий, дрожащий голос. Полная зависимость. И он звонит тебе среди ночи… Да, Томас. Связь действительно сильнее, чем я думала. Она аккуратно положила телефон обратно около Томми. Её движения были точными, выверенными. Проблема теперь имела имя, голос и беззащитную, болезненную привязанность. И с проблемами Полина умела разбираться. Без лишнего шума.

***

А Йост, убаюканный её словами, свернулся на койке, обняв рубашку, и провалился в сон. Он стоял не в идеальной гостиной, а на знакомой грунтовой дороге. Перед ним — ворота. Те самые. Кованые, когда-то внушительные, теперь — полуоткрытые и просевшие в сырую землю. На ржавой табличке едва читалось: «Санаторий: Эскулап-Плюс». Сосны вокруг сомкнулись тёмной, плотной стеной, стволы были мокрыми, будто только что прошёл дождь, пахло сырой хвоей и болотной тиной. Воздух был ледяным, он проникал под тонкую больничную рубашку, заставляя кожу покрываться мурашками. Но он не был один. У ворот, прислонившись к мокрой кованой створке, стоял Томми. Он был в той самой чёрной кожаной куртке, в которой появлялся в самых первых, неясных воспоминаниях Йоста о нём, ещё до «Эскулапа»? Нет, это не могло быть. Но во сне логики не было. Томми курил, дым стелился над его головой сизой пеленой, сливаясь с туманом, поднимающимся с болот. Его лицо было спокойным, даже усталым. Рядом с ним, обняв его за талию, прижимаясь к плечу, стояла девушка. Йост не видел её лица — только длинные светлые волосы, дорогое пальто песочного цвета, чистые сапоги, на которых не было ни пятнышка грязи с этой разбитой дороги. Полина? Сердце Йоста ёкнуло дикой, неконтролируемой надеждой, смешанной с леденящим ужасом. Он сделал шаг вперёду, его босые ноги утопали в холодной, вязкой жиже. — Томми! — его голос прозвучал хрипло, несмело, потерянно в этой давящей тишине. Томми медленно повернул голову. Его глаза, тёмные, встретились с взглядом Йоста. В них не было ни усталости, ни злости. Ничего. Пустота, как в тот момент, когда он вставал на колени. Но сейчас это была пустота не сломленного человека, а того, кто просто констатирует факт. Девушка тоже посмотрела. Её лицо было красивым, правильным, с лёгкой, сочувственной улыбкой. Но в глазах — холодное, отстранённое любопытство, как у человека, который смотрит на странное, жалкое насекомое. — Вот и он, — сказала Полина, и её голос был точной копией телефонного — нежным, гладким. — Я же говорила, он будет ждать. Йост сделал ещё шаг, потом побежал. Холодная грязь хлюпала под босыми ступнями, брызги летели на больничные штаны. Он бежал к этим воротам, к этой паре, которая казалась единственным островком спасения в этом болотном кошмаре. Он хотел броситься в объятия Томми, как тогда, в изоляторе, уткнуться в его плечо, вдохнуть знакомый запах, спрятаться. Он был уже в двух шагах, протягивая дрожащие руки. Томми отстранился. Не резко. Спокойно. Как отступают от чего-то неприятного, чтобы не испачкаться. Рука Йоста повисла в воздухе, почти коснувшись грубой ткани куртки. — Не подходи, — сказал Томми. Его голос был низким, ровным, без интонации. — Стой там. Йост замер. Мир вокруг поплыл. — Но… ты же… ты же сказал… — он бормотал, не в силах собрать мысли. Голос Полины в голове: «Он вернётся за тобой». — Я сказал много чего, — Томми сделал небольшую затяжку, выпустил дым Йосту прямо в лицо. Дым пах не табаком, а чем-то горьким, химическим. — Это была часть терапии. Коррекции. Ты же понимаешь? Таких, как ты, нужно… особым образом готовить к реальности. — Каких… таких? — прошептал Йост. Полина мягко вздохнула, сжав руку Томми. — Томас, не будь жесток. Он и так напуган. — Правда — не жестокость, — отрезал Томми. Его взгляд, наконец, сфокусировался на Йосте, и в нём вспыхнуло то самое, знакомое отвращение, но теперь очищенное, концентрированное, без примеси какой-либо другой эмоции. — Посмотри