Стослёз

Пепел от документа давно развеялся, а напряжение в монастыре достигло точки кипения. Возвращение Джисона прошло на удивление гладко. Карпов, бледный от сдержанной ярости, сделал вид, что ничего не произошло. Но в его взгляде, скользившем по Джисону и всему взводу, читалось холодное обещание: это не конец. — Он нас сожрёт, — прошептал Хёнджин, когда они возвращались в землянку. — Не сразу. Будет ждать удобного момента. Но сожрёт. — Тогда не дадим ему момента, — отрезал Чанбин, хлопнув дверью так, что с бревенчатого косяка посыпалась труха. — Будем работать чисто. Ни одного повода. Ни одной ошибки. — А если он сам ошибку подстроит? — спросил Чонин, его обычно светлое лицо помрачнело. — Такие, как он, умеют. — Тогда будем думать, — сказал Сынмин, поправляя очки. — Как-нибудь. Может, на высшее начальство пожаловаться? Генерал Чан не даст нас в обиду. Хёнджин хмыкнул, растирая занемевшее плечо: — Пожаловаться. «Товарищ командующий, Карпов — сволочь, уберите его, пожалуйста». Думаешь, они там, наверху, с нашими дрязгами разбираться будут? У них война на кону. — Заткнись, Хёнджин, — тихо, но весомо произнёс Чанбин. Он стоял у стола, сжимая в руке пустую кружку, его лицо в тусклом свете керосиновой лампы казалось высеченным из камня. — Хватит накручивать. Что будет, то будет. А сейчас — спать. Завтра снова на дежурство в пятый сектор. Отдохнуть надо. Хёнджин открыл было рот, чтобы возразить, но, встретив взгляд Чанбина — тяжёлый, не терпящий пререканий, — только махнул рукой и полез на свои нары. — Ладно, — буркнул он, устраиваясь поудобнее. — Спокойной ночи, паникёры. — Сам такой, — донеслось с верхней койки от Сынмина, который уже успел натянуть одеяло на голову. Игра в кошки-мышки продолжалась, но теперь правила изменились. Минхо, совершивший открытый, рискованный ход, оказался в ещё более уязвимом положении, но и в более сильной — он продемонстрировал, что готов идти до конца. Это охладило пыл многих, но не всех. Через два дня пришёл приказ, который заставил похолодеть даже Чанбина. Их, «как проявивших выдающиеся навыки выживания и разведки», не отправляли обратно в окопы. Их переводили в подчинение напрямую штабу фронта для выполнения «специальных заданий». Формально — повышение. По факту — их вырывали из-под крыла Минхо. Их увозили в тыл, в городок у большой железнодорожной станции, где размещался один из фронтовых центров снабжения и управления. Прощание было молчаливым. Стальной приехал проводить их на грузовики. Он обменялся с Чанбином коротким, твёрдым рукопожатием, кивнул остальным. Его взгляд задержался на Джисоне на секунду дольше. Ни слова. Только едва заметный кивок — не сверху вниз, а на одном уровне. Береги себя. Потом он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Его прямая спина в складках шинели казалась последним бастионом, который они оставляли позади. Новое место было другим миром. Не фронтовая грязь и смерть, а тыловая суета, полная своих опасностей. Их разместили в казарме на окраине городка, представили некому полковнику Громову — начальнику отдела «спецопераций». Громов, толстый, лысый, с умными, как у крысы, глазками, сразу дал понять, что к чему. — Вы у меня теперь инструмент, ребята. Острый, закалённый инструмент. Буду применять там, где обычные части не справляются. Разведка, диверсии, ликвидация «проблемных» целей в ближнем тылу противника. — Он обвёл их взглядом, оценивая. — Вы свободны от многих правил. Но помните: я — ваше единственное правило. Понятно? Они поняли. Их превращали в отряд ликвидаторов. Не солдат, а убийц с санкции сверху. Это было почётно и смертельно опасно — как с точки зрения заданий, так и с точки зрения морали. Первые задания были относительно простыми: разведка маршрутов, захват «языка» из тыловых частей противника, проверка на диверсионную деятельность в прифронтовых сёлах. Они работали чётко, профессионально, но без души. Хёнджин, с ещё не до конца зажившей рукой, выполнял роль наблюдателя и стратега. Сынмин стал мастером по взлому и электронике. Чонин оказался гением импровизации и добытчиком информации. Чанбин, как всегда, был их мозгом и волей. А Джисон... Джисон стал их лезвием. Тихим, быстрым, безжалостным, когда того требовала