Звёзды под землёй

Свеча затрепетала и погасла, заструилась тонким завитком дыма, растворившегося без следа в стылом воздухе. Кушель отвлеклась, бросив взгляд на потухшую свечу и уколола палец. От холода руки совсем занемели, сделались медленными и неподатливыми, отлитыми из воска. Они будто не принадлежали ей, но вынуждали управляться с ними усилием воли, потому что других то у нее и не было. Она вздохнула: тихо, чтобы не разбудить с таким трудом заснувшего Леви. Бисеринка крови густым и темно алым выступила на бледной коже, потрескавшихся пальцев. Кушель просто смотрела, как играет тусклый блик от уличного фонаря, что рваным тонким лоскутом проникал в их пустую комнату, на капле крови. Наконец, почувствовав невыносимую боль в затекшей шее, она выпрямилась и отерла палец о тонкую ткань износившегося платья. Теперь шить она не могла — свет с улицы лишь путал ее уставшее в бессоннице сознание, свеча была последняя, керосин для лампы давно кончился, а кристаллы нужно было слишком часто ворошить, от чего происходил большой шум. Она тихо встала с табуретки, тронула по привычке трубу маленькой металлической печи, но та отозвалась лишь еще большим холодом. Завтра возьмет расписку у хозяйки. Кушель припасла немного монет. Хватит, чтобы заплатить за уголь на следующий месяц. Бесшумно оказалась у кровати, единственной в этой маленькой, нищей комнате, опустилась на колени, сложив худые руки на твердом, слежавшемся матрасе. Положила голову на руки и улыбнулась, встревоженно и любяще. Леви спал. Дышал поверхностно, иногда срывался на глухой и хриплый кашель. Кушель коснулась его волос, влажных от испарины, убрала со лба. Горячий. На душе скребло и ныло, а грудь теснила немая, непрекращающаяся много лет скорбь, бессильная и страшная. Обида на себя саму, на то, что не смогла сделать для своего сына ничего, не смогла дать ему ничего, совсем ничего, кроме рождения. Рождения под землей. Губы ее дрогнули, она отерла лицо рукавом. — Мама? — тихо. — Да, — произнесла она нежно и ласково поцеловала его в лоб. Она видела, как в полуоткрытых глазах танцуют огни лихоманки. Но это не пугало. Кушель знала, что все будет хорошо. Она просто чувствовала — иначе быть не может, а Леви перенимал ее спокойствие, покладистый, бесстрашный. Легла под одеяло, толстое, шерстяное, единственная хорошая вещь, которую еще не отняли за долги. Она обняла Леви, прижала к себе, его била крупная дрожь затяжной болезни. Кушель гладила его по голове, плечам. Пела ему, совсем тихо, почти одним сердцем. И Леви затихал, его отпускал ломающий кости жар, позволяя уйти в безмятежные грезы сна. Вот так, прижимая сына, она могла чувствовать счастье. Бесконечное, всеобъемлющее счастье. Кушель прижала губы к его виску. Ответом было невнятное бормотания сквозь дрему и сжатые на ее одежде совсем белые кулачки. — Я люблю тебя, моя звёздочка, — шептала она, — я люблю тебя больше жизни.