на себя, Йост. Ты мокрый, грязный, воняешь страхом и больницей. На тебе одежда, пропитанная потом десятков таких же, как ты. Ты думал, я этого не чувствую? Каждое слово било, как молоток по стеклу. Йост чувствовал, как грязь на ногах становится тяжелее, как больничная рубашка прилипает к телу, становясь вторым, позорным кожей. — Ты — ходячее напоминание обо всём грязном, о слабости, о том, что ломается, — продолжал Томми, его голос приобрёл металлический, лекторский оттенок. — О твоём дяде. О том, что он с тобой делал. Это впиталось в тебя на клеточном уровне. Это — твой запах. Запах жертвы. Запах того, кто позволяет. Я не могу это терпеть рядом с собой. Меня от тебя тошнит. — Нет… — вырвалось у Йоста, но это было не слово, а стон. — Ты же… ты же сам… ты говорил… ты… касался… — Касался? — Томми усмехнулся, коротко, беззвучно. Он бросил окурок в грязь у ног Йоста. Тот зашипел. — Это был эксперимент. Проверка границ. И ты знаешь что? Ты подтвердил всё. Ты так жаждал любого прикосновения, так радовался самому жалкому вниманию, что готов был на всё. Ты даже не сопротивлялся. Ты просто… расплылся. Как эта грязь под ногами. Противный. Ужасный. Йост почувствовал, как по его щекам текут горячие слёзы, смешиваясь с каплями тумана. Он хотел отвернуться, убежать, но ноги были вкованы в холодную жижу. — И знаешь, что самое смешное? — Томми наклонился чуть ближе, и Йост увидел в его гладах не просто отвращение, а злорадство. Холодное, безжалостное. — Я сам тебя сюда привёз. В тот первый день. Ты не помнишь? Ты был в отключке, после приюта, после всех их расспросов. Я был в машине. Рядом с Мартой, той самой соцработницей. Это была… услуга. Моему отцу. Заодно и проверка для меня. «Разберись с этим», — сказал он. И я разобрался. Вытолкнул тебя из машины прямо здесь, у этих ворот. Сказал: «Тебе здесь и место. Среди прочего мусора». А ты так на меня смотрел… такими пустыми, голубыми глазами. Как мокрый, жалкий котёнок, которого выбросили умирать в канаву. Сцена вдруг сменилась, наложилась. Йост не просто стоял у ворот — он падал. Его спина ударялась о кочку, холодная грязь заливала шею, затекала за воротник. Он видел мельком силуэт в окне чёрной машины, не милицейской, а дорогой, иномарки, который отворачивался. И хлопок двери. И свет фар, уплывающих обратно в чащу. И полную, всепоглощающую темноту, из которой позже возникли фигуры санитаров и скрип открывающихся ворот. — Он здесь и умрёт, — сказал голос Полины, но теперь он звучал не нежно, а констатирующе, как врач, объявляющий диагноз. — Как тот тихий мальчик. Руслан. Он тоже был грязным. Он тоже думал, что кто-то придёт. Томми выпрямился. Достал из кармана куртки зажигалку. Ту самую. Матовую, с гравировкой ворона. Он чиркнул ею, не закуривая, просто чтобы увидеть огонёк. Жёлтое пламя осветило его лицо снизу, сделав его чужеродным, демоническим. Оно отразилось в его пустых глазах. — Я выполнил свою часть сделки, — сказал он, глядя на пламя. — Избавился от проблемы. Очистил территорию. А ты… ты был просто инструментом. И ты себя исчерпал. Он бросил зажигалку. Она упала в грязь перед Йостом, потухла с коротким шипением. Томми обнял Полину за плечи, развернулся и, не оглядываясь, повёл её по дороге прочь, к невидимой в тумане машине. Их силуэты растворялись во мгле. — ТОММИ! — закричал Йост, и этот крик разорвал ему горло. Он рванулся вперёд, но грязь внезапно стала живой, вязкой, как смола. Она обхватила его ноги, тащила вниз. Он падал, захлёбываясь в холодной, чёрной жиже, в то время как огни задних фоначей машины таяли вдали, как два красных, насмешливых глаза. И тогда ворота «Эскулапа» с глухим скрежетом начали медленно, неумолимо закрываться. За ними, в проёме, стояла фигура в белом халате — доктор Гальвиц? Нелли? — с безразличным лицом, наблюдая, как его засасывает трясина.

