Отпускай

Мои чувства они все перемешаны с болью,

И я мчу к тебе, но не знаю что я исполню.

Я ведь так хотел прикоснуться своей ладонью к твоей ладони

С любовью.

(Я помню все)

Помню твой каждый изгиб, повсюду парфюм. 

Думала сыграла в ничью?

но я тебя оставлю без чувств.

(Увидишь)

Ты построила лабиринт, из которого ты не выйдешь. 

Markul — Лабиринт 

***

      Последнее, что Олег чувствует – это холодное прикосновение пальцев Влада к своему предплечью и глухое, тонущее в закрывающейся двери скорой помощи голосом Влада:  — Только не отпускай меня.        Тихим, совсем еле живым, но знакомым до каждой долбанной интонации голосом.       Олег не помнит, как долетел до администраторов.  Не помнит, как те испугались больше него самого, и отправили местного врача к черному входу в Особняк – так официально обзывалось «их место» с Владом. Не помнит, как бешено колотилось его сердце, когда Влад не приходил в себя даже после того, как врач несколько раз совал ему под нос ватный диск, смоченный в нашатырь.        Олег ничего не помнит, кроме дикого воя в башке у Череватого – пробиться туда удалось не сразу, да он и не старался особо, получилось как-то самой собой… будто Владова бесятина наконец-то сама изъявила желание поговорить.        Диалога не было – только панический вой и какие-то ломаные фразы наперебой. Олег вообще сам чуть с ума не сошел, пока это слушал. Как Влад терпит это каждый ебаный день – загадка века. Олег теперь точно был уверен на сто пятьдесят процентов, что самым сильным из них был – ни Саша, ни сам Олег и даже не кто-то из предыдущих победителей битв, а Влад.  Влад, которого упаковывали в скорую всем их дружным экстрасенсорным колхозом – тащить носилки помогал и сам Олег, и Максим, и даже всеобъемлющая Ангелина, которая больше толкалась со всеми, материализуюсь в итоге где-то рядом с головой Влада.        Череватый был белее Сашиной улыбки в самые «лучшие» ее времена и Олега это до усрачки пугало. Он все еще не чувствовал чужой боли, но совершенно точно чувствовал эту дикую эмоциональную мясорубку, которая происходила в голове чернокнижника.        А еще Олегу было страшно, потому что он совершенно не знал, что делать.  Отпускать Влада он никогда не хотел – тем более сейчас, когда даже в панике успел выхватить из бесявого ора такие ценные для себя фразы:       «Скажи ему» — вопили дружочки Влада наперебой.        «Скажи ему, скажи ему, скажиему».        «Емуемуему».        «Кудрявому. Скажи».        Олег ничего не понимал. Он много чего видел, и много чего слышал в своей короткой по вселенским меркам жизни, но, когда даже бесы пытались что-то показать, стало по-настоящему жутко.        «Он сдохнет» — пискнуло откуда-то из самой черной бездны сознания Влада, ровно перед тем моментом, как машина скорой тронулась с места.        «Наш».        «Сдохнет-сдохнет-сдохнет» — они звучали на перебой, будто пытались переорать друг друга и Олег почувствовал такую усталость и головную боль, что еще раз подумал о том, что Влад охренеть какой выносливый. Жить с этим каждый день, час и минуту – просто невыносимо, а когда суматоха в голове перекатывается за линию нескольких лет – не сойдет с ума только совсем стойкий человек.        «Не заплатил еще».        «Не пустим».        «Как пить дать – сдохнет».        «В этот раз точно сдохнет».        «СКАЖИ ЕМУ».        Бесы будто вели диалог между друг другом, совсем не замечая, что они вообще-то не одни в этом великолепном месте, но Олег слишком сильно упал в переживания, чтобы додуматься до того, что это представление как раз для него и было. Если кто-то и мог рассказать всю правду сразу и без прекрас – так это только черти, которые в этот раз, возможно, пересрались за свой «домик» ничуть не меньше Олега.        Олег теряется в этом бешеном потоке событий, мыслей и общего безумия настолько, что в следующий раз «находит» себя только в больнице, болтающимся, как дурацкий маятник на рабочем столе, вышагивая по коридору из стороны в сторону. Это чем-то похоже на их съемочные проходки – три шага прямо, зафиксироваться на метке, снова три шага, снова метка, вернуться назад – и так по кругу. Бесконечные хождения туда-сюда. Олег считает эти сраные шаги, пытается хоть как-то разгрести кучу из мыслей в голове, и одновременно понять, что ему пытаются донести остальные.  