the long way back

      Ванда сидит на песке там, где вселенная ее выплюнула. Вокруг нее — ни души, как будто все разом взяли и вымерли. В голове пусто, едва ли крутятся шестеренки.       Песок здесь крупный, серо-белый, вперемешку с мелкими камнями и острыми ракушками. Он холодный и влажный, липнет к ладоням. Волны бьются о берег зло и глухо, зовут её, все зовут и зовут.        Ванда делает вздох, рваный, болезненный, острый. Воздух царапает горло, словно она давно не дышала и теперь лёгкие, сжимаясь, сопротивляются, не желая его впускать. Грудь сводит судорогой, под рёбрами тянет и ноет. Сердце бьётся неровно — сбивается, спотыкается. Ванда хватается за него руками, как будто пытается успокоить и только тогда замечает: кожа у нее теперь бледная, будто выгоревшая, почти прозрачная. А там, где раньше расцветали пионы, теперь — едва заметные тени.        Ванда разглядывает свои руки. Вспоминает, как на них появились метки. Как они жгли её кожу, как сводили с ума, и как тогда, больше всего на свете, она хотела, чтобы они исчезли. А теперь, когда это почти произошло, — ей больно и плохо. Потому что если Стивен рядом, метки откликаются и становятся ярче, а сейчас — гаснут.        И если Стивена рядом нет — то где он?       Ванда оглядывается. Каменистый берег тянется узкой полосой, прижатой к скалам. Слева — вода, тёмная и холодная, в которой хочется утонуть, справа — известняковые утёсы, поросшие редкими кустами. Вдалеке виднеются крыши домов.        Может он там? — Ванда цепляется за эту мысль, как за якорь. Встает неуверенно, медленно, осторожно, делает один шаг вперед, другой. Она идёт вдоль берега, спотыкаясь, оставляя за собой кривую цепочку следов, которые почти сразу смывает вода. Небо серое, низкое, со свинцовыми, тяжелыми тучами тянет её к земле.        Берег заканчивается внезапно — камни сходят на нет, и песок сменяется узкой, утоптанной каменной кладкой. Она выводит Ванду к дороге. Асфальт под ногами тёплый, потрескавшийся, с выбитыми краями, будто по нему давно и много ездили.        У обочины, чуть в стороне от дороги, стоит заправка. Небольшая, приземистая, с выцветшим навесом и парой колонок. Когда-то она была сдохнуть готова на такой же заправке в Каюкосе от безответной любви. История зацикливается и повторяется — от этого на душе становится еще гаже.        Над въездом висит табло с ценами: цифры мигают, щёлкают, перескакивают с одного значения на другое. Ванда смотрит на них рассеянно, время сменяется датой. В её личной программе случается сбой: почему двадцать третий, если был восемнадцатый?        В голове снова каша, мысли мешаются, крутятся, одна лучше другой — она пытается ухватить за хвост хоть одну, но они ускользают.        Где она была столько времени? — бьет по голове обухом. У Ванды ответа нет, ей хочется проблеваться в ближайшую урну. Чем сильнее она старается вспомнить, тем больше в голове образуется чёрных дыр.        За пять минут она проходит пять стадий принятия — между ней и Стивеном пропасть длиной в пять световых лет, и если пионы пропали, это значит..       Желудок хватает болезненным спазмом. Ванда резко сгибается, едва успевая упереться ладонями в колени. Перед глазами белая пелена в перемешку с разноцветными пятнами. Её выворачивает наизнанку до желчи, мучительно, долго и горько. Горло жжет комом невысказанного, выстраданного прошлого, которое у нее отобрали за эти пять лет.        Когда спазм, наконец, отпускает, Ванда падает на асфальт. Во рту остается горечь, густая и вязкая, в груди разрастается пустота размером с Вселенную, которая так жестоко с ней обошлась.        Ванда медленно поднимает голову и смотрит вперёд — перед ней длинной темной линией тянется долгая дорога домой.