***

Его вырвали из кошмара грубо, без перехода. Не голос, не прикосновение — свет. Резкий, слепящий луч фонаря прямо в лицо. Он вскрикнул, зажмурился, отпрянул к стене, натыкаясь головой на бетон. — Подъём, красавец! Утренняя внеочередная проверка! — голос санитара был весёлым, празднично-злобным. В палате было уже не совсем темно. Серый, уродливый свет пробивался из коридора, где стояли двое санитаров в полной экипировке — плотные жилеты, перчатки. За ними, в полумраке коридора, маячила широкая, узнаваемая фигура Каспара. Он стоял, скрестив руки, и на его лице играла тупая, безраздельная улыбка торжества. Фингал под глазом только добавлял ей свирепости. Йост, ещё не отойдя от сна, от ледяного голоса Томми во сне, попытался встать. Ноги не слушались. Санитар шагнул вперёд, грубо взял его под локоть и выдернул на середину комнаты. — Стоять. Не дёргаться. Второй санитар уже рылся в его постели. Он сдёрнул одеяло, смял простыню, засунул руку под тонкий матрас. Йост почувствовал, как весь воздух разом покинул его лёгкие. Телефон. Рубашка. Санитар нащупал свёрток. Вытащил. Развернул. Грубая ткань, знакомая до слёз. Санитар фыркнул, потрогал, отложил в сторону. Телефон остался внутри. Он не почувствовал? Или… — Тумбочку его обыскать, — скомандовал первый, не отпуская Йоста. — И койку всю. И здесь по полу пройтись. Йост стоял, глядя, как второй санитар методично, с профессиональным безразличием, начинает потрошить его скудные пожитки в тумбочке. Карандаши, бумага, погрызанные ручки— всё летело на пол. Его мир, и без того крошечный, разбирали по винтику. Он ловил взгляд Каспара. Тот улыбался ещё шире, кивнул ему, как старому знакомому, и сделал едва заметный жест — постучал указательным пальцем по своему виску. «Я тебя подставил, придурок». И в этот момент санитар у тумбочки замер. Его рука, засунутая глубоко в нишу за ящиком, где была пыль и паутина, замедлила движение. Потом осторожно вытащила что-то. Маленький, тёмный, плотно завёрнутый в полиэтиленовый пакетик свёрточек. — Ну-ну, — протянул санитар, и в его голосе зазвенело настоящее, неподдельное удовольствие. — Что это у нас тут? Подарочек? Йост покачал головой. Нет. Он не знает. Это не его. Но слова не шли. Он мог только смотреть, как санитар разворачивает пакетик. Внутри — несколько таблеток неестественного, ярко-оранжевого цвета, которых он никогда не видел в раздаче, и… самодельная, грубая «книжка» из согнутых пополам и скреплённых скотчем листков с какими-то схематичными рисунками. Наркотики. Или их имитация, сделанная для провокации. И похабные, примитивные картинки. — Ох, ё-моё, — цокая языком, сказал санитар, демонстративно листая «книжку» перед лицом Йоста. — И лекарства ворованные, и развратник. Комбо. Молодец, малой. Скромный с виду. — Я… не я… — наконец выдавил Йост, но его голос был слабее шёпота. — Конечно, не ты, — усмехнулся санитар, держащий его. — Их тут ветер надул. И картинки нарисовал. Всё понятно. Обыск закончился быстро. Рубашку Томми отшвырнули в угол, к груде мусора. Телефон, к счастью, так и остался незамеченным внутри, его просто оттолкнули ногой. Йоста вывели из палаты. В коридоре, у поста, уже стояла Нелли. Её лицо было серым от бессонницы и горя, но когда она увидела Йоста, её глаза округлились от ужаса. Она бросила взгляд на санитаров, на свёрточек в руке у одного из них, на торжествующего Каспара. И всё поняла. Её губы дрогнули, она сделала шаг вперёд. — Райво, может, просто принудительную терапию? Он же… — Приказ от Гальвиц, Нелли, — резко оборвал