Солнечное сплетение

Зал пах деревом, пылью и властью. Томми сидел, выпрямив спину, в костюме, который жалел его кожу. Швы впивались в подмышки, воротник давил на горло. Адвокат — женщина с глазами цвета ледяной воды — говорила ровным, убедительным голосом. Она раскладывала факты, как карты: психиатрическая экспертиза, показания о «деструктивном влиянии среды», «состоянии аффекта», «попытке пациента взять на себя вину за действия другого». Она говорила о Руслане как о «трагическом случае», о «системной ошибке», о «недосмотре персонала». Ни разу — о человеке. Ни разу — о мальчике, который блевал в подсобке и боялся собственной тени. Слова касались Томми, как касаются стекла — оставляя холод, но не проникая внутрь. Внутри был один сплошной, оглушительный гул. Он смотрел на судью, но видел другое: грязный пластиковый стакан с водой в машине отца, пятно ржавчины на подоконнике изолятора, как Йост прикусил рукав, чтобы не закричать. — Суд постановляет: основания для уголовного преследования отсутствуют. Дело прекращено. Гул не стих. Он изменил частоту. Теперь это был гул клетки, в которую его только что посадили официально, с печатью и подписями. В коридоре отец пожал руку адвокату. Деньги перестали быть числом, стали молчаливым рукопожатием. — Ты свободен, — сказал отец, не глядя на него. — В машину. Обсудим детали. Детали. Это слово означало: как ты теперь будешь жить, чтобы не испачкать мою репутацию. Какие двери закроются, а какие откроются под присмотром. Какую роль играть. Томми сел на кожаном сиденье. Запах чистой кожи и хвои из ароматизатора ударил в нос, заставив сглотнуть тошноту. Он хотел вырвать этим запахом всю ту грязь, что въелась в него в «Эскулапе»: запах хлорки, пота, дешёвой каши, страха. — Поехали, — сказал отец водителю. Машина тронулась бесшумно. — Ты поедешь домой. Примешь душ. Наденешь что-то приличное. В восемь — ужин с Полиной и её родителями. Они волновались. — Я поеду в больницу, — сказал Томми. Голос прозвучал хрипло, чужим. Отец медленно повернул к нему голову. Его взгляд был не злым. Пустым. Как у хирурга, смотрящего на неудачный шов. — Ты только что избежал тюрьмы. Твой следующий шаг — вернуться в психушку? Объясни мне эту логику. Я, кажется, упустил часть твоего воспитания. — Там человек. Он… из-за меня там. — Из-за тебя там много кто. Тот, который умер, — тоже из-за тебя, если верить логике твоего раскаяния. Ты собираешься искупить вину перед каждым? — Отец усмехнулся. Беззвучно. — Прекрати этот цирк, Томас. Ты не мессия. Ты — испорченный продукт, которому дали второй шанс. Не превращай его в фарс. — Я просто должен его увидеть. Убедиться, что он… — Жив? Вменяем? Не выдал на тебя ещё каких-нибудь душещипательных подробностей? — Отец откинулся на сиденье. — Его состояние — проблема врачей. Не твоя. Твоя проблема — начать вести себя как взрослый человек. Сейчас же скажи водителю развернуться и ехать домой. В груди у Томми что-то оборвалось. Не ярость. Что-то более древнее и хрупкое — последняя нить, связывавшая его с иллюзией выбора. Он видел себя со стороны: мальчик в дорогом костюме, которого везут, как вещь, починенную и готовую к дальнейшему использованию. Он видел лицо отца — отражение в тонированном стекле, спокойное, уверенное, абсолютно непроницаемое. Это лицо говорило: «Я сломал тебя в четырнадцать. Сломал в семнадцать. И сейчас, когда ты думал, что стал сильнее, я просто показал тебе, что твоя сила — иллюзия, которую я терплю, пока она мне удобна». Томми потянулся к ручке двери. Механизм был заблокирован. Он дёрнул сильнее. Безрезультатно. — Открой дверь, — сказал он, и в его голосе впервые