задача. Он научился гасить в себе всё лишнее, превращаясь в инструмент, каким его и хотел видеть Громов. Только по ночам, глядя на тусклое небо, засвеченное огнями станции, он вспоминал пустоту за пределами поста и лицо, которое теперь видел только в кратких, редких служебных сводках — генерал-майор Ли Минхо успешно отразил атаку на таком-то участке, провёл операцию... Они не виделись месяц. Казалось, связь оборвалась окончательно. Но однажды вечером, когда взвод возвращался после ликвидации группы мародёров, грабивших обозы, их ждал сюрприз. У ворот казармы стоял знакомый «виллис». Из него вышел не Стальной, а Бан Чан. Он выглядел постаревшим лет на десять. Его сапоги скрипели на морозе. — В машину, — бросил он Чанбину и Джисону, не здороваясь. — Быстро. Только вы двое. Они поехали не на штаб, а на заброшенный железнодорожный тупик, заваленный ржавыми вагонами. Там, в теплушке с зашторенными окнами, ждал Минхо. Он сидел на ящике, перед ним на другом ящике горела коптилка. Он был в простой солдатской телогрейке, без знаков различия, и выглядел... измотанным до предела. Не физически — душевно. В его глазах стояла та же пустота, что бывает у людей, переживших слишком многое. — Садитесь, — сказал он тихо. — У нас мало времени. Они сели на ящики напротив. Джисон молчал, Чанбин прищурился, но вопросы задавать не стал — сам всё поймёт. Минхо помолчал секунду, собираясь с мыслями, и заговорил глухо, без лишних эмоций. — Громов — не просто военный. Он человек могущественной тыловой группировки. Они наживаются на войне: перехватывают поставки, гонят контрабанду, списывают грузы как «потерянные». Я им поперёк горла уже полгода — перекрыл два канала, добился проверки складов. Вы же знаете, как я отношусь к снабжению. Чанбин кивнул. Джисон не двигался. — Напрямую тронуть не могут. Поэтому используют то, что у меня есть. Людей, которых я не брошу. — То есть нас? — спросил Чанбин. Минхо не ответил. Посмотрел на него — и этого было достаточно. — Ваш взвод — не просто инструмент в руках Громова, — сказал Минхо, глядя на пламя коптилки. — Вы — приманка. И орудие одновременно. Скоро он даст вам задание. Очень грязное. Такое, после которого вас можно будет в любой момент принести в жертву, объявив бандитами или перебежчиками. И одновременно — это задание будет направлено против моих людей, против тех, кто обеспечивает честное снабжение моего батальона. Громов хочет двумя выстрелами убить одного меня, а другого — выстрелом в спину. — Какое задание? — спросил Чанбин, его лицо было каменным. — Ликвидация. Глава одной из моих тыловых комендатур, майор Ким. Честный и принципиальный человек. Он перекрыл несколько каналов «утечки» грузов. Громов объявит его «предателем», якобы торгующим с врагом. Вам прикажут его устранить. И предоставят «доказательства». Если вы откажетесь — вас объявят его сообщниками и расстреляют. Если выполните — убьёте невинного и дадите Громову козырь против меня, как против командира, в чьих частях плодятся предатели. Ловушка была идеальной. Безвыходной. — Что делать? — выдохнул Джисон. Стальной поднял на него глаза. В них горел тот самый холодный, расчётливый огонь, который Джисон видел в самые страшные моменты на фронте. — Сыграть в их игру. Но по нашим правилам. Вы должны принять задание. Вы должны выехать на место. Но ликвидировать вы будете не майора Кима. Вы ликвидируете человека Громова, который будет вас контролировать и который привезёт вам фальшивые доказательства. А майору Ким вы передадите кое-что от меня. И поможете ему... исчезнуть. Инсценировать его смерть так, чтобы в неё поверил Громов. Это был план на грани фола. Требующий безупречного исполнения и невероятной дерзости. Предать своих новых начальников. Спасти человека, обрекая себя на вечную охоту со стороны могущественного врага. — А после? — спросил Чанбин. — Громов не поверит просто так. Он начнёт копать. — После, — тихо сказал Минхо, — вам придётся исчезнуть самим. На время. Я приготовил место. Дальнюю, заброшенную заставу в горах, на нейтральной полосе. Там есть припасы, связь только со мной. Вы переждёте там, пока я не разберусь с Громовым. Это займёт время. Возможно, месяцы. Молчание повисло в теплушке. Месяцы в изоляции, в подвешенном состоянии, будучи мишенью для всех. — А если вы не разберётесь? — спросил Джисон. Генерал посмотрел на него, и в его взгляде не было ни надежды, ни страха. Была лишь усталая решимость. — Тогда это место станет вашей новой войной. Без конца и без надежды. Но это шанс. Альтернатива — расстрельная яма или позорная смерть в качестве пешек в чужой игре. Выбора, по сути, не было. Они кивнули. Чанбин — как командир, взвесивший риски. Джисон — как человек, который уже сделал свой выбор давно, у того монастырского сада. Минхо передал Чанбину портсигар.  — Внутри — координаты, пароли, письмо майору Киму. Запомните и уничтожьте. — Он встал. Встреча подошла к концу. — Задание поступит через три дня. Будьте готовы. Он уже собирался уходить, когда Джисон, движимый внезапным порывом, сказал: — А вы? Вы остаётесь здесь, один, с Громовым. Минхо остановился у выхода, не оборачиваясь. — У меня своя партия, — произнёс он. — И теперь, когда я знаю, что вы — не на его стороне, мне будет легче её вести. — Он обернулся, и в его гладах мелькнуло что-то, похожее на горькую иронию. — Не смотрите на звёзды слишком часто. Они отвлекают. А нам сейчас нельзя отвлекаться. И он вышел в холодную ночь, оставив их с портсигаром в руках и с чувством, что земля уходит из-под ног, но под ногами возникает новая, шаткая, но их собственная почва. Они снова стали пешками, но теперь на другой доске, и их король собирался вести их в атаку. Исчезнуть. Стать призраками. Чтобы однажды, возможно, снова выйти на свет — или навсегда остаться в тени. Глава только начиналась, и её финал был скрыт в тумане войны и тыловых интриг.

***

Вернувшись в казарму, они не спали. Они изучали карты, вникали в план, продумывали каждую деталь. Предстояло не просто выполнить задание. Предстояло сыграть спектакль, где одна ошибка стоила бы жизни не только им, но и незнакомому майору, и, косвенно, самому Минхо. На третьи сутки, как и предсказывал Минхо, к ним явился Громов. С ним был незнакомый капитан с бесстрастным лицом — тот самый «контролёр». — Задание особой важности, — объявил Громов, разложив на столе фотографии и карту. — В селе Ханнам, что в двадцати километрах за линией фронта, обосновался предатель. Майор Ким, начальник нашей же комендатуры. Установил связи с врагом, продаёт информацию, пропускает через пост контрабанду. Доказательства — вот. — Он швырнул на стол пачку документов. — Ваша задача — проникнуть туда, ликвидировать цель, изъять его журналы и шифры. Капитан Волков будет вас сопровождать и курировать. Всё ясно? Они молча кивнули, делая вид, что изучают бумаги. «Доказательства» были липкими от фальшивки, как и ожидалось. Капитан Волков смотрел на них холодными, недобрыми глазами — глазами палача, которому поручили присмотреть за временными союзниками. Через шесть часов, уже в сумерках, они двинулись в путь. Джип с затемнёнными фарами, они в полном составе плюс Волков. Напряжение было таким густым, что его можно было резать ножом. Волков сидел рядом с водителем, его автомат лежал на коленях, ствол слегка развёрнут в сторону салона. Он не доверял им. И правильно делал. Джисон ловил себя на том, что рассматривает затылок Волкова, рассчитывая угол и силу удара. Но рано. Сначала нужно было добраться до места, найти майора Кима, разобраться с Волковым, инсценировать всё... План был головокружительной авантюрой. Село Ханнам оказалось не селом, а грустным собранием нескольких полуразрушенных хат у разбитой дороги. Комендатура помещалась в единственном каменном здании — бывшей школе. Было тихо, подозрительно тихо. Ни часовых, ни движения. — Похоже, крыса почуяла опасность, — пробормотал Волков, выходя из джипа. — Действуем быстро. Чанбин, ты с двумя заходишь с тыла. Остальные — со мной, через главный вход. При сопротивлении — стрелять на поражение. Они разделились. Джисон шёл за Волковым, его пальцы леденели на холодном металле ППШ. Они вошли в здание. Внутри пахло пылью, махоркой и страхом. В небольшой комнате с картой на столе сидел человек в форме майора. Он поднял на них глаза — глаза умные, усталые и... совершенно спокойные. Он ждал. Волков шагнул вперёд, его лицо искривила злобная усмешка. — Майор Ким. Вы арестованы за государственную измену. — Он поднