Узкоглазые безбожники

Завтра последний бой. Не важно уже, выстоит ли армия Штатов или нет, одно ясно – капитуляция неизбежна. Вот уже как 3 месяца идет оборона филиппинского Батаана. Первое время гордые и воодушевленные победой СССР на Халхин-голе американцы были уверены в своей несокрушимости. Но вынужденная эвакуация спесь подсбила, и вот уже какой день японские войска держали морскую блокаду. Никто уже не пытался притворяться, все понимали: запасов не осталось, как и шансов на победу на Филиппинах.  Курт с самого начала все знал. Он был уверен, что умрет на этой войне. Энтони понял это еще в первую их встречу. Теперь то время казалось сном, но тогда мир был удивительно живым. На лицах соотечественников даже бывало что и проскакивали улыбки. Тайком, конечно, в казармах распределительного пункта, эти люди все еще хранили жизнь как телом, так и душой. Все, кроме Курта Кобейна: серая аура вокруг него впитывала в себя все живое, совсем как черная дыра. Тони не мог оторвать взгляда от этого парня, его скучающее выражение лица отпечаталось на подкорке сознания и все маячило перед глазами, пока судьба не свела их снова здесь, на чужой земле, в окружении чужих людей. Курт ни слова не выдавил из себя за весь вечер, да и слышать ничего не хотел. Их обоих мучала страшная героиновая ломка. От голодного мрака в голове все вокруг представали последними мразями. Энтони выбил несколько минут на тет-а-тет без лишних ушей, но пожалел об этом: он не мог уже выносить кислую мину Кобейна. Раньше это было привлекательно, Курт выглядел как мистический принц, подарок ему, простому смертному, от неземной цивилизации, но конкретно сейчас Энтони Кидис больше всего на свете хотел хоть на минуту почувствовать себя живым, любимым и любящим. Только не здесь, только не сейчас, только не с ним... Да, Курт не скупился на жаркие прикосновения, да, завтра на шее не останется ни сантиметра живого места от синих засосов, но ласки его не настоящие, фальшивые. Банально потому, что любви под пулями быть не может. Смерть может быть, секс может быть, ненависть может быть, да даже наркотический приход может быть, но только не любовь. Но Тони старался не думать об этом. Он вообще ни о чем не думал, изливаясь на чужой живот. Как это смешно... На лобке у них волос больше, чем на голове. Сраная война, сраные японцы, чтоб ты сдох, ебучий Рузвельт! Рядовой Кидис мог и хотел бы поклясться, что ничего не помнит с момента, как застегнул штаны прошлым вечером. Что последней его мыслью было то, что без рук Курта на собственном теле ему было нестерпимо холодно даже в жаркую азиатскую зиму. Но, к сожалению, он слишком хорошо запомнил, как попал в японский плен. Слишком ярко ощущал все вокруг происходящее, настолько, что не мог поверить в реальность этих событий. Вот стихли звуки выстрелов, вот пространство вокруг заполнилось людьми без двойного века, удивительно похожими на местных. Филиппинцы смешались с японцами, и отличали их уже только по наличию шевронов на рукаве да японских винтовок в руках. Союзников вывели на рисовое поле и приказали вытряхивать карманы. Послышались первые выстрелы по тем, кто отказывался. Тони жмурился, будто впервые их слышал. Японцы не гнушались обыскивать трупы, выбивали зубы ради золотых пломб. Нескольких американцев отвели за хижину и там убили. По слухам, у них нашли японские деньги и другие безделушки, которые могли быть украдены у мертвых солдат. Энтони не видел Курта, но знал, что тот скинуть мог только железную ложку да последние две сигареты. Он и сам держал такой же набор, но был богаче на одни буддистские четки и письмо от отца за пазухой. Подумать только, стоя под дулом пистолета Энтони Кидис думал не о родителях, не о сестре, не даже о бывшей девушке, нет! Его голова была занята странным мрачным парнем и одной единственной, бьющей по мозгам мыслью: а ведь у Кобейна есть жена... Людей как стадо овец заводили в грузовики. Забивали их такими плотными пачками, что некоторым не хватало места банально воздуха глотнуть, но на дороге пленных меньше не становилось. Тех же, кому мест не хватило, разбили по группам по 80-100 человек, на каждую по 7 японских солдат. По первой они играли из себя добрых копов, делились сигаретами и водой. Как плохо у них было с актерской игрой, аж смех берет. – я ведь говорил, они убьют нас. – Равнодушно бросил Курт и Тони вдруг усомнился, стоит ли радоваться, что они оказались в одной группе. – Еще не убили. А может, и вовсе не убьют. – Процедил он, не вынимая из зубов японскую самокрутку.  