за этот день прозвучала знакомая, подспудная злоба. — Нет. Томми взглянул на водителя. Тот смотрел строго перед собой, но в уголке его глаза Томми уловил крошечную, профессиональную отстранённость. Он — часть системы. Он не откроет. И тогда Томми сделал самое детское, самое беспомощное, что мог сделать. Он ударил кулаком по стеклу. Не чтобы разбить — чтобы издать звук. Глухой, тупой удар о бронированное стекло отозвался болью в костяшках. Отец вздохнул. Устало. Как будто Томми только что пролил чай на дорогую скатерть. — Останови машину, — сказал он водителю. Тот беззвучно выполнил приказ, прижавшись к обочине. Замок щёлкнул. Отец не смотрел на Томми. — Выйди. Сейчас же. И если ты сделаешь ещё один шаг в сторону той дыры, считай, что сегодняшний суд был для тебя последним проявлением моей снисходительности. У тебя нет денег. Нет документов. Только костюм на жопе. Подумай, как далеко ты уйдёшь. Томми вышел. Дверь захлопнулась за его спиной с мягким, дорогим звуком. Машина тут же тронулась, оставив его на пустынном загородном шоссе. Ветер трепал волосы, наскоро собранные в хвост для суда. Он стоял, чувствуя, как дорогой костюм мгновенно пропитывается запахом выхлопа и пыли. В кармане брюк — только ключи от квартиры, которую он ненавидел, и смятая пачка сигарет. Телефон, «чистый» телефон, остался дома. Умышленно. Чтобы не оставить следов. Он посмотрел на дорогу. До города — километров десять. До «Эскулапа» — больше двадцати. Он закурил, резко, глубоко затягиваясь, пытаясь прогнать вкус дорогого кофе и унижения. Потом начал идти. Больно ступая по гравию в непривычных оксфордах. Он шёл час. Машины пролетали мимо, не снижая скорости. Наконец, его подобрал грузовик с овощами. Водитель, мужик с обветренным лицом, молча кивнул на соседнее сиденье. — В город? — хрипло спросил Томми. — На рынок. По пути. В кабине пахло бензином, табаком и яблоками. Томми прислонился лбом к прохладному стеклу и закрыл глаза. Он не думал. Он просто существовал в этом промежутке — между победой, которая была поражением, и тем местом, которое было единственным, где его существование имело какой-то, пусть искажённый, смысл. На городской остановке он вылез, поблагодарил кивком. Потом, уже в городе, поймал такси. У него не было денег, но были часы. Дорогие. Подарок отца на восемнадцатилетие. «Чтобы ты помнил, чьё время тратишь». Он снял их, протянул водителю — угрюмому таджику. — Это стоит в сотню раз больше поездки. Веди в психиатрическую больницу «Эскулап-Плюс». За город. Водитель взял часы, покрутил в руках, потом кивнул. Молча. Деньги здесь тоже были абстракцией. Просто иной валютой. Дорога до «Эскулапа» пролетела в тумане. Томми не видел пейзажей. Он видел лицо Йоста в момент, когда тот сказал: «Не уходи». Видел, как тот плакал у него на плече. Видел, как сам он, Томми, жалкий и пьяный, рыдал на кафельном полу в ванной, а Полина вытирала его, как ребёнка. Такси остановилось у знакомых, ненавистных ворот. Томми вышел. Водитель уехал, не оглядываясь. Воздух здесь был другим. Гуще. Слаще. Пахло сосной, болотом и тоской. Он прошёл через ворота, его не остановили — он всё ещё числился пациентом, его выписка была формальностью на бумаге, которую ещё не оформили. Приёмное отделение пахло антисептиком и безнадёгой. За столом сидела Нелли. Она что-то писала, её спина была сгорблена, волосы выбились из пучка. Услышав шаги, она подняла голову. Увидев его, она замерла. Пером по её лицу пробежала волна чего-то неуловимого — облегчения? Ужаса? Потом она резко встала, стукнув коленкой о стол, и почти побежала к нему. Её руки, шершавые и тёплые, схватили его за плечи, потом обняли с такой силой, что у него перехватило дыхание. Она прижала его к своему халату, пахнущему стиральным порошком, йодом и усталостью. И заплакала. Тихо, беззвучно, только плечи её вздрагивали. Томми застыл. Его тело, привыкшее к агрессии, к расчёту, к холодным прикосновениям, оцепенело от этой простой, неловкой, материнской ласки. Он не помнил, чтобы его так обнимали. Никогда. Руки повисли вдоль тела. Потом, медленно, словно преодолевая невидимое сопротивление, он поднял их и легонько похлопал её по спине. Жест был неловким, чужим. — Ты… ты в порядке, — выдохнула она, отстраняясь и вытирая лицо краем халата. Её глаза были красными, опухшими. — Суд? Как суд? — Прекратили дело, — сказал Томми хрипло. — Ничего. Всё формально. Она кивнула, всхлипывая, потом схватила его за руку, погладила ладонь, как будто проверяя, цел ли он. — А ты как? Тебя не… не били там? Не давили? — Всё нормально, — он отвёл взгляд. Её забота была невыносимой. Она обнажала ту часть его, которая была слабой, нуждающейся, и он ненавидел это. — Нелли. Йост. Что с ним? — неуверенно произнёс Томми, он не мог упомянуть что тот не отвечал ему. Её лицо изменилось. Забота сменилась чем-то острым, виноватым. Она отпустила его руку, отвела глаза. — Томми… он… его перевели. — Куда? — голос Томми стал плоским, опасным. — На… на пятую палату. Изолятор. Мир сузился до точки у неё на губах, которые только что произнесли эти слова. «Пятая палата». Это не просто изолятор. Это — система наказания внутри системы. Химические смирительные рубашки. Темнота. Полное одиночество. Туда отправляли тех, кого нужно сломать окончательно, или тех, от кого просто хотели избавиться на время. — Почему? — прошипел Томми. — Что он сделал? — Его подставили. Подложили… ну, таблетки ядрёные. Нашли в его тумбочке. — Нелли говорила быстро, тихо, будто боялась, что стенки услышат. — Я пыталась… Гальвиц, она… она сама вела обыск. Я ничего не могла. Блять. Каспар. Яд. Изолятор. Пятая палата. Слова складывались в чёткую, ясную картину мести. Мести ему, Томми. Через Йоста. — Как давно? — голос Томми был уже не человеческим. Это был голос машины. — Две недели. Две недели. Две недели Йост был там, в аду, который Томми знал не понаслышке. А Томми… Томми пил. И спал. И отыгрывал роль на суде. — Почему ты мне не сказала? — он не кричал. Он спрашивал. И от этого было страшнее. — Я… я пыталась дозвониться на тот номер, который ты дал. Тот старый. Отвечала девушка. Полина. Она сказала, что всё под контролем, что ты отдыхаешь и чтобы я не волновала тебя. — В голосе Нелли звучала беспомощная ярость. — Я не знала, что делать, Томми. У меня здесь… нет власти. Полина. Естественно. Она отрезала ему каналы связи. Обездвижила. Позаботилась, блять. Томми провёл рукой по лицу. Он чувствовал, как внутри всё закипает — ярость, ненависть к себе, к отцу, к Полине, к этой проклятой системе. Но больше всего — страх. Животный, холодный страх за того хрупкого, сломанного мальчика, который сейчас был там, один, без его защиты. — Мне нужно его видеть, — сказал он. — Сейчас невозможно. Там дежурный, Гальвиц может вернуться… — Нелли схватила его за рукав. — Томми, послушай. После обеда. Через час. У нас планерка, весь персонал в кабинете главврача на десять минут. Я… я сделаю так, что дверь в крыло будет открыта. На десять минут. Не больше. Если тебя поймают… — Меня уже поймали, — горько усмехнулся Томми. — Всю жизнь в клетке. Десяти минут хватит. Она кивнула, её глаза снова наполнились слезами. — Иди пока в своё отделение. Как будто просто вернулся. Не привлекай внимания. Я… я предупрежу тебя. Томми молча кивнул. Он развернулся и пошёл по коридору, который знал лучше, чем квартиру отца. Каждый треск линолеума, каждое пятно на стене, каждый запах — были частью его личного ада. И сейчас этот ад был единственным местом, где он что-то значил. Третье отделение встретило его гулкой, натянутой тишиной. Не все узнали его сразу — в костюме, с собранными волосами, он выглядел чужаком. Но потом шепот пополз от койки к койке: «Томми… Вернулся… Суд…» Первым к нему подошёл Яан. Его рыжеватые волосы были сальными, лицо — бледным, но в глазах горел знакомый, хищный интерес. Он даже протянул руку для рукопожатия — жест неслыханный здесь, знак признания новой, странной власти Томми, который вышел за стены. Томми машинально пожал. Ладонь Яана была влажной, цепкой. — С возвращением, пахан, — тихо сказал Яан, и в его голосе не было насмешки. Было расчётливое уважение. — Слышал, выкрутился. Молодец. — Где Каспар? — спросил Томми, не отвечая на приветствие. — В процедурной. Швы снимают после нашей… встречи с новеньким, — Яан кивнул куда-то в сторону. — Тот, кстати, огонь. Каспар теперь ходит, как шар земной, обходит его за километр. Новенький. Конечно. Томми повернул голову. И увидел его. Он сидел на подоконнике в дальнем углу, спиной к свету, так что лицо было в тени. Но невозможно было не заметить кислотно-зелёное худи, разрывающее унылую палитру отделения. И осанку — расслабленную, но готовую к движению. Это не поза жертвы. Это поза игрока. Йере. Тот, кого Томми когда-то, казалось, целую вечность назад, попросил об услуге. «Залезь туда. Присмотри за одним парнем. Хрупкий такой, светлый. Не дай ему сломаться окончательно. Цена — твой долг мне списывается». Тогда это казалось гениальным ходом. Контроль на расстоянии. Защита, которая не выглядит как защита. Азарт для Йере, долг для Томми, безопасность для Йоста. Идиот. Наивный идиот. Йере заметил его взгляд. Медленно, с преувеличенной небрежностью, он сполз с подоконника и направился к нему. Его походка была чуть раскачивающейся, как у боксёра или моряка. Он остановился в двух шагах, оглядел Томми с ног до головы, и на его лице расплылась широкая, бесстыдная ухмылка. — О. Так вот он какой, тот самый Кэш, — сказал Йере. Голос у него был глуховатым, с хрипотцой. Томми не ответил. Он смотрел на Йере, и в его взгляде не было ни вопроса, ни злости. Был холодный, безразличный расчёт. Йере выдержал этот взгляд секунду, две. Потом его ухмылка слегка сползла. — Слушай, насчёт твоего парня… — Не здесь, — отрезал Томми. Он повернулся и пошёл в сторону туалетов — единственного места, где можно было говорить без очевидных ушей. Йере, пожав плечами, последовал за ним. В уборной пахло мочой и хлоркой. Томми прислонился к раковине, скрестив руки на груди. Йере закинул руки в карманы, приняв такую же закрытую позу. — Ну так что? — спросил Томми. — Подставили. Чисто. Каспар с кем-то из санитаров, наверное. Я не успел. — Йере говорил прямо, без оправданий. — Я был в другом крыле, разбирался с одним долгом… в карты. Когда вернулся — уже всё горело. Твоего забрали, Каспар ходил с физиономией триумфатора. — И что ты сделал? — Набил ему морду, — Йере усмехнулся, но в усмешке не было радости. — Так, чтобы запомнил. Но это уже постфактум. Твоего спустили на пятую. Я пробрался к нему. Он… в порядке. Насколько это возможно. Дал ему телефон. Тот, что ты оставил. — Йере посмотрел на Томми прямо. — Он сказал, что ты — его Томми. Просто. Без пояснений. Слова «его Томми» ударили в грудь, как нож. Тёплый и острый одновременно. — Телефон у него? — спросил Томми. — Должен быть. Я просунул в дверь. Там пластик выбил немного. — Йере помолчал. — Слушай, я