В целом, это похоже на какой-то совсем идиотский театр абсурда. Олег и не вспомнит уже, когда в последний раз попадал в такую ситуацию.        Съемки, конечно же, отменяют.  Вариантов куда ехать у него не остается, да и выбора особо не было. Следом тащится Саша, потому что ему внезапно, и оборсратся, как срочно нужно поговорить с Череватым, если тот еще не отдал свою душу Богу или Дьяволу, или кому он там ее обещал.  За Сашей тянется Виктория, потому что, оказывается, в этом «кружке» взрослых могучих-и-ужасных колдунов только один маленький Олежка Шепс не был в курсе, что вокруг него и Влада что-то происходит (был на самом деле, но стремительно заставил себя решить, что нет).       Бесится с этого Олег ровно три минуты. Потом хочет все таки отмудохать Череватого до кровавых соплей, следом перейти на брата и компанию, а потом с чувством выполненного долга сигануть с какой-нибудь многоэтажки, потому что сказанное Александром: «Он умирает» – звучит охуеть, как воодушевляюще.        Олег много думал над тем, что на самом деле чувствует сейчас к Владу, но, когда того отключило в курилке – все мысли выскочили так резко, что стало даже страшно от того, сколько на самом деле в голове может быть пустого места.        Олегу больше не было тошно от того, что его не любили, а игрались, потом избавившись, как от ненужного бродячего зверька, которого нашли под мостом в грязи.       Олегу было пусто от того, что человек, который столько лет заполнял собой все пространство вокруг – в один миг может просто исчезнуть.        Олег не чувствовал связь, но внутри что-то неприятно кололо, стоило хоть кому-то, кроме него самого дотронуться до Череватого.        Олегу даже казалось, что он чувствует этот катетер, который фиксировали в вене Влада. Воображение догоняло само собой и Шепсу каждый раз хотелось, чтобы это было по-настоящему. Чтобы он и правда чувствовал все эти уколы и манипуляции.       И сейчас, смотря на то с каким скорбящим выражением лица брат вещает о том, что его Череватому – по скромным расчетам самого Шепса-старшего – осталось немного, а думать о том, что по меркам Вселенной и Александра Шепса означает это «немного» совсем не хотелось, Олег был готов не просто избить всех вокруг, а испепелить. Если бы он мог с помощью злости генерировать энергию, то разрядом, который сейчас бы мог дать – снесло полгорода ко всем чертям собачьим. — То есть, — Олег замирает, не досчитав нужного количества шагов, и резко разворачивается, оказываясь к брату лицом, — Вы все втроем, — он нервно дергает рукой, обводя всех присутствующих на этом празднике жизни, — Были в курсе, что с ним происходит какая-то хуйня, но смиренно ждали, пока случится пиздец и только после этого начали что-то делать?        Олег сейчас не просто зол, он в бешенстве.        Голос еще как-то получается сдерживать – проходящая мимо медсестра сразу предупреждает, что выпрет их всех отсюда, если они не будут сохранять тишину и спокойствие. Но в остальном быть спокойным почти не получалось.       «Какое, нахуй, спокойствие?» — хотелось совсем некультурно заорать Олегу, но он сдерживался как мог, потому что в конце концов его обещали впустить даже в палату.        У врачей не существовало понятия «бывшая родственная душа», даже если пара умудрилась искусственно избавиться от связи.       Слово «искусственно» звучит в голове Олега еще интереснее, чем все вопли бесов Череватого, но думать о том, что врач просто пытается избежать фразы вроде: «пока никто не умер, технически, вы все еще соулмейты, какой бы чуши не натворили», Олегу совсем не хочется. Он видел собственными глазами, как невидимые кинжалы кромсали их нити души, уничтожая последнее яркое и теплое, что было.        В экстрасенсов мало кто верит, но Олегу насрать, что там думают люди, потому что сам он уже почти год нихуя не чувствует. Во всех смыслах. Вместе со связью из его жизни будто выкачали еще и все краски.  — Олег.. — начинает по третьему кругу Саша, но договорить ему не дают.  — Никто ничего не ждал, — Олег не успевает отфиксировать, как к Вике с Сашей присоединяется еще и Изосимова, да и в целом, как это случилось – абсолютно наплевать. Она всегда так делает – появляется, как черт из табакерки и сносит своим ураганом всех вокруг. — Мы пытались. Все вместе, если ты еще не понял, только ты будто его не знаешь. Он слушает хоть кого-то?        Легче от этих слов не становится.        «Нихуя вы не пытались» — уже почти выпаливает Олег, но Саша снова начинает свою бесконечно повторяющиеся пластинку о том, что Влад умирает.  — Я и без твоей драматической истории это понял, — Олег снова начинает шагать, понимая, что как только он останавливается – его выкручивает почти до онемения всех конечностей. У него резко будто подскакивает температура и все суставы скручивает болью. — По его бледному ебалу было понятно, что происходит какая-то херня. Вопрос другой: почему?       После этой фразы Ангелина громко цокает, не сдержавшись и от этого звука Олега передергивает так сильно, что он почти забивает на все свои принципы: забыть о том, что она женщина и придушить прямо на этой скамеечке возле реанимационного зала.        «Пиздец».  — Не смотри на меня так, — Ангелина упрямо упирается взглядом прямо на него, резко вся подсобравшись, будто ощущая энергетику, которая валит от Олега в ее сторону. — Никто плохого Владику не желал, — имя она произносит почти шепотом, будто их кто-то подсушивает, а потом резко отводит взгляд куда-то в сторону и добавляет громче, — Тем более кто-то из нас.  — Тогда почему он сейчас не шутит про очередную дворняжку в окружении камер, а пытается не сдохнуть здесь? — это почти отчаяние. Внутри все леденеет в секунду – Олег за все это время уже успел забыть, как это ощущается по-настоящему, когда прошибает до самых костей. Когда скручивает так сильно, что ощущаешь каждую клеточку в теле, как пальцами по оголенному нерву, а потом что-то лопается и выкручивает наизнанку.  — Ты что-то чувствуешь?        Олег резко ведет плечом, возможно, и правда надеясь, что вся эта боль внутри принадлежит не только ему одному, но получается крайне паршиво. Пустота только сильнее раздирает грудную клетку.  — Нет, — в итоге выдает он и Ангелина совсем меркнет, будто внутри нее тоже что-то лопается в эту секунду.       Олегу хочется орать во весь голос о том, как же сильно они все его не понимают, но это слишком по-детски. Слишком даже для ситуации в которой они оказались.        Влад где-то там – за закрытыми дверьми реанимации – и с каждой минутой становится только страшнее.        Что, если они не успели?        Олег ведь почувствует что-то? Должен же.        Он одновременно и мечтает об этом, и боится.  — Это не просто ритуал, Олеж, — из очередного «транса» выдергивает Сашин голос, — Очень сложный, энергетически затратный и…  — И что, Саш? — Олег выдыхает, теперь считая про себя не шаги, а вздохи. — Ты уже это говорил! — попытка успокоиться снова успешно проваливается. Шепс-младший на секунду просто прикрывает глаза, потирая веки пальцами, надеясь, что случайно не вдавит их слишком сильно.  — И ты в него влез, — заканчивает наконец Александр, а Олег буквально зависает на секунду, пытаясь собрать мысли в кучу.        Следом, сжимающая внутри все остатки адекватности пружина лопается, и Олег чуть не сносит соседнюю металлическую скамейку, лупанув по ней ногой со всей дури. Боль приятными покалываниями разносится по ноге вверх, но исчезает слишком быстро для такого рода удара. Олег даже почти расстраивается. — Ты сейчас сказал, что это, — он бросает короткий взгляд на горящую красным табличку «не входить» над дверью, — Моя вина? Это я, блядь, придумал этот ритуал? Это я, как бешеная псина носился и искал способ от себя избавиться? Хочешь сказать, ты бы просто стоял и смотрел, как твоя родственная душа пытается тебя отрезать и ничего не сделал? Саша!  — Да, — коротко отзывается Александр, не отводя взгляда от лица Олега.       Они все еще слишком похожи, когда это не надо.  — Да ты не понимаешь нихуя. Блядь, Саша! — Заткнулись оба! — рыкает Ангелина и Олег резко отшатывается, сильно врезаясь лопатками в стену. От боли снова приятно теплеет где-то за грудиной и Олег начинает думать, что это единственный способ для него хоть что-то почувствовать.        Когда Олег понимает, что у него выбило весь кислород из легких разом – снова почти ловит паническую атаку. К глотке подступает мерзкая кислота, смешанная со слизью – он снова не жрал несколько дней – и приходится резко сглотнуть, надеясь, что его не вывернет обратно утренним кофе прямо тут.        Олег быстро смаргивает очередную картинку ярко красных разводов на бледной коже и задерживает дыхание, утыкаясь взглядом в непривычно-желтое лицо брата. Олег ненавидит больницы еще со времен болезни отца и эта вся ситуация так сильно триггерит, что хочется уткнуться в подушку и прорыдать до утра – пусть такого Олег никогда и не делал. Рыдания не равняются мыслям о самоубийстве и Шепс ставит себе невидимый плюсик в воображаемый дневничок юного искателя приключений на жопу.        В голове ярким неоном горит это:        «Дней без происшествий – ноль».        Саша выглядит необычно разбито и когда после слов Олега, совсем не двигающаяся до этого Вика, смыкает пальцы на его предплечье, сильно сжимая, выдергивает Олега в ту самую реальность, которая когда-то давно пролетела совсем мимо него.        Олег очень злится на слова брата. злится так сильно, что его буквально выворачивает наизнанку – еще чуть-чуть и правда стошнит прямо на намытую хлоркой белую плитку.        Только вот… — Блядь, — вырывается вместе с выдохом, и Олег просто затихает. Проглатывает все следующие слова и уже не контролируя себя, сползает по стене, плюхнувшись на задницу.  — Любую магию надо подпитывать, — тихий голос Вики сначала кажется Олегу совсем чужеродным и он крупно вздрагивает, чувствуя, как по спине ползут колючие мурашки, — А эту так тем более. Тебе ли не знать, как работает чернуха, Олег. Именно об этом я и просила Влада поговорить с Сашей. Никакая сила не может разрушить истинную связь между двумя предназначенными друг другу людьми.  — И никто не сказал ему об этом? — у Олега правда заканчиваются силы на то, чтобы возражать или спорить. Он просто слушает, внутри не понимая, как Влад мог не знать всего этого, ныряя в этот ритуал. У Череватого, конечно, не было никаких тормозов, а все аварийные тумблеры он сносит всего лишь чуть громче начитывая приказы для своих товарищей бесов, но даже если его так пришибло от радости и понимания, что он нашел способ избавиться от связи – мозги же совсем растерять не мог.  Да и фразы, которые выкрикивала бесятина в его голове звучали вполне себе убедительно, чтобы на этапе какого-то пиздеца понять, что что-то сломалось. Думать о том, что скорее всего произошло это все на этапе вмешательства в ритуал самим Олегом, не хотелось, а если и приходилось, то делал он это исключительно в целях окончательного саморазрушения.  — А он младенец неразумный что ли? — Саша повышает голос и Олег непроизвольно вздрагивает (который раз за час уже, будто тик какой замучал), все еще борясь с подступающей тошнотой. — Череватый чернокнижник, который может деревни своими наговорами сносить, а ты говоришь о том, что он не знал?  — Так я в курсе, — Олег морщится, вспоминая вой бесятины и ощущения неимоверной силы, которая окутывала со всех сторон, стоило прорваться Владу в голову. — Поэтому и спрашиваю какого хуя мы сейчас сидим в больнице, а не радуемся чудесным срачам в готзале… такие здоровые и охуительно позитивные?  — Это сложно, — парирует Вика и снова замолкает, утыкаясь взглядом в стену. Возможно, пытаясь понять, что происходит там за дверьми.  — Что, блядь, сложного? — Успокойся, — Райдос звучит тихо, но по интонации можно понять, что нервничает она может совсем немного меньше Олега. — Ты дохуя спокойная, Вик? Ты слышала че сказали? «Умирает». Насколько спокойной ты была бы по шкале от одного до «пиздец в ярости», если бы так сказали про твоего соулмейта?  — Ну, он уже не твой соулмейт, вроде как, — хмыкает Ангелина, добавляя к уже имеющимся искрам и свою ложку дегтя. Олег в этот момент смотрит на нее таким уничтожающим взглядом, на который вообще только способен в данный момент. Уже через секунду ему кажется, что все остатки эмоций и сил он в этом взгляде и оставил. — Ангелина…  — Где я не права, Александр?  — Да мы все неправы, если подумать, — по интонации чувствуется, что даже бесконечно терпеливого Сашу заебало все и вся, а в особенности этот спектакль под названием: «смерть, пиздец и ритуалы имени Владислава Витальевича Ч.»       Саша коротко смотрит на Райдос, будто ища поддержки, и та только сильнее сжимает пальцы на его запястье, не планируя отвечать. Олега правда бесит все в этой ситуации – то, что никто из них не удосужился за весь этот год ни разу сказать правду, то, что Влад принял его правила игры и предпочел бегать от сложившейся ситуации вместе с Олегом, вместо того, чтобы попробовать поговорить и хоть что-то решить.       Бесит.       Как же Олега все бесит.       Но в этом и была главная проблема всех присутствующих – никто не любил говорить о своих проблемах ртом. Казалось бы – самое простое, что вообще можно придумать в любой жизненной ситуации – обсудить с близким, но, что Шепсы, что Череватый, что Виктория с Ангелиной – просто толкались между друг другом по разным углам и ничего не делали.        Под словом «ничего» в данной ситуации Олег имел ввиду, что все рылись в своих компетенциях, как могли, но не могли собраться в кучу, как сейчас, например.        Решение задачи стало двигаться быстрее, стоило все таки попробовать сделать это вместе, но было бы лучше, если при этом никто не находился на грани смерти. От мыслей о последнем Олегу снова кольнуло в сердце, и он начал про себя считать до десяти. — Все изначально было слишком сложно, но история в том, что этот ритуал вообще не должен был сработать, — последующий вздох Шепса-старшего получается совсем вымученным, и Олегу правда почти жаль брата. Никто не задает очевидный вопрос: «почему?» и Саша продолжает без долгих прелюдий.  — Когда Влад пришел ко мне за ответами, я сказал ему, что не знаю ничего об этом ритуале, потому что делал его не я, но это не совсем так. Мэри..лин, — Александр слегка запинается, Олег замечает, как в эту же секунду во взгляде у него мелькает что-то болезненное, смешанное с тоской и отголосками чего-то теплого, будто ледяная глыба, очерчивающая радужки Сашиных глаз совсем немного начинает таять, — Короче говоря, ритуал делала по большей части не Мэри. Она, конечно, до сих пор думает, что справилась сама, что все сработало так, как ей обещали, но этот ритуал никогда не помог бы разорвать связь соулмейтов, потому что разорвать эту связь невозможно... — Только в случае смерти одного из соулмейтов, — коротко поправляет Виктория и Саша кивает в подтверждение. — Никто из нас не умирал, как видишь, — мужчина кивает снова, утыкаясь взглядом прямо в Олега. — Ни я, ни Керро, ни вы с Владом.        Это «вы с Владом» отзывается в голове у Олега такой дикой вспышкой из боли и непонятного тянущего комка энергии, что он давится собственным выдохом, который тут же застревает в горле. — Но только я не чувствую его больше, — шепчет Олег все еще борясь с желание выблевать находящиеся в его желудке три чашки кофе, который он успел залить в себя утром перед съемками. А еще, кажется, это первый раз, когда они вообще об этом всем говорят… нормально. — Совсем, — эта фраза выходит уже совсем жалкой. — Она тоже не чувствует. — То есть связи нет? — Олег совсем ничего не понимает и судя по ощущениям, его вот-вот накроет новая волна ненависти. Он сжимает пальцы в кулак и сильно вдавливает их в мясо, оставляя полукруглые лунки-отпечатки на внутренней стороне ладони. — То есть, Олежка, учи матчасть, прежде чем влезать во всякие магические авантюры, — слова неприятно колят, будто Саша полоснул по чему-то и без того кровоточащему, цепляя за тот самый поток мыслей, который орет о том, что появление Олега в тот день не прошло бесследно, но Шепс сразу же отгоняет эти мысли. Снова.  — По-человечески можно? — Можно для дебилов, — пожимает плечами Ангелина, опять влетая в чужие разговоры без всякого чувства такта, и почти заводит свою любимую шарманку на тему: «ты ничерта не понимаешь в ритуалистике, Олег», как Саша – слава всем Богам – решает продолжить. — Связь никуда не девается, просто практик, решившийся на ритуал – забирает все последствия на себя. Ты мог заметить – хотя бы в последнее время – что Влад шарахается от тебя, — Олег тупо кивает, — Так вот ему все еще легче от твоих прикосновений, как и раньше, но «волшебные» штуки по исцелению не работают по умолчанию, потому что боли слишком много. Считай вся его, вся твоя и еще немного сверху от того, что вы искусственно разделили друг друга. Этот ритуал не избавляет от связи, не рвет ее и не прекращает Вселенских настроек. Он просто освобождает одного из партнеров от прямых физических проявлений, чтобы он мог попробовать жить сам по себе. Звучит жестоко, знаю, но в этой истории нет правильного ответа на вопрос: зачем? Есть только желание помочь близкому человеку, когда он больше… — Саша замолкает и Олег заканчивает его фразу у себя в мыслях сам:        «Когда он больше не хочет быть рядом».        «Когда больше не любит».        «Когда больше не остается сил бороться».        «Когда больше…».        Сразу после Олег думает только о том, что Влад собственноручно обрек себя на какие-то бешеные страдания во вселенских масштабах, с полной уверенностью в том, что по-другому и быть не может. — Я чувствую боль Мерилин, но не так сильно, как Влад твою, и мне хватает ежемесячной подпитки, которую я делаю все эти годы, — во взгляде Олега явно загорается немой опрос, на который ему тут же дают ответ, — И Влад делал, только вот, как мы недавно выяснили, ваш ритуал сломался в тот момент, когда ты туда влез. Не спрашивай почему и как – мы не знаем, этот узелок я очень сильно пытаюсь распутать, потому что как бы сильно я не любил Череватого, смерти ему не желаю, тем более, судя по всему, он может утащить с собой и тебя.       Саша слишком драматично морщится, но Олег почти не видит в этом наигранности. Чтобы бы не происходило между ними – семья самое важное, что может быть в жизни. — В смысле? — Олег спрашивает больше на автомате – своей смерти он никогда не боялся. — В прямом, — на этот раз вступает Вика, — Я говорила с одним практиком, который занимается именно этим ритуалом, предлагая его парам, как, например, привороты, и он не сказал ничего хорошего по поводу нашей ситуации. Что вы там втроем натворили надо еще понять, но обрезав последнюю нить Влад явно отрезал не связь, а что-то посерьезнее.       Олег кивает, как болванчик, миллион вопросов лезут в голову даже в таком притупленном состоянии, но он не успевает и рта открыть, как дверь за Сашиной спиной резко открывается, и врач спрашивает, что за митинг тут происходит и почему их всех вообще пустили в реанимационное отделение. Ответить никто не успевает, тем более задать какой-то свой вопрос, потому что Олег молниеносно оказывается рядом с белым халатом и выпаливает:  — Как он?  — Живой, — коротко резюмирует врач, начиная рассказ о состоянии, причинах, следствиях и рекомендациях. Олег, если честно, не успевает за таким количеством новой информации.        Выхватывает несколько фраз, сам больше пугается, слыша это: «состояние, будто его сердцу не тридцать, а все восемьдесят лет, я не назвал бы это предынфарктным состоянием, симптомы схожи, но это больше похоже на износ».        Какой еще, блядь, износ Олег не поснимает, Влад же не машина, а вполне себе хрупкий человек.       Олег не спрашивает что делать, какие лекарства пить и по сколько часов спать – сейчас его мало волнуют такие вопросы, хотя, хватает и Ангелины с Викой, которые берут все это под свой контроль. Влад взрослый человек, да и заботиться о нем есть кому – хоть в очередь вставай.        Олегу не хочется ничего знать. Хочется быть ближе, хочется попытаться помочь, потому что судя по словам брата – которые Олег и понял-то не полностью из-за тумана в башке – он может облегчить боль Влада хоть на чуть-чуть, а большего сейчас и не надо.        Олег безумно тактильный с близкими, а Влада у него не было почти год.  Целый безумный и выматывающий год, в котором он заталкивал в самый дальний ящик своих желаний банальную возможность просто прикоснуться. И от понимания, что сейчас – сегодня – можно себе это позволить – сводит где-то за ребрами. 

***

— Я знаю, что ты здесь, — голос Влада звучит очень хрипло, но учитывая сколько трубок болтается вокруг него – вообще удивительно, что он может говорить.        Олег уже несколько минут топчется на пороге, так и не решаясь войти, хотя Ангелина покинула палату достаточно давно. Им не разрешили идти вместе, только по очереди, и Олег снова не был первым, потому что десять минут – это очень мало, а кто-нибудь точно бы ворвался испортив все.       Олег застывает, пытаясь понять не показалось ли, но все равно фыркает достаточно громко и наигранно, пытаясь отогнать от себя ту панику, которая схватила его в коридоре после слов врача. Такие диагнозы – пусть Владов и не был настоящим – вызывали только скользкое удушье где-то в глотке. А Шепс и так дышал с трудом.       Олегу хотелось закрыться в комнате, как маленькому мальчику и спрятаться там от всего мира под одеялом. Один нюанс – под это одеяло хотелось засунуть еще и Череватого, чтобы, сука, никогда больше никуда не сбежал.  — Почувствовал что ли? — Олег тихо прокашливается, чтобы сильно не напрягать лишними звуками тишину вокруг, и все таки делает пару шагов внутрь помещения. Ощущение больничных стен и этой поглощающей энергетики, отдающей скорбью, давит похлеще самых неприятных кладбищ. Олегу все еще хочется сказать, что у него нет триггера на такие места, но он провел слишком много времени в другой больничной палате, чтобы не среагировать сейчас.  — Ну я же экстрасенс, — Влад пытается улыбнуться, но эта улыбка, которая обычно способна ослепить и исцелить даже мертвого – больше походит на оскал или гримасу. Внутри медиума что-то окончательно ломается от вида такого Череватого, и следующая мысль, пролетающая в голове получается совсем ебанутой: даже такой Влад – болезненно-белый, с глубокими синяками под глазами и дышащий через раз – кажется ему самым красивым человеком на планете. Это похоже на какое-то помешательство, и если бы Олег верил в порчи, то подумал бы, что дело в привороте.        «Это он и есть, Олежа» — звучит маминым голосом в голове.        Это и есть приворот, только Вселенский.        В голове эта фраза звучит так смешно, что Олег тихо хмыкает, и даже вымученная улыбка Влада сползает, заставляя сердце Олега сделать очередной кульбит. Раньше он и правда думал, что его организм не способен на все эти клишированные выкрутасы с замираниями, стуками и приятным скрежетом за ребрами.        Раньше вообще все было по-другому, и как только эта мысль докатывается до нужного отдела мозга, Олег быстро моргает, стараясь не показывать, что только что словил микроинсульт от собственных размышлений. — Долбаеб ты, — говорит он, и преодолевает остатки расстояния между ними в пару шагов.        Влад снова коротко улыбается.        Олегу хочется, чтобы эта улыбка никогда больше не исчезала.        А еще хочется залезть на кровать с ногами, обвиться вокруг Влада как змея и в отсутствие «волшебной» связи согреть хотя бы так. Собственным теплом, даже если для этого потребуется отдать все последние остатки этого самого тепла, схороненные на черный день.  — Это тоже факт.  — Ты невыносимый, — вздыхает Олег и все таки плюхается прямо на кровать, выбирая между ней и стулом.       Мгновение борется с желанием подвинуть Влада и лечь рядом с ним, но здравый смысл побеждает хотя бы в этот раз. Судя по тому, как Череватый тут же пытается ерзать, но резко останавливается, морщась от… боли, каждое движение дается ему не легко. Но даже не смотря на это, Олегу кажется, что Владу тоже хочется, чтобы он был как можно ближе. Как раньше. Кожа к коже.        Олег прикрывает глаза, стараясь не выдать хотя бы эти свои эмоции.  — Да не, — снова хрипит чернокнижник, слегка облизывая губы. Олег не может не смотреть на то, как кончик языка Влада проваливается в маленькие трещинки на нижней губе, а потом прячется за ровным рядом зубов, — До сюда ж как-то дотащили, значит выносимый.        Олег не сразу понимает о чем говорит Влад, и коротко хмурится, а потом видит, как у Череватого закатываются глаза и по палате разносится легкий, но такой искренний смешок.        Влад и правда хрипло смеется – совсем тихо, потом закашливаясь, но Олегу достаточно и этого. Чтобы вылететь куда-то далеко-далеко за пределы собственного внутреннего контроля, и не растечься долбанной лужицей прямо здесь, приходится прикусить себя за внутреннюю сторону щеки.       Получается совсем не больно, но Влад в эту же секунду морщится, и Олег понимает какой он долбаеб. Хочется извиниться, но этот разговор они приберегут на другой, более… ровный день.       А еще Олег понимает, что пиздец как скучал.       Он очень сильно.       Так, сука, сильно скучал. — Идиот.  — Шепс, — собственная фамилия звучит этим хриплым голосом необычно странно, и Олег рефлекторно закусывает губу, упираясь взглядом куда-то в стену, — Ты только пришел, а уже успел два раза обозвать меня. Бьешь семейные рекорды, — Влад пытается в шутки и это радует ровно пол секунды, пока Олег не чувствует, как Череватый рвано тянет воздух, задерживает дыхание, затем выдыхая так тяжело, будто у него на груди лежит булыжник размером с планету.        Олегу уже с какой-то маниакальной паникой хочется отдать все свое тепло и силы. Все, что у него осталось, и все, что вообще когда-либо могло быть – только бы Владу стало легче.        Раньше он мог помогать с этим, раньше у них получалось чинить друг друга немножко лучше.  — Сашу мне все равно не перегнать, — зачем-то выдает Олег спустя слишком затянувшуюся паузу, и осторожно дотрагивается подушечками пальцев до руки Влада.        Череватый даже не вздрагивает, только голову чуть разворачивает, очевидно, снова причиняя себе дикий дискомфорт, но если бы Олег так хорошо не знал его, то и не понял бы. Выражение лица остается… обычным, будто Влад уже смирился со своей участью, и находится на последней ебаной стадии – принятия. Олега слишком пугает это спокойствие, но лезть в бутылку по этому поводу он сейчас не хочет. Ругань ни к чему не приведет.        «Спокойствие, покой и отдых» — вот, что говорит врач, перед тем, как впустить Олега в палату (последним, между прочим), но от этих слов легче не становится, потому что именно эти три слова Владислав Череватый уже очень давно отрицает в своей жизни.  — Не скажи, — Влад разворачивает руку ладошкой вверх, делая вид, что пытается размять пальцы – сжимает и разжимает их – а потом просто останавливается, поджимая губы, и оставляя ладонь раскрытой. — Он меня назвал «Владик».  — Нихуя себе, — Олег принимает эти безмолвные правила игры, ерзая на кровати так, чтобы не совсем свернуть конечности, и перехватывает руку Влада, запуская пальцы между его, тут же окутывая ледяную руку живительным теплом. — Гонишь.  — Не-а, — хрипит чернокнижник, в ответ слабо сжимая Олегову руку в своей, еще больше переплетая их пальцы. — Так и сказал: «Владик, тебе пиздец». Два раза между прочим.  — Не верю.        Олег чувствует, как вверх по запястью ползут приятные мурашки, и забивая вообще на все их прошлые обиды и разборки – просто отпускает ситуацию, большим пальцем начиная выводить круги по чужой коже.  И вот теперь Влад вздрагивает совершенно точно. Олег чувствует это всем телом, а потом настолько путается в ощущениях, что опять перестает понимать где его мурашки, а где Владовы.        Это так приятно, и так до-дурости «как раньше», что тихий стон вырывается из груди сам по себе. Они оба замечают эти изменения, оба чувствуют, как что-то родное и такое потерянное за этот год снова начинает распускаться где-то в районе солнечного сплетения, коротко царапая до щекотки, что аж замолкают.       Олег улыбается.        Просто не может не улыбаться на самом деле.        Он знает, что как только выйдет из этой палаты – мир снова обрушится на него нескончаемой лавиной из пиздеца и ночных кошмаров, но сейчас… в эту сраную секунду, выводя какие-то неведомые узоры на холодной коже Влада Череватого, он чувствует себя живым. Спустя столько долгих месяцев ебаной пустоты внутри, он чувствует тепло, надеясь, что это не разгорается былое пепелище, а рождается что-то новое, живое, более… сложное, чем до этого, но такое долгожданное.        Внутри так тихо, что хочется орать от восторга. Олег почему-то уверен, что Влад чувствует это тоже. Что ему тоже… спокойно.  — В следующий раз запишу на диктофон.  — Что? — Олег залипает на монотонном движении собственного пальца и выпадает из реальности. Приходится пару раз моргнуть, чтобы наваждение ушло, а эйфория от давно забытой близости чуть отпустила.  — Сашу.  — Ладно, — зачем-то выдает Олег по-правде так и не понимая смысла этого дурацкого диалога до конца.        И они замолкают снова.       Олег знает, что по-хорошему им бы обсудить весь этот пиздец, который складывается вокруг сейчас, но это точно не закончится ничем хорошим. Как бы сильно не размазывало от приятных ощущений – вся та злость, которая накапливалась, переполняя Олега столько времени все равно возьмет верх. Олег это знает, потому что наконец-то ясно чувствует внутри себя какие-то очень знакомые эмоции, которые не просто всплывают в памяти дурацкими калейдоскопами из воспоминаний, а возвращают Олега в себя. Как бы абсурдно это не звучало.        Врач просил не накалять обстановку, потому что любой эмоциональный всплеск может спровоцировать уже настоящий инфаркт. Любой скандал или лишняя нервотрепка может привести к самому хуевому исходу из всех возможных, а Олег, ой, как сильно не хочет, чтобы эта сраная Вселенная восстановила свой долбанный баланс.        Олег совершенно точно знает, что как бы сильно Влад не сделал ему больно – в итоге вся эта бесконечная боль внутри него умножилась на два и отмудохала геометрической прогрессией посильнее, чем мог бы сам Олег в свои лучшие времена.        Сейчас так четко ощущая внутри весь этот ком из эмоций, и их общее тепло в руке, Олег совершенно точно решает, что будет бороться за своего Череватого и его несчастное сердце, потому что любое бездействие – это тоже убийство, которые разве что квалифицируется по-другому.       Олег сделает все, чтобы его спасти.       Пусть, даже если Влад сам этого никогда и не хотел.