Курту здесь, на Батаане, стукнуло 27. Это было самое жаркое 20 февраля из всех, которые Энтони видел в своей жизни. Почему то сейчас в памяти живо всплыл тот день. Курт ни радовался, ни грустил. Он попытался вышибить себе мозги из ружья и обязательно сделал бы это, если бы начальство вовремя не подоспело с приказом. Офицер чуть не сломал Кобейну руку, которой тот собирался нажать на курок. Кидис не то, чтобы сильно был удивлен – все таки, некоторым проще умереть, чем терпеть ужасы войны, но он до сих пор не смог до конца понять, что же все таки означала та горькая ухмылка: "Ну как же, мне ведь уже двадцать семь..." – Ну как же, тебе ведь уже двадцать семь? Это тоже смешно. Если так подумать, то в свои неполные 32 он вот уже лет 5 как должен валяться в сырой американской земле. Как много на войне смешного, оказывается. Но... Если серьезно, то не для того Маргарет Нобел индейца рожала, чтобы он помер среди узкоглазых безбожников. – Смешно тебе? – Нет. Никто не знал, куда их ведут и сколько еще идти. Однако не нужно было обладать сверхразумом, чтобы понять: выхода с той стороны нет. Странно, но в последние свои часы Энтони не мог найти последних слов. Нет, конечно, он бы сейчас написал Блэки, Джули, может, даже для Джейми Ришар нашлось бы словцо-другое. Джейми... Супер красивая девчонка, милый легкий роман, она ведь даже провожала его на поезд. Как жаль ее... Интересно, какой была бы реакция на то, что ее парень уйдя на войну даже ни разу не вспомнил о ней перед смертью, так еще и изменил с мужчиной? Впрочем, сейчас важно другое. Вот о чем говорить с Куртом сейчас? Ведь если посмотреть на их отношения без дымки страха, стыда, усталости и тех кошмаров, которые мучили их как во сне, так и наяву, то Курт Кобейн – самая яркая звезда в его жизни, сразу после отца, но и самая сильная влюбленность. Да, сейчас они оба не выглядели сильно любящими романтиками, но они ведь в самом эпицентре боевых действий. Из этого ужаса никто не выбирается хотя бы живым, не то что здоровым. Вот и любовь у них была такая же... Искалеченная. "Скажи мне, Тони", – вдруг начал Курт, – "в аду ты будешь думать обо... мне?". Тони чуть не поперхнулся дымом и выронил коротенький бычок. Вот черт, и не нагнешься же за ним! Мысль, третий месяц крутящаяся в голове бесформенной жижей пробила черепную коробку: после смерти все они попадут в ад. Никакой тебе сансары, никакого рая, и плевать Джизусу на мученичество и насилие. Будет ли думать?.. Пожалуй, что да. Скучать будет по волчьи, по глупому, искать будет. Но Курту он об этом не сказал, прекрасно понимая, что тот и так все знает, и кинул в ответ что то вроде "не знаю". Шли долго. Еда кончилась, и надзиратели стали выдавать в качестве ужина непонятное японское хрючево. Отвратительнейшая гадость, но делать нечего. Лучше было от голода упасть под колеса грузовика? Ну уж нет, мы слишком для того гордые. Ближе к ночи привычным стало и ощущение хронического страха, и плач, и стоны боли. Энтони этим сложно шокировать, он и так уже давно дерганый, нервный. Для него не в новинку был вид живых трупов некогда высоких красивых мужчин, рыдающих навзрыд. Самых буйных и чувствительных расстреливали. И все же, ощущение скорой смерти притупилось. Тони с чего то даже решил, что в этом строю не погибнет. И даже нашел о чем поболтать втихушку, пока япошки не обращают внимания. Да, они уже перестали играть из себя добреньких пастырей. Они больше не улыбались и не предлагали курнуть или забрать с собой личные вещи. Японцы убивали людей, потому как были военными, и, похоже, получали от этого удовольствие, потому что ненавидели американцев.  Пустели и ряды бравых вояк. Ночью жара не спала ни на градус, да и шум не особо стих, но Энтони все же отрубился. О, как страшно ему было засыпать, и как боялся он проснуться в окружении людей, но в полном одиночестве. Уж лучше бы совсем не просыпаться. И все таки, поколебавшись какое то время, он улегся сверху на тело спящего Курта, чтобы, если вдруг ночью открыли огонь, его не задело. Но это слишком тревожный был сон, прерывистый. Тони несколько раз просыпался и каждый раз с испугом проверял, дышит ли парень под ним, дышит ли он сам. В четвертый раз заснуть не вышло, поэтому пришлось изображать сон, пока не послышались крики с сильным японским акцентом. В последний раз ему снился Джон, кажется. Да,точно, это был Джон Фрушчанте, сидящий в его квартире в Лос Анджелесе. Он явно был чем то убитый и играл какую то песню. Энтони ни разу ее не слышал. Может, у них все же есть ментальная связь? До войны так казалось, по крайней мере. Энтони до сих пор не мог понять, что же все таки между ними было, что есть сейчас. А в мозгу все крутились строки: 

I feel this cold

I never stay and I never go 