***

Кушель видела снег и прежде. Иногда, зимой, он падал, будто высыпаясь из большой дыры потолка пещеры, прозванного здесь одними иронично солнцем, другими же — клоакой. Падал, и не долетая до каменного запыленного пола таял, а к концу зимы улицы трущоб превращались в сплошную лужу, построенные первыми, заброшенные на середине их оставили без водоотвода. Но сейчас все иначе. Снежинки бесчисленной крупой кружились, разлетаясь под порывами сквозняка всюду, на черепицы крыши, мостовую, волосы и одежду прохожих. Она выставила ладонь, не двигаясь с места, заворожённая зрелищем снегопада. Крупная, с монету, снежинка, а точнее — ком из них, упала ей на ладонь, уколола морозом и тут же исчезла, оставив лишь влагу, вмиг потеплевшую от жара кожи. Кушель улыбнулась чуду и людям, которые подобно ей ловили снежинки, будто бесчисленные лепестки прекрасных и волшебных цветов. И дети, и взрослые, и старики. Она бы засмеялась, но силы утекали стремительно, напоминая о времени. Живот уже давно не беспокоил ее болью, но слабость наваливалась, тянула к земле, противной змеей опутывая ноги и руки. На главной площади гудела праздничная ярмарка, ведь сегодня родился Леви. Кушель всегда забавлялась этой мыслью. Сначала зашла в бакалею, хватило только на шепотку лечебных трав, которые обычно добавляли в воск свеч, чтобы отгонять подземную мушку, но предприимчивые и неимущие бедняки начали заваривать ее, избавляясь от температуры. Аптека в подземном городе была только одна, в нее обращались только мамочки элитных борделей и главари преуспевших разбойных и воровских банд. Кушель проследовала дальше, проскальзывая невидимой тенью среди веселой толпы и карманных воришек, остановилась поодаль прилавка, где кучковался разношерстный народец, выбирая почерствевшие, но все еще такие же манящие, покрытые глазурью и присыпанные сахаром булки — вчерашнее лакомство Митраса перекачивало ниже: торговцы передавали своим посланникам подпорченные или залежавшиеся товары, которые потеряли приглядный вид. Но то, что не купят наверху, с радостью разберут внизу. И только толпа начала редеть, как Кушель почувствовав тяжесть на плече, обернулась, резко и нервно отступив назад. Пришла в себя, стряхнула оцепенение. Перед ней всего-навсего стояла женщина в цветастой многослойной юбке, платке и пестрой шали, звенящей медными и оловянными пуговицами, пришитыми размашистыми петлями по кайме. Взгляд ее черных глаз напугал Кушель, но куда меньше, чем улыбка сухих тонких губ. — Извините, — произнесла она дрогнувшим голосом, думая, что случайно задела старуху и та посчитала правильным отчитать никудышную девку. — Простите, я... Но та лишь приложила палец к губам и поманила другой рукой за собой. Кушель не колебалась — она пошла следом. Точнее, ноги сами несли, не внимая протесту рассудка. Перезвон одежд завораживал и пугал, гипнотизируя, заманивая. Старушка потерялась за плотной тканью шатра. Кушель видела такие и раньше, обычно в них перебивались ночлежкой лицедеи, фокусники и гадалки. Раскрыв полы шатра, она оказалась во мраке просторной комнаты, слишком просторной для маленького сооружения снаружи. В нос ударил душный и приятный запах. Внутри было необыкновенно тепло. Благовонии дурманили голову, Кушель покачнулась и вопреки желанию опустилась на круглый ковер, служивший мягким полом шатра. На нем разноцветными пятнами раскинулись подушки с ромбовидными вышивками. Искусственных светильников не было, только теплый полумрак сладких восковых свеч. — Хочешь, я погадаю тебе, дитя? — раздался грудной, бархатный голос старушки. Кушель подняла голову и увидела, как в глубоких черных глазах танцуют, весело и дико искры от высоких костров. — Мне нечем заплатить, — сказала она и была рада этому факту. Кушель совсем не хотелось заглядывать в будущее. Не хотела знать правду. Старушка рассмеялась, но не зло, а с сердечной добротой, каркающее, но мелодично. — Я знаю, — отозвалась она, выпростала сухую жилистую руку из складок шали и взяла ладонь Кушель своими теплыми натруженными пальцами. — Не надо! — неожиданно даже для себя воскликнула Кушель и вскочила, вырвав руку из чужой. — Я хочу уйти... Она развернулась и потянулась открыть полог шатра, но голос с толикой печали заставил ее застыть. — Леви умрет на исходе дня. — Гадалка перешла на шёпот, — Твой сын, Кушель, умрет. Силы оставили ее так же стремительно, как и наполнили. Она осела на холодный пол, туда, где не доставал ковер. Заплакала. Тихо, беззвучно. Кушель не верила гадалке, совсем не верила. Не хотела верить. — Нет, — ответила она, набрав воздух. — Я куплю лекарства в аптеке и он не умрет! Но она понимала, как жалко звучат ее потуги, слышала свой надрывный, до паршивости дрожащий голос, все больше отдаваясь стремительному потоку отчаянья, что копился слишком давно. Почти все, что она делала в жизни было неправильным, куда не шагала — всюду оступалась. Единственно верное решение, когда несмотря на советы, угрозы, прорицания на худшую жизнь, она родила сына. Он был единственным, ради чего она продолжала жить, продолжала бороться, продолжала сохранять в худой груди трепетный огонь. Впервые за всю жизнь ее одолела ярость, перемешенная со злобой. Кушель вытерла глаза и произнесла в пустоту, или себе самой. — Никто не заберет моего сына. Даже смерти я этого не позволю! Она заламывала руки, в груди горело решительно, свеча превратилась в гулкий и бешеный костер, в котором мог сгореть весь мир. — Я помогу тебе, дитя, — до ужаса громкий голос. — Как? — глухо. Кушель смотрела в глубины черных глаз не мигая, в исступленной решимости. Руки ее дрожали, пальцы нервно растирали складки платья. — Дай мне взглянуть на твои ладони. Она повиновалась. Сухой палец ходил по линиям, останавливался на разветвлениях, переходя на другой путь. Ладони ее замерзали, где старуха прошлась, чиркнув кривым ногтем. — Что ты готова отдать? — Всё, — прозвучало молнией, гремело эхом в тканевом бездонном шатре. — Я хочу, чтобы он увидел небо. Кушель никогда не видела небо, но каждый раз вспоминала, как в ясных глазах сына отражался свет и думала, что так оно, должно быть, и выглядит, ночное, прекрасное небо. — Я хочу, чтобы он жил. Я хочу быть щитом, который укроет его, силой, которая защитит... — Твоя любовь так сильна, — улыбнулась ей гадалка. Кушель ответила лишь немым и долгим взглядом. — Потому что любовь единственное, что у тебя есть, — продолжила та, спустя молчание. Гадалка отпустила ее руки и спрятала свои в шали. Олово и медь отозвались перезвоном и в ее руках оказалась ткань. Она развернула ее — одеяло тонкого льна, поеденное молью и мышами, усеянное бисером мелких дыр и одной большой ближе к центру. Ей бы рассмеяться с такой подачки, но вот только было не до смеха. — Ты знаешь, что сделать, — гадалка не улыбалась, но в голосе ее скользнула мягкость, — он выживет. Он увидеть настоящие звезды. Он умрет своей смертью. Переживет все. Такое, после чего не выжил бы никто, но за это ты должна заплатить цену. Ты знаешь какую. Чтобы на небе зажглась звезда, другая должна угаснуть, чтобы один увидел настоящее небо, другой должен умереть узнав лишь фальшивое. Кушель приняла странный дар не колеблясь. — Но что с этого вам? — спросила она напрямую, не таясь, смерив старуху серьезным и строгим взглядом. — Возможность коснуться этой любви, — сказала гадалка. — Силы. Прекрасной и бесконечной.