проебался. Признаю. Не уследил. Долг мой тебе — он не просто списан. Он перевернулся. Теперь я тебе должен. Втройне. Томми смотрел на него. Йере не опускал глаз. В его взгляде не было страха. Было понимание правил. Он проиграл ставку. Теперь должен отыграться. Или отработать. — Он сейчас на пятой, — сказал Томми. — Его колят. Ломают. Йере кивнул. — Знаю. Твоя медсестра, Нелли, бьётся с Гальвиц как лев, но… — он развёл руками. — Система, брат. Ты же знаешь. Томми знал. Он знал лучше всех. Он сам был частью этой системы, её продуктом и надзирателем. В этот момент в коридоре мелькнула тень. Нелли. Она встретилась с Томми взглядом и едва заметно кивнула. Время. Томми оттолкнулся от раковины. — Жди здесь. Не уходи. Йере кивнул, ничего не спрашивая. Томми вышел в коридор. Нелли уже шла в сторону кабинета главврача вместе с потоком персонала в белых халатах. Она не оглянулась. Он видел, как дверь в крыло «повышенной безопасности» — ту самую, что вела в лабиринт с изоляторами — приоткрылась. Кто-то из санитаров, выходя, подложил под неё скомканную тряпку, чтобы она не захлопнулась. Сердце заколотилось где-то в горле. Десять минут. Он двинулся. Шаги были бесшумными, тело — собранным, как перед прыжком. Он прошёл через дверь. Коридор здесь был уже, свет — тусклее, стены — голыми. Воздух пах сыростью, лекарствами и чем-то ещё — запахом немытого тела и отчаяния. Он знал дорогу. Пятая палата — последняя в конце. Дверь с глазком, забранным изнутри грязным пластиком. У двери — маленькое, прямоугольное окошко на уровне лица, тоже затянутое мутным, жёлтым пластиком, в котором кто-то когда-то проделал дыру кулаком или головой. Дыру потом заклеили скотчем, но он отклеился, и теперь там зияла рваная дыра, как рана. Томми остановился перед дверью. Он слышал собственное дыхание. Слышал далёкий гул системы. Он не смотрел в окошко. Боялся. Боялся увидеть то, что боялся увидеть всегда — полное разрушение того, за что он чувствовал ответственность. Ту хрупкую, дрожащую жизнь, которую он сначала попытался сломать, а потом — защитить, и в обоих случаях причинил боль. Он поднял руку. Постучал. Негромко. Один раз. Два. Ровно. Из-за двери — тишина. Потом — шорох. Приглушённый, как будто кто-то ползёт по полу. Потом в дыре окошка что-то шевельнулось. Появилось лицо. Йост. Томми всё же посмотрел. И мир перевернулся. Лицо Йоста было белым, почти прозрачным, как бумага. Синяки под глазами были такими тёмными, что казались нарисованными углём. Губы — сухие, потрескавшиеся. Волосы, обычно светлые и пушистые, висели грязными, слипшимися прядями. В глазах не было ничего. Ни страха, ни надежды. Пустота. Выжженная, абсолютная пустота, которую Томми видел только у самых сломленных, у тех, кто уже перестал бороться. Но потом, медленно, как будто сквозь толщу воды, в этой пустоте что-то вспыхнуло. Узнавание. Щель между сухими губами дрогнула. Потом расползлась в нечто, напоминающее улыбку. Не радостную. Сломанную. Как у человека, который увидел мираж в пустыне и знает, что это мираж, но всё равно тянется к нему. Йост придвинулся ближе, упёрся лбом в холодный пластик окошка. Его дыхание затуманило грязную поверхность. Томми не мог говорить. Слова застряли где-то глубоко внутри, превратившись в ком ледяной боли. Он видел всё: истощение, следы инъекций на тонкой шее, дрожь в плечах, которую Йост пытался сдержать. Он видел, как тот держится, чтобы не рухнуть. Он сделал шаг вперёд. Поднял руку. Положил ладонь на дверь, точно напротив того места, где был лоб Йоста. Пластик был холодным, липким от чего-то неопознанного. Йост медленно поднял свою руку, прижал ладонь к своему участку пластика