В Филиппинах отвратительно душно круглый год, но Кидису все равно было нестерпимо холодно. Ледяной ужас сковывал мысли и мышцы, пробирался до каждой малейшей поджилочки и до каждого нервного окончания. Ужас покрыл своей паутиной даже детские воспоминания, исказил лица родных и знакомых. I never stay, and I never go. Война пригвоздила душу Энтони к инвалидной коляске, и жить как раньше он не сможет, даже если выберется из этой чертовой Азии. Никуда не делись больные, выволоченные из лазаретов. Их, конечно, перестреляли чуть ли не первой партией, но убить инфицированного не равно убить инфекцию. На второй день маски были сброшены окончательно, и началось маленькое представление для искушенных японских зрителей. Не всем пришлось на своей шкуре испытать всю разницу менталитетов, но Энтони, естественно, повезло. Странную выбрали мизансцену: главных героев вывели на открытую площадку, раздели до белья и оставили сидеть. Зная прекрасно характер солнца и своих начальников, он свернулся калачиком и лежал молчком, ожидая либо смерти от пули или обезвоживания, либо конца пытки. Горло пересушило от недостатка воды и отвратной сухой дряни с завтрака, но молить о помощи не было смысла. Правда, не все это понимали, видимо... Спустя около часа с начала солнечного лечения кто то жалобно простонал, прося воды и пощады. И снова Энтони зажмурился, будто впервые слышал, как убивают человека. Нет, не человека, солдата. Нет, не солдата, пленника. Время от времени он переворачивался с одного бока на другой, пока не понял, что проще лечь на живот и подогнуть ноги под себя, чтобы лучи отражались от белой майки, а голые участки кожи не попадали в зону прямого удара. Еще двоих отстрелили. Пушечное мясо... Голова нещадно кружилась, и Кидиса бил холодный пот. Право, его даже стошнило бы, будь в желудке хоть что нибудь кроме кислоты. Он не знал, сколько прошло времени, но в конце концов по телу побежали ледяные мурашки. Такое с ним уже бывало, перед обмороком в средней школе. Нет, нельзя сейчас думать о детстве, так и заплакать недолго, а это драгоценная вода. Кто то рассказывал, что и перед смертью так колотит. Но когда Энтони закрыл глаза и уже готов был наконец отправиться в мир иной, их подняли. "Одеваться" – рявкнул один из командиров. Ноги Энтони плохо его держали, но важно было не подавать виду, чтобы не попасть под прицел. Премьера прошла успешно, господа. Не оставляйте в зале личные вещи и вытирайте рот салфеткой, когда едите в буфете. По возвращению в строй он снова ощутил покалывание в глазах, как перед истерикой: Курт протянул ему флягу с водой. Это было намного важнее признаний в любви и куда интимнее секса. Воды там, правда, было на 2 маленьких глотка, да и нагрелась она до состояния кипятка, но и та была сейчас дороже золота: свою Кидис выхлебал еще перед пыткой. Караван кашляющих сухофруктов мрачнел с каждым часом, хотя казалось бы, куда еще хуже. Солнечные ожоги, покрывающие большую часть тела Энтони, точно покрылись водянистыми волдырями. С каждым движением они рвались, терлись о грубую ткань формы. Он бы сошел с ума от боли, но беспокойство за боевого, так сказать, товарища, держало на плаву. Если 3 месяца назад щеки Кобейна еще имели какой никакой румянец, и лицо его напоминало вяленький, но все еще вкусный абрикос, то сейчас его кожа приобрела серо-зеленый нездоровый оттенок. По строю поползли слухи, что до железнодорожной станции остались крохи, но никто все еще не знал наверняка, что ждет их там и кончится ли на этом путь.  – Тони, я больше не могу. Нет... Я не...хочу. – О чем ты? Давай попробуем усадить тебя в грузовик, они иногда подбирают уставших. Собственный голос звучал незнакомо, от сухости горло сипело и каждое слово отзывалось болью. – Да нет же... – Курт либо задыхался, либо пытался сдержать приступ рвоты, было не понять. – Я больше не могу. Извини. И он остановился. Взял и встал на месте, как истукан. Шестеренки в наполовину высохшем мозгу Энтони вдруг заработали так быстро, что он чуть не поперхнулся раскаленным воздухом и схватил Курта за руку, но тот вырвал кисть из хватки с мощью, не подходящей облику измученного пленника. Но, видать, на этом его силы кончились, и идущая толпа повалила его на дорогу. Кидис было заорал, но тут же хрипло закашлялся. Что то от его души оторвалось и рухнуло в пропасть, что то закончилось. Слезы брызнули из глаз, ноги вдруг перестали слушаться, но чужие руки продолжали толкать его вперед под аккомпонемент ворчания и покрикиваний. Курт Кобейн умер, потому что сам того захотел. Потому, что грузовик переломал его кости многотонными колесами. Энтони Кидис умер спустя неделю после прибытия в лагерь. В толпе он заразился лихорадкой Денге, и через 10 дней вскрылись первые симптомы. Японская армия пленных не лечила, а у американских врачей не осталось никаких медикаментов. Ночью открылось внутреннее кровотечение, а утром он не проснулся. Место захоронения неизвестно.