Романс о тоске

      Топот потрёпанных ботинок приглушается опавшей листвой, что тихо шуршит под ногами, взметается невысоко вслед за ногами, поднимаемая ветром, хрустят старые ветки, ломаемые неосторожными шагами. Сбившееся дыхание звучит громче мыслей, в ушах шумит кровь и стучит бешено сердце, а в мыслях стучит лишь одно — «бежать, бежать, бежать»... Бежать, несмотря на резкую боль в груди, на обожжённые ледяным воздухом лёгкие, на ветки, что хлещут по лицу, царапая его, что цепляются за одежду, что будто нарочно оплетают лодыжки, заставляя споткнуться. Бежать так сильно, чтобы только оказаться как можно дальше.              ***              — Даламар, передай застывшие всполохи, — Маджере протягивает руку в сторону, и спустя пару секунд в раскрытую ладонь опускается небольшая склянка, всё ещё тёплая. Арджент иногда брал оттуда пару штук, когда не мог согреться в особо холодные зимние ночи, несмотря на природную восприимчивость к холоду. Поначалу надеясь, что Рейстлин не заметит, после осознания, что это невозможно — что учителю будет плевать. А уже пойманный и наказанный за воровство ингредиентов, Даламар наслаждался наличием разрешения с единственным ограничением — не наглеть. Впрочем, он не брал никогда больше, чем нужно было. По крайней мере, этого ингредиента, про остальное речи не шло, а что не запрещено можно считать разрешённым.              Маджере кивает мелко, почти незаметно — так, чтобы лишь тот, кому действительно нужно увидеть, смог увидеть. На его собственное счастье, Даламар таким был. Отходя на пару шагов, он опирается бёдрами на стол и складывает руки на груди, чуть хмуря тонкие чёрные брови, неотрывно наблюдая за чужими действиями, точными до сухости, выверенными, но оттого натурально-грациозными. Ардженту не стыдно признаться, что наблюдает он за этими руками каждый раз, стоит Рейстлину делать начать делать хоть что-то — начиная от перелистывания страниц, на которых видны изящным почерком выведенные исправления, заканчивая приготовлениями к ритуалам. За последними он наблюдал тщательнее, чем за всем остальным, пытаясь хоть визуально запомнить все действия шалафи — тот не всегда давал доступа к своим записям, даже старым и уже не нужным так сильно.              Так и сегодня. Конечно, до самого ритуала ещё оставалось достаточное количество времени; как объяснил Маджере, для наилучшего результата нужно было дождаться не только всех трёх лун на небе, но и невероятно редкого явления — Лунного триумвирата, что располагает все три в единую линию. Безусловно, такой эксперимент был опасен, даже слишком, даже для таких, как Рейстлин, для таких, как они… И, что настораживало эльфийскую душу больше всего, о том, что происходит, ему не было сказано ни слова. Разумеется, шалафи часто устраивал подобные проверки, заставляя по списку ингредиентов, по действиям и формулировкам угадывать, какой же эффект имеет то или иное зелье, заклинание, ритуал, но сейчас всё было иначе. Даже для подобной игры информации было слишком мало, чтобы делать какие-то выводы, а потому оставалось лишь стоять, смотреть, выполнять незатейливые просьбы-приказы и кидать в сторону Рейстлина недовольные взгляды.              На секунду останавливается сердце, когда тот берёт в руки кинжал — не нож, коим обычно Маджере пользуется при нарезке безобидных трав или частей уже неживых существ. Кинжал, некогда запачканный ещё тёплой, живой кровью, обычно прикреплённый к запястью на несложное кожаное приспособление, а сейчас отсвечивает в тусклом свете на кончике посоха и нескольких свеч, выполняющих скорее символическое значение, чем функциональное.              — Шалафи, — Арджент окликает негромко, закатывая рукав по локоть и протягивая руку ладонью вверх. На долю секунды взгляд опускается на собственную кожу, и неприятные ощущения поднимаются в горле почти физической тошнотой. Застарелые, но оттого не более зажившие шрамы на запястье — привет из, кажется, прошлой жизни, мелкие порезы и ожоги, скорее избытки профессии, чем что-то серьёзное, и рисунок, чёрной татуировкой въевшийся, принадлежащий самому Рейстлину. Если Даламар помнит верно, а он мог бы забыть значение любой отметины, кроме этой и, пожалуй, пяти отпечатков на груди, то тот должен гореть адской болью каждый раз, когда Маджере угрожает смертельная опасность… Он помнит, что на чужом теле есть такая же, в свою очередь реагирующая на угрозу жизни Даламара, и не хочет знать, чувствовал ли тот хоть раз эту боль. Не хочет знать, был ли на грани смерти и как реагировал на это учитель.              Рейстлин поднимает взгляд от записей и котла, застывая на долю мгновения и, уловив прямое предложение, усмехнувшись уголком тонких губ, качает головой. Не успевает Даламар сделать и пары шагов ближе, с трудом подавляя желание перехватить чужую руку с кинжалом, как Маджере разрезает плоть своего предплечья, достаточно глубоко, чтобы хлынула кровь, но недостаточно, чтобы умереть, истекая кровью. И пока та течёт по золотой коже, а взгляд следит за этим действом, шелестит слегка насмешливый шёпот:              — Не сегодня. Сейчас требуется кровь того, кто станет… подопытным, — что-то в этом звучит напряжённое, и Даламар закусывает губу, не отрывая глаз от ручейков крови, — хочешь помочь — залечи.              И как только крови оказывается достаточно, Рейстлин отводит левую руку в сторону, золото кожи на которой почти не видно за алой липкостью, сам уже снова погружённый в работу. И Даламар его понимает, понимает причину, по которой Маджере сейчас бережёт магическую энергию… Слишком много её потребуется для завершения ритуала. Аккуратно, почти нежно он берёт чужую руку в свои, почти обжигаясь о её жар, зажмуривается на миг — страшно смотреть, как разрезанная кожа расходится, обнажая то, что обычно под ней. Даламар не дрожал, вскрывая недавно умерших тварей, потому что шалафи внезапно потребовалось сердце виверны. Не дрожал, когда убивал по чужому приказу или повинуясь инстинкту самосохранения — убей или умри. Но сейчас, видя чужую рану, нанесённую с таким хладнокровием, делает пару глубоких вдохов, успокаивая себя. А потом всё же так исправно, как от него ожидают, залечивает её, с каким-то удовлетворением наблюдая, как та затягивается, не оставляя шрамов, но оставляя чёртово воспоминание. Картинка словно отпечатывается на сетчатке, занимая своё место где-то между почти задохнувшимся от приступа Рейстлином и Рейстлином сразу после резкого пробуждения, во взгляде которого отражён почти животный страх. Несмотря на импульсивно всплывающие порой желания обратного, Даламар не был готов расстаться с ними. Своеобразная извращённая коллекция.              Сейчас же Рейстлин плавно, завораживающе чертит что-то на стенах. Даламар пытается разобрать смысл, угадать что-то в переплетённых меловых линиях, недовольно кривя тонкие губы, когда не удаётся. В итоге выдыхает, сдаётся, опускает плечи и переводит взгляд на Рейстлина. Он — такая же нерешаемая головоломка, только здесь провал попыток разобраться не отзывается неприятным чувством в груди. Потому что Рейстлина можно не понимать, просто принять и смириться. Подстроиться. Стать шестерёнкой в механизме его жизни и вполне быть довольным этим.              — Даламар, напомни мне главное правило, которое допускает тебя к участию во всех моих экспериментах, — Маджере заканчивает рисунок и оборачивается к эльфу, пытливо заглядывая в глаза и складывая руки на груди, так, что золотые кисти почти полностью исчезают в черноте мантии.              ***              Всё же одному проклятому пеньку удаётся зацепиться за подол ученической мантии, и Даламар летит лицом вперёд в болотистую землю Рощи. Едва успевает подставить руки, немного смягчая удар. Больно всё равно. Не физически даже, морально, Арджент жмурится и задумывается о том, чтобы остаться здесь, в сырости и каком-то мхе, чтобы со временем стать единым с Рощей. Она мёртвых не возвращает, так говорят? Вот он и останется. Пускай не возвращает. Возвращать больше некуда. Даламар кривится, пытаясь побороть мерзкое давящее чувство в горле, кое-как садится на землю, подтягивая к себе поближе ободранные коленки с рваными дырками на штанах. Оборачивается, глядя туда, откуда сбежал. Невыносимо. Хочется закрыть лицо руками.              ***               — Беспрекословное послушание, шалафи, — Даламар едва заметно хмурится. Очевидное правило, вызубренное и подкреплённое парой мелких несчастных случаев. К чему эти повторы, к чему эти тайны, к чему всё это? Что происходит? Тревога сворачивается в груди. Под выразительный взгляд Рейстлина, он дополняет, — Каким бы ни был Ваш приказ, каким бы глупым, странным или противоестественным не показался, я обязуюсь его выполнить. Чего бы он не коснулся.              Кажется, плечи мага Маджере чуть расслабляются после этих слов. Он кивает, отходя к рабочему столу и, опираясь ладонью на него, вчитывается в разложенные по нему листы пергамента. Даламар попытался их прочесть ещё как только вошёл в комнату, за что был награждён почти искрящимся взглядом и твёрдым окликом. Второй раз нарываться на подобное не хотелось, особенно когда напряжение в воздухе можно было не то, чтобы резать ножом — откусить от него прямо так, стоя на одном месте, не составило бы проблемы.              — Прочитай, — один из драгоценных листов почти упирается Ардженту в грудь, когда учитель отводит руку с ним назад, не отвлекаясь от собственного чтения. Перехватывая, одновременно как самую сокровенную реликвию и самый желанный подарок, тонкий пергамент, он пробегает взглядом по буквам, порой ломая себе мозг на самых сложных… комбинациях букв. Иначе это было никак не назвать.              Стоит ли говорить, что понятно из этого было куда меньше половины? Стыдно признавать, но…              — Мне остаётся лишь надеяться, что ты мне здесь не понадобишься, — но шалафи оказывается на шаг впереди, объясняя вполголоса, — в твоих руках, скажем так, экстренный тормоз. На самый крайний из случаев. Команду я дам. В прочих же случаях, от тебя требуется только твоя магия, некое количество которой я у тебя заберу. Не смей использовать её в каких-то иных ситуациях — я оставляю ровно столько, чтобы хватило на прерывание ритуала.              Даламар пару раз кивает, скорее механически. Сейчас шалафи вверяет ему, считай, свою жизнь? Бездумно он потирает метку на предплечье, надеясь, что не почувствует той адской боли сегодня. Ему хватило подобных ситуаций в прошлом, а учитывая масштаб и, наверняка, опасность грядущего, Арджент был готов молиться всем существующим богам, только бы уберегли. Только бы не забрали Рейстлина туда, откуда возврата не будет.              Горячие пальцы шалафи обвивают запястье Даламара, и, по невербальному соглашению, забирают из него магическую энергию. Рейстлин смотрит в глаза, прямо, без тени сомнения — как всегда. Так смотрят напоследок, желая насмотреться вдоволь и отпечатать на изнанке век – от этой мысли прошибает дрожью непрошенной и тонкую нить контакта между золотом времени и чернотой бездны разрывает. Арджент голову опускает, словно разглядывать собственные шрамы вдруг становится интереснее, чем черты лица так непривычно-близкого шалафи. Плотный туман усталости – нехватки магии в теле, – только начинает подступать, когда Рейстлин отпускает запястье.              — Любой. мой. приказ, — повторяет снова, перед тем как отойти. Сердце под пятью отпечатками на груди предательски вздрагивает. Даламар срывается с места, судорожно обнимая острые плечи учителя со спины, утыкаясь в капюшон, пропахший травами и чем-то жжёным, жмурится почти до боли и белых пятен перед глазами; стоит так буквально пару секунд, чувствуя жар чужого тела, почти жмётся грудью к спине, чувствуя, как лопатки давят на рёбра. Так обнимают напоследок, не зная, когда смогут прикоснуться вновь — Маджере вздрагивает, позволяя себе и ученику эту вольность.              Его отпускают сразу, стоит только слегка качнуть плечами и сделать шаг вперёд. Рейстлин прикрывает глаза, восстанавливая концентрацию на собственном дыхании и в последний раз мысленно проговаривает вербальную составляющую ритуала. В последний раз встречается взглядом с Даламаром, кивая одним лишь намёком на движение.              За Рейстлином, творящим магию, наблюдать можно до бесконечности. Это невыносимо прекрасно, так, будто душу всю выворачивает и преподносит в угоду только ему. Плавный и резкий одновременно, он очерчивает кончиками пальцев, вымазанными в собственной крови, контур мелового рисунка. Выверенный до малейшей интонации текст звучит негромко — порой приходится прислушиваться, чтобы разобрать слова, а порой не помогает даже это – таких слов Арджент попросту не знает.              Но что он знает точно — то, что когда свечи разом тухнут, наполняя комнату запахом дыма, а свечение магического круга меняет свой цвет с нежно-лилового на багряный, когда уверенный голос шалафи допускает едва уловимую дрожь, не к добру. Судорожно Даламар вцепляется в пергамент с описанным механизмом прерывания ритуала, словно этот клочок бумаги может всё спасти. Скованный приказом не двигаться и не мешать, вступать только по команде, он может лишь наблюдать, с ужасом в глазах, как хрупкую фигуру учителя словно что-то ломает. И вот, чужие губы в крови шепчут приказ…              — Беги.              Что? Даламар скорее чувствует, как расширяются глаза, как ком подступает к горлу, как слезятся глаза… Как он отчаянно мотает головой, не в силах оторвать взгляд от Рейстлина.              — Беги. Ты обязался выполнить любой мой приказ, — повторяет тот на грани слышимости, после срываясь на крик, — Прочь из башни, Даламар, и не смей возвращаться!              ***              Даламар не помнит, как оказался здесь, на мокром мхе и с промокшими в болоте ногами. Всё прижимая к груди чёртов пергамент, он встаёт, слыша аккомпанемент чавкающей земли. Делает пару нетвердых шагов, опираясь на искорёженные стволы деревьев.              Башни больше нет. На её месте — развалины, всё ещё едва различимые в пыли, оставшейся после крушения. Мысли отказываются течь в пустом мозгу. Отвлекает одно — среди этого тумана жжёт предплечье рисунок, нанесённый рукой шалафи. Игнорируя застилающие взор слёзы, Арджент рывком оголяет предплечье и всматривается в переплетение линий… До тех пор, пока тот не начинает светлеть.              Нет… Даламар тыльной стороной ладони стирает слёзы, коротко всхлипывая и неверяще касается всё бледнеющего рисунка.              Это не может быть. Под дрожащими пальцами больше нет ничего, только слегка краснеет исцарапанная ногтями кожа.              Всё не может закончиться так… Даламар падает на колени, неприятно проехавшись плечом по дереву и не обратив на это ни малейшего внимания. Прижимает к груди предплечье и этот несчастный пергамент.              Шалафи больше нет. Рейстлин умер. Маг Маджере погиб…              И, возможно, это его вина. Возможно, Арджент бы мог этого не допустить.              А теперь уже поздно.