с внутренней стороны. Их ладони разделяли сантиметры грязного, непрозрачного материала. Они не видели друг друга. Они чувствовали тепло. Или его иллюзию. Потом Томми наклонился. Он прижался губами к пластику. Холод, грязь, химический запах — всё это было на его губах. Но он прижимался сильнее, как будто мог прожечь это преграду одним только отчаянием. Он закрыл глаза. Из-под век выкатились слёзы. Горячие, быстрые, постыдные. Они оставляли чистые дорожки на грязном пластике. С другой стороны он почувствовал ответное движение. Йост тоже прильнул губами к своему участку. Их «поцелуй» был разделён всей тяжестью системы, их прошлым, их травмами, этим мерзким, дешёвым пластиком. Это был не поцелуй. Это был обмен дыханием. Признание в том, что они ещё живы. И что это, возможно, самое страшное. Томми прижался лбом к двери. Он хотел сказать что-то. «Я вытащу тебя». «Прости». «Держись». Но все слова были ложью или пустым звуком. Вместо этого он просто прошептал, так тихо, что, наверное, Йост не услышал: — Я здесь. Он стоял так, не зная, сколько прошло времени. Секунды? Минуты? Потом из глубины коридора донёсся звук шагов. Твёрдых, быстрых. Время вышло. Томми отпрянул от двери. Последнее, что он увидел в окошке, — глаза Йоста. В них уже не было пустоты. Там была тихая, бездонная боль. И благодарность. За эти несколько секунд украденного контакта. Томми развернулся и почти побежал обратно по коридору. Шаги сзади нарастали. Он проскочил в дверь в основное крыло как раз в тот момент, когда санитар вынимал из-под неё тряпку. Дверь захлопнулась с глухим стуком. Он прислонился к стене, пытаясь отдышаться. Сердце колотилось, как бешеное. В ушах стоял звон. На губах — привкус грязи и соли от слёз. Он достал из кармана тот самый, старый телефон. Включил. Открыл чат с Йостом. Его последние сообщения висели непрочитанными. Томми начал писать. Сначала зло, от страха и беспомощности:

Кэш:

Ты что, блять, делал? Я же сказал быть осторожнее! Как ты умудрился?

Остановился. Стер. Написал снова:

Кэш:

Я всё улажу. Ты только держись.

Подумал. Стер ещё раз. Его пальцы дрожали. Он выдохнул и написал просто, как мог только в этом чате, где не нужно было быть сильным, расчётливым.

Кэш:

Скоро вытащу. Обещаю.

Он не ждал ответа. Он знал, что его не будет. Телефон Йоста лежал где-то там, в темноте, возможно, уже разряженный. А сам Йост… он просто пытался выжить. Томми выключил телефон и сунул его обратно в карман. Он стоял в коридоре третьего отделения, и вокруг него снова была жизнь «Эскулапа» — бормотание, шаги, звуки телевизора. Но он был уже не здесь. Он был там, за той дверью. Прижатый губами к грязному пластику. Навсегда разделённый со своим «мальчиком-проблемой» барьером, который, он начинал понимать, был не только физическим. Это была стена из их общих ран, страхов, ошибок. И они только что попытались поцеловаться через неё. Это было мерзко. Жёстко. Прозрачно в своей безнадёжности. И невыносимо нежно. Он медленно пошёл к выходу. У него не было плана. Но было ясное, холодное понимание: игра изменилась. Он больше не пациент. Он не пахан. Он был чем-то третьим — призраком с пропуском, человеком, который должен был спасти другого из ада, в который сам же его и загнал. И для этого ему придётся сломать правила. Не только «Эскулапа». Правила отца. Правила системы. Может быть, даже правила самого себя. Он вышел на парковку. Ветер снова трепал его волосы. Вдали, за лесом, садилось солнце, окрашивая небо в грязно-розовый цвет, цвет больной плоти. Он закурил. Глубоко затянулся. И впервые за долгое время почувствовал не ярость и не страх. Он почувствовал цель.