её санитар. — При найденном запрещённом — немедленно в пятую палату. На коррекцию. Ты знаешь правила. Нелли закусила губу. Её взгляд встретился с взглядом Йоста. В нём было отчаяние, вина и полная беспомощность. Она не могла ничего сделать. Система сработала. Каспар, Яан… они знали, куда бить. В этот момент из общей палаты вышел Йере. Он был в одной растянутой до колен футболке, волосы всклокочены, но глаза — ясные, острые. Он окинул взглядом сцену: Йост между санитарами, свёрточек, Каспар. Его лицо, обычно насмешливое, стало холодным и сосредоточенным. — Эй, ребята, — начал он, голос был спокойным, почти дружеским. — Вы уверены в находке? Может, это чья-то «шутка»? Парень-то тихий… — Не твоё дело, новенький, — буркнул санитар, даже не глядя на него. — Иди спать. Йере задержал взгляд на Йосте. Тот попытался что-то передать — мольбу, предупреждение? Но было уже поздно. Санитары грубо развернули Йоста и повели в противоположный конец коридора, туда, где находилась дверь с усиленными петлями и глазком — пятая палата. Йост обернулся в последний раз. Йере стоял неподвижно, глядя ему вслед. А Каспар, проходя мимо, тихо, чтобы слышали только они двое, прошипел: — Привет от Яана. И от меня. Наслаждайся коррекцией, призрак. Дверь в пятую палату открылась с тяжёлым, масляным скрипом. Внутри пахло сыростью, мочой и страхом, который был гуще, чем где-либо ещё. Свет от тусклой, закрытой решёткой лампочки падал на голый, обшитый потёртым дерматином матрас на полу и на толстый резиновый коврик рядом. Больше ничего. Ни окна. Ни тумбочки. Нищета в самом буквальном смысле. Его втолкнули внутрь. Дверь захлопнулась. Звук засова, щёлкнувшего с финальной, неопровержимой чёткостью, был похож на звук крышки гроба. Тишина здесь была особенной. Не густая, а выхолощенная, мёртвая. Даже собственное дыхание отдавалось в ушах оглушительным шумом. Он стоял посреди камеры, не зная, что делать. Потом медленно опустился на матрас. Ткань была холодной и липкой. Он сжался в комок, уткнувшись лицом в колени. Кошмар Томми, подстава, слова Каспара — всё смешалось в единый клубок ужаса. Телефон остался там, в изоляторе, в рубашке. Его последняя нить. Потеряна.

***

Он не знал, сколько прошло времени. Часы здесь не текли, они капали, как сочащаяся смола со стен. Он то впадал в оцепенение, то просыпался от собственного всхлипа. Иногда слышал шаги за дверью, голоса, смех. Его мир сжался до четырёх стен, запаха отчаяния и звука собственного сердца. И вот — стук. Не в дверь. Где-то сбоку, в стене. Лёгкий, настойчивый. Йост поднял голову. Стук повторился. Потом раздался приглушённый голос, пробивающийся сквозь толщу двери, вероятно, через щель у косяка или вентиляционную решётку. — Йост! Эй, слышишь? Он узнал этот голос. Йере. Он подполз к двери, прислонился ухом к холодному металлу. — Я здесь, — прошептал он, боясь, что его услышат санитары. — Жив ещё? Отлично. Слушай сюда. Каспар ходит теперь с фингалом поверх фингала. Я ему объяснил, что подставлять людей — неспортивно. Но это, блин, не главное. Йост почувствовал, как в мёртвом комке у него внутри что-то дрогнуло. Не надежда. Что-то более примитивное — узнавание. Кто-то заметил. Кто-то отреагировал. Не равнодушием, не злорадством, а действием. — Спасибо, — прошептал он в щель. — Не за что. Мне просто его рожа не нравится, вот и украшаю новыми красками — пауза. — Ты там… тебе чего-нибудь надо? Воду? Хлеба украсть? Говори, пока я в ударе. Вопрос повис в воздухе. Риск огромный. Йере мог быть провокатором. Мог просто