Солнечное сплетение

Весна пришла внезапно, как удар под дых. Его не ждут, но после него так тепло. Ещё вчера, казалось, всё стояло в снегу, белом и равнодушном, а сегодня город потёк. С крыш падало, с карнизов текло, асфальт обнажился чёрными, мокрыми проплешинами, и воздух стал другим — сырым, тяжёлым, пахнущим землёй и чем-то гнилым, от чего кружилась голова. Томми стоял у калитки кладбища и смотрел, как его ботинки медленно утопают в месиве из снега и грязи. — Ну и срань, — пробормотал он. — Снег просел так, что скоро тут будет море. — Озеро, — тихо поправил Йост из-за спины. — Что? — Снег тает — получаются лужи. А лужи — это озёра для муравьёв. Томми обернулся. Йост стоял, закутанный в тот самый дурацкий свитер, который они нашли в шкафу — серый, бесформенный, с дырой на рукаве. Нос покраснел от холода, но улыбался он почти счастливо. — Ты чего такое говоришь? — спросил Томми, но в голосе не было раздражения. Только усталая теплота. — Не знаю. — Йост пожал плечами. — Мысли вслух. Томми хмыкнул, покачал головой и шагнул в проход. Йост двинулся следом, стараясь ступать туда же, куда ступал Томми, но грязь всё равно хлюпала, затекала за щиколотки, и к концу дорожки его кеды, да, именно кеды, превратились в два комка мокрой непонятности. — Замёрзнешь, — сказал Томми, не оборачиваясь. — Угу. — Надо было куртку надевать. — Угу. — Ты вообще меня слушаешь? — Нет. — Йост улыбнулся в спину. — Я слушаю, как ты ворчишь. Это успокаивает. Томми остановился, резко развернулся. Йост чуть не врезался в него. — Ты издеваешься? — Чу-чуть. Секунду Томми смотрел на него с выражением, которое невозможно было прочитать. А потом уголок его рта дрогнул, и он коротко, почти беззвучно рассмеялся. — Идиот, — сказал он и, протянув руку, поправил на Йосте воротник свитера, который всё равно ничего не спасал. — Пошли уже. Кладбище было старым, с покосившимися крестами, с чугунными оградами, которые съела ржавчина, с мраморными плитами, которые время превратило в нечто серое и безликое. Но могила матери Томми была другой. Он сам выбрал это место, сам настоял. Не в престижной части, не рядом с «достойными» людьми, а здесь, в тени старого клёна, где тихо и никто не ходит. Они остановились. Памятник был простым — тёмно-серый гранит, без вычурностей, без ангелов и крестов. Только имя, даты и короткая фраза внизу, которую Томми выбирал долго, перебирая варианты, пока не нашёл ту, что зацепила. «Ты научила меня смотреть в небо». Снег перед могилой просел, обнажив пожухлую прошлогоднюю траву и чью-то забытую пластиковую бутылку. Томми молча наклонился, подобрал её, сунул в пакет, который принёс с собой. Потом достал тряпку, начал протирать гранит. Вода таяла на камне, стекала чёрными струйками, и он стирал их снова и снова, пока поверхность не стала чистой. Йост стоял в стороне, не мешая. Он смотрел, как Томми работает — сосредоточенно, почти яростно, как будто от этой чистоты зависело что-то важное. Смотрел на его спину, на то, как напрягаются мышцы под тонкой тканью куртки, на то, как ветер треплет его волосы, собранные в небрежный хвост. — Можно? — тихо спросил он, когда Томми закончил. Томми кивнул, но вместо того, чтобы отойти, взял его за руку и мягко потянул ближе. — Иди сюда. Не стой там, как чужой. Йост шагнул к нему, оказался почти вплотную, плечом к плечу. Томми обнял его одной рукой за талию, прижал к себе — просто так, чтобы чувствовать, что он рядом. Йост замер на секунду, а потом расслабился, позволяя этому теплу просочиться сквозь дурацкий свитер. — Это она, — сказал Томми тихо. Глядя на портрет. — Моя мама. Женщина на фотографии была молодой — может, чуть старше их сейчас. Светлые волосы, тёплая улыбка, глаза, в которых пряталось что-то озорное. Она смотрела куда-то вбок, будто только что рассмеялась чьей-то шутке. — Красивая, — сказал Йост. — Ага. И дура была ещё та. — В голосе Томми не было горечи. Только усталая, взрослая нежность. — Вечно меня таскала по всяким дурацким местам. В парки, на выставки, в гости к своим подругам. Я орал, не хотел. А теперь… Он замолчал. Сглотнул. — А теперь я бы всё отдал, чтобы ещё раз поорать. Йост молча прижался к его боку чуть сильнее. Томми ответил — коротко сжал пальцы на его талии. — Она говорила, — продолжил он после паузы, глядя куда-то вдаль, на мокрые ветки клёна. — Когда я был мелкий, боялся высоты. На качелях раскачаться не мог, сразу слезал. А она смеялась и говорила: «Ты не бойся упасть. Ты просто учишься летать. А птицы, они же не падают — они планируют». Он усмехнулся. — Глупо, да? А я запомнил. На всю жизнь. — Не глупо, — тихо сказал Йост. — Хорошая фраза. — Она вообще много такого говорила. Переворачивала всё с ног на голову. — Томми повернул голову, посмотрел на Йоста сверху вниз. — Как ты. Йост поднял на него глаза. В них было что-то потерянное, удивлённое. И вдруг он заговорил — сам, неожиданно для себя. — Знаешь, а я вспомнил...Я маленький был. Сидел на детской площадке, ждал родителей. Они внутри были, с кем-то разговаривали. А я упал. Коленку разбил, ревел, конечно. И вдруг рядом кто-то сел. Девушка. Молодая, светлая. Она сказала… — Йост запнулся, пытаясь ухватить ускользающее воспоминание. — Она сказала: «Не плачь. Смотри, ворона летит. Видишь, как легко? Ты тоже так сможешь. Просто надо подождать». Томми смотрел на него странно. В его глазах медленно, как проявитель на фотоплёнке, проступало что-то новое. Какая-то догадка, ещё не оформленная, но уже щемящая. — Ворона, — повторил он тихо. — Ага. Я потом долго на неё смотрел. А когда обернулся, девушки уже не было. Только родители вышли и забрали меня. — Йост слабо улыбнулся. — Забавно, что я вообще это вспомнил. Томми молчал. Долго. Потом его рука на талии Йоста сжалась чуть крепче. — Забавно, — сказал он наконец, и в голосе его было что-то, чему Йост не нашёл названия. Они постояли ещё немного. Томми достал сигарету, закурил, глядя на портрет. Потом, вместо того чтобы выбросить окурок, положил его на край памятника, придавил камнем. — Она курила? — спросил Йост. — Нет. — Томми усмехнулся. — Ненавидела. Но я всегда так делаю. Чтобы помнила, какой я неблагодарный сын. — Думаю... Она знает, — тихо сказал Йост. Томми посмотрел на него. Долго. Потом наклонился и быстро, почти украдкой, поцеловал в висок. — Пошли, замёрз совсем. — Я не замёрз. — А я замёрз. Иди сюда. Он взял его за руку — просто так, не отпуская, и они пошли обратно по той же грязной дорожке. Пальцы Томми были тёплыми, и Йост сжимал их в ответ, чувствуя, как внутри разливается что-то тихое и спокойное. То, чего у него никогда не было. То, что он не умел называть словами. Ветер дул им в спину, подталкивая к выходу. А за спиной осталась тишина, тёплая и спокойная, какая бывает только на старых кладбищах ранней весной.