***

Она вернулась домой, отомкнула замок. Сердцу стало неспокойно, Кушель услышала — нет, почувствовала — плач. Детский, лихорадочный, совсем слабый. Положив нехитрые покупки на табуретку: черствую булку и тряпичный мешочек сушеных трав, она оказалась у изголовья. Леви лежал к ней спиной, закутанный в одеяло и плечи его ходили от немых всхлипов. Кушель осторожно опустилась на кровать, пригладила сбившиеся во сне волосы. — Мама, — услышала она тонкий голос и сердце оборвалось, — они говорят... все говорят, что я тебе мешаю, мама... что ты страдаешь, потому что оставила меня, потому что... — Леви! — Кушель взяла его за плечо, он обернулся, заплаканный, разбитый. — Леви... Повторила она мягко, со рвущейся наружу грустью сквозь нежные лепестки чуткой заботы. Изогнула брови, в растерянной печали. Кушель взяла его лицо в свои ладони, вытерла большими пальцами мокрые щеки. Улыбнулась. — Кто тебе это сказал? Леви отвел взгляд припухших глаз. — Никто. Я... Я просто слышал, как говорят... Слышал, как... Кушель наклонилась, прижалась поцелуем к его лбу, взмокшему, холодному, соль разъедала обкусанные губы. Она вложила все в этот поцелуй, всю материнскую любовь, весь мир. Леви всхлипнул, но перестал дрожать, взялся руками за ее пальцы. Теперь она прижалась щекой и закрыла глаза, слушая, как успокаивается его дыхание, оставляют дурные мысли. — Тебе приснился кошмар? — спросила она участливо. Он кивнул. Она обняла его, крепко, забирая марево злого видения. Потом отстранилась на вытянутую руку, посмотрела в глаза. — Ты мне веришь? Леви кивнул. — Я люблю тебя, звездочка, — сказала она с мягкостью любящего лица. — И мне больше ничего не нужно. Совсем. Все, кто будет говорить о нас плохо ничего не понимают. Они все никогда не увидят небо, даже если окажутся на поверхности, даже если посмотрят вверх. — Почему? — Чтобы его увидеть, недостаточно смотреть, — она коснулась его груди, — нужно чувствовать. Что на уме, то и на языке. А это значит — их души погребены под землёй. Он смотрел на нее большими, ясными глазами искренней веры. — А я смогу увидеть небо? — Да, — улыбнулась Кушель. — Под землёй?  — глаза его расширились от удивления и озноб совсем прошел, подарив бледным щекам румянец. Она кивнула и развязала повязанное на пояс тонкое одеяло. Встряхнула фонарь с кристаллами, они ударились друг о друга и начали набирать силу, осветив холодным голубым переливом комнату. Леви придвинулся ближе, внимательно следя за движениями. Кушель расправила ткань и накрыла их с головой. Вмиг воздух под пологом стал душным и теплым. Она вытянула руки, держа ткань над ними, чтобы Леви мог увидеть. — Смотри, — сказала она, улыбнувшись и наблюдая, как в детских глазах зажигается свет. Он запрокинул голову, приоткрыл рот от волнения. — Мама, — прошептал, будто боясь спугнуть нечто неподвластное объяснению, — я вижу... Небо! Леви смотрел внимательно и изумленно, переводя взгляд скоро и хаотично, желая ухватить больше, быстрее, зацепится, удержать. — Так красиво, — выдохнул он, обернувшись к ней и разглядывая млечный путь, затерявшийся в ее волосах. — И ты увидишь его снова, — сказала Кушель. — Когда-нибудь, ты будешь видеть его каждый день. Леви молчал, слова не шли, восторг распирал детскую совсем еще хрупкую грудь. Только смотрел, запоминал, вглядывался, чертя линии от главных звезд в созвездиях. Остановился. Она почувствовала, как внутри у него оборвалось. Леви перевел на нее взгляд умных и внимательных глаз. Она прочитала в них испуг, сомнение, страх. — Мама, а ты? Ты видишь небо? Она улыбнулась, ответив мягким кивком. Это была правда. Она видела небо. Прекрасное, теплое, родное. Небо полное звёзд отражалось в его глазах.