удовлетворить своё азартное любопытство. Но у Йоста не было выбора. Всё, что у него было ценного, осталось там. Его островок. Его якорь. — Там… в тумбе.., — начал он, глотая слова, — или на полу… свёрток. Рубашка. В ней… телефон. Мой. Он… он нужен. Пауза за дверью затянулась. Йост уже пожалел, что сказал. Сейчас Йере уйдёт, доложит, и… — Телефон, — наконец произнёс Йере, и в его голосе не было ни удивления, ни осуждения. Был расчётливый интерес. — В рубашке. Окей. — Йост а... Кто такой этот Кэш? Йост обомлел. Он смотрел в щель. Читал? Его пальцы вцепились в холодный металл двери. — Ты… ты смотрел? — его голос сорвался. — Ну конечно смотрел, практически сразу как тебя забрали... — ответил Йере, и в его шёпоте послышалась знакомая, наглая усмешка. — Ты серьёзно? Человек с лудоманией, у которого отбирают все гаджеты, находит чужой телефон и НЕ посмотрит, что там? Я же не святой, Йост. Я — игрок. Меня интересуют правила, контакты, ставки. Но не переживай. Сообщения я не читал. Там было только одно в исходящих — какое-то «Доброе утро» непрочитанное. И один контакт. «Кэш». Вот я и спрашиваю. Кэш — это наличка, бабло. Это кто у тебя — банкир? Или это псевдоним? Йост закрыл глаза. Довериться? Сказать правду? В этой игре правда была самой опасной картой. Но Йере уже был в игре. Он уже видел телефон. Он уже избил Каспара. Он был непредсказуемым джокером. — Томми, — выдохнул Йост в щель, так тихо, что, казалось, слова застряли в горле. — Это… просто мой Томми. Молчание за дверью стало густым, осмысляющим. — Твой Томми, хах— повторил Йере. — Понял. Ну, окей. Интересный пахан. Со вкусом. Ладно, призрак. Сиди тихо. Если рубашка на месте — будет тебе телефон. Но если меня спалят — мы незнакомы. Договорились? — Договорились. Шаги затихли. Йост остался один в своей каменной коробке, но теперь в ней жила новая, тревожная энергия ожидания. Он доверился игроку. Самому ненадёжному типу в этой вселенной. Это было безумием. Но в «Эскулапе» безумие было единственной валютой.

***

Вечером, после ужина, когда коридоры на короткое время затихали, раздался новый звук. Не стук. Скребок. Потом — лёгкий удар по низу двери. Йост метнулся туда. Внизу, в щели между дверью и порогом, что-то блеснуло. Пластиковый корпус. Он просунул руку, схватил. Холодный, родной. Телефон. Йере его достал. На телефоне лежала записка, смятая в крошечный шарик. Йост развернул её. «Чуть не спалился, в трусы себе не пихал чтоб пронести, не переживай. Батарея на нуле. Кэш не звонил. Держу ухо востро. — Й. » Йост прижал телефон к груди. Батарея. Он не думал об этом. Он быстро включил его. Экран мигнул, показал жёлтый значок разряда батареи и погас. Он был отрезан снова. Но теперь телефон был с ним. И дверь была повреждена. И за стеной был человек, который, по непонятным причинам (азарт? скука? ненависть к Каспару?), ввязался в его игру. Он спрятал телефон под матрас, в самое дальнее, тёмное углубление, где пружины отходили от рамы. Лёг на спину, глядя в потолок, где не было даже трещины для фантазии. «Просто мой Томми», — сказал он тогда. Это была не вся правда. Но это была единственная правда, которую он мог произнести вслух. Томми был его — его кошмаром, его палачом, его единственным островом в аду, его долгом, его болью и его единственной, исковерканной надеждой. А теперь у него ещё был Йере — новая, непредсказуемая переменная в уравнении, которое всё ещё не имело решения. И которое, он чувствовал кожей, не могло иметь счастливого конца. Только продолжение. Борьбу. Или капитуляцию.