***

Йере сидел за столом в компании каких-то подозрительных личностей с золотыми цепями и мутными глазами, и что-то оживлённо втолковывал им, размахивая руками. — О, мои любимые психи! — заорал он, завидев их в дверях. — Идите сюда, я тут кое-кому рассказываю, как выгодно вкладываться в крипту! — Ты вкладываешь в неё всю свою жизнь, — заметил Томми, подходя. — И пока без дивидендов. — Это временно, — отмахнулся Йере. — Знакомьтесь, это Колян, это Рыжий, это...Он просто мимо проходил. Компания заржала. Кто-то хлопнул Йере по спине так, что тот сложился пополам. — Ты чего их сюда притащил? — тихо спросил Томми, когда они отошли к бару. — А чё такого? — Йере пожал плечами. — Это свои. Колян, если что, и прикрыть может, и нужных людей найти. А Рыжий вообще шулер мирового класса. — Он понизил голос. — Если хочешь отцу насолить по-крупному, тебе такие люди пригодятся. Томми ничего не ответил. Только посмотрел на Йоста, который стоял чуть поодаль, разглядывая мигающие огни автоматов. В этом свете его светлые волосы казались почти белыми, а глаза — огромными и тёмными. — Иди, — сказал Томми тихо. — Посмотри, как он показывает свои фокусы. Я скоро подойду. Йост кивнул и двинулся к Йере, который уже манил его к столу. Дальше был вечер, который тянулся бесконечно и одновременно пролетел как одна минута. Йере показывал свои «приёмчики» — как передёрнуть карту, как отвлечь внимание, как угадать, на что поставит противник. Его дружки поддакивали, ржали, рассказывали байки из жизни, одна другой нелепее. Кто-то поил Йоста чем-то сладким и крепким, и он пил, потому что рядом был Томми, и всё было можно. А Томми сидел рядом, положив руку ему на колено под столом, и просто был. Смотрел, как Йост улыбается, как свет падает на его лицо, как он иногда поворачивается и ловит его взгляд, и в этот момент весь этот шум, все эти люди, всё это казино переставало существовать. — Ты как? — спросил Томми, наклоняясь к его уху, когда Йере отошёл к очередному автомату. — Хорошо. — Йост повернул голову, и их лица оказались слишком близко. — Очень хорошо. — Пьяный? — Немного. — Счастливый? Йост подумал секунду. Потом улыбнулся — той самой улыбкой, от которой у Томми внутри всё сжималось. — Очень. Томми не выдержал. Он поцеловал его прямо здесь, под грохот игровых автоматов, под удивлённые взгляды Коляна и Рыжего, под одобрительный свист Йере, который тут же возник откуда-то сбоку. — О, женихи! — заорал он. — Люди, смотрите, они целуются! А я говорил, что из них выйдет толк! — Заткнись, — выдохнул Томми в губы Йосту, но тот только рассмеялся — тихо, счастливо, запрокинув голову. Потом они снова пили, и играли, и Йере проигрывал и выигрывал, и снова проигрывал, и его дружки трясли его за плечи, требуя реванша, и кто-то принёс ещё выпивки, и Йост танцевал? кажется, танцевал, хотя Томми не был уверен, что это можно было назвать танцем, — он просто двигался в такт музыке, дурацкой, громкой, и Томми смотрел на него и не мог оторваться. Они касались друг друга каждую свободную секунду. Рука на пояснице, когда проходили мимо. Пальцы, переплетённые под столом. Йост, кладущий голову ему на плечо, когда уставал смотреть на игру. Томми, целующий его в висок, когда никто не смотрит. Это были не жесты — это был язык, на котором они учились говорить заново. Язык, в котором не было слов «страшно» и «больно», а только «я здесь» и «ты мой». К полуночи Йере проиграл кругленькую сумму, потом отыграл половину, потом снова проиграл, и в итоге они выволокли его из казино под руки, потому что он пытался спорить с охранником, доказывая, что тот «мухлюет». На улице было холодно, сыро, пахло весной и выхлопными газами. Они поймали такси — старенькое, дребезжащее, с водителем, который всю дорогу молчал и только качал головой, глядя в зеркало на троих еле живых, но чертовски счастливых пассажиров. В квартиру они ввалились уже глубоко за полночь. — Света нет, — констатировал Томми, пощёлкав выключателем. — А, ну да, — Йере уже шарил по карманам в поисках сигарет. — Там предупреждение висело. Забыли заплатить. Я схожу завтра. — Ты с утра вообще невменяемый, — Томми вздохнул. — Ладно, иди спать. Йере кивнул и, пошатываясь, двинулся на кухню, на свой почётный диван. Он всегда утверждал что спать в окружении еды — лучшая награда человечества. Через минуту оттуда донёсся звук падения чего-то тяжёлого и сдавленный мат. Томми и Йост остались одни. В темноте, в тишине, нарушаемой только далёким гулом города за окном. — Холодно, — сказал Йост. — Иди сюда. Томми притянул его к себе, обнял, уткнулся носом в макушку. Пахло от него сигаретами, казино, каким-то дешёвым виски, который он пил, и всё равно — своим. Единственным правильным запахом в этом мире. — Я так устал, — прошептал Йост в его грудь. — Спать иди. — Не хочу спать. Хочу с тобой. Томми усмехнулся в его волосы. — А я с тобой хочу. Но спать всё равно придётся. — Не придётся. Йост поднял голову, посмотрел на него в темноте. Глаза блестели — то ли от уличных фонарей, то ли от чего-то другого. — Томми? — М? — Я тебя люблю. Слова упали в тишину просто, без надрыва, без ожидания ответа. Просто факт. Как то, что снег тает весной. Томми замер на секунду. А потом прижал его к себе так крепко, что Йост пискнул. — Идиот, — сказал Томми хрипло. — Я тебя тоже. Они стояли в прихожей, обнявшись, и не могли оторваться друг от друга. Потом Томми взял его за руку и повёл в спальню. Там было так же темно, но через неплотные шторы пробивался свет уличных фонарей, ложился полосами на пол, на кровать, на их лица. Томми раздевал его медленно. Очень медленно. Как будто боялся, что если поторопится, всё исчезнет. Кофта, футболка, джинсы. Каждое движение — вопрос. Можно? Так хорошо? Йост отвечал — взглядом, касанием, тихим выдохом, когда пальцы Томми находили особенно чувствительное место. Потом они лежали, переплетённые, и Томми целовал его. Везде. В плечи, в ключицы, в живот, в бедро. Не торопясь, как будто пробовал на вкус каждую клетку. Йост зарывался пальцами в его волосы, рассыпавшиеся по подушке, тянул на себя, шептал что-то бессвязное, на языке, которого не существовало. — Томми, — выдохнул он, когда тот накрыл его сверху, прижимаясь всем телом, горячим, тяжёлым, родным. — Томми… — Я здесь, — ответил тот в его губы. — Я здесь. И больше не было слов. Было только дыхание, сбитое, рваное, переходящее в стоны, которые они не сдерживали, потому что никто не услышит. Были руки, сжимающие до синяков, которые не хотелось прятать. Были губы, кусающие, зализывающие, просящие прощения за то, что не могут насытиться. Было тело Йоста, выгибающееся навстречу, забывшее, что такое страх. Было тело Томми, дрожащее от того, что это вообще возможно — вот так, просто, по-человечески. А после была тишина. Тяжёлая, тёплая, наполненная только их дыханием. Они лежали, глядя в потолок, и Томми гладил его по животу, выписывая пальцем узоры. Йост прижимался к его боку, чувствуя, как сон подбирается к нему мягкими лапами. — Спи, — шепнул Томми. — Я рядом. — Обещаешь? — Обещаю. Йост закрыл глаза и провалился в сон — тёплый, глубокий, без сновидений.

***

Утро. Томми открыл глаза и понял, что в комнате слишком светло. Солнце, пробиваясь сквозь шторы, било прямо в лицо, и голова от этого раскалывалась на части. Он перевернулся на другой бок, потянулся рукой туда, где должен был лежать Йост. Пусто. Простыня была холодной. Томми сел рывком, и мир качнулся. Похмелье навалилось сразу — тошнота, гул в висках, сухость во рту, как будто он песка наглотался. — Йост? — позвал он хрипло. Тишина. Он нашарил на тумбочке телефон. Экран загорелся, показывая пропущенные — нет, не пропущенные. Сообщение. От Йоста.

Любимый:

Нелли позвонила, попросила помочь с дачей. Весна, там что-то с крышей, надо прибить. Вернусь вечером.

Люблю тебя.

Томми выдохнул. Откинулся на подушку, прижал телефон к груди. Дурак. Перепугался из-за ерунды. Он уже хотел закрыть глаза и попытаться доспать этот кошмар, когда телефон зазвонил. Экран высветил имя, от которого внутри всё оборвалось. Отец. Томми смотрел на светящийся экран, и каждая секунда звонка длилась вечность. Раз. Два. Три. Четыре. Пять. Он не брал трубку. Он просто смотрел. А телефон звонил. Настойчиво. Требовательно. Как сам отец — не отпуская, пока не получит своё. На седьмой секунде Томми понял, что не может больше слушать этот звук. Он нажал на красную кнопку. Томми сбросил. Лежал, глядя в потолок, считая удары сердца. Телефон зазвонил снова. — Чего тебе?! — рявкнул он в трубку. Голос отца был спокойным. Слишком спокойным. — Доброе утро, Томас. Рад, что ты ещё не научился вежливости. — Говори быстро. — О, я быстро. У меня для тебя информация. О твоём друге. О том светловолосом мальчике, с которым ты теперь не расстаёшься. Томми мгновенно побледнел. Сердце пропустило удар. — Что ты несёшь? — Приезжай, Томас. Разговор будет очень интересный. Короткие гудки. Рука дёрнулась, готовая швырнуть эту мразь в стену, разнести в хлам, чтобы не слышать больше этого голоса, но в последний момент он замер. Сжал телефон так, что костяшки побелели. Выдохнул сквозь зубы. Но вместо этого он со всей силы ударил кулаком по стене. Глухой, тяжёлый звук. Боль взорвалась в костяшках, разбежалась по руке, но это было даже приятно — хоть что-то реальное в этом кошмаре. Из соседней комнаты донёсся грохот, мат, а через секунду в дверях спальни появился Йере. Взлохмаченный, с красными глазами, в майке наизнанку. Он моргал, пытаясь сфокусироваться на происходящем. — Чё за херня? — прохрипел он. — Ты чего стену ломаешь? Утро вообще? — Не лезь, — рявкнул Томми, уже натягивая джинсы. Руки тряслись, пуговица не слушалась. — Да ладно тебе, — Йере шагнул в комнату, потирая затылок. — Слышь, может, чаю там? Или того… ну, поговорить? Ты белый вообще. — Я сказал — не лезь! Йере замер. В его глазах мелькнуло что-то — обида? растерянность? — но он быстро спрятал это за привычной ухмылкой. — Окей, окей, бро. Я просто спросил. — Он поднял руки, показывая, что сдаётся. — Вали, если надо. А я пойду дальше досыпать. Он развернулся и пошёл обратно, но в дверях остановился, бросил через плечо: — Только ты это… если чё, я рядом. Спишемся. Томми не ответил. Он стоял посреди комнаты, пытаясь собрать мысли в кучу, но они разбегались, как тараканы. Йост. Его мальчик. Его тихий, светлый мальчик. Отец что-то знает. Отец всегда что-то знает. Он сунул телефон в карман куртки — намертво, чтобы не выпал, чтобы был рядом, — натянул ботинки, даже не завязав шнурки, и вылетел в коридор. Дверь захлопнулась за ним с гулким стуком. В прихожей осталась только тишина, в которой ещё висело эхо его злости. Йере постоял у входной двери прислушиваясь. Потом вздохнул, почесал затылок и побрёл на кухню — искать, чем бы запить этот кошмар. А за окном таял снег. Капало с крыш. Весна. Томми бежал вниз по лестнице, перепрыгивая через ступеньки, и в голове у него пульсировала только одна мысль: Что ты сделал? Что ты знаешь? Ответов не было. Было только утро. И страх. И имя, которое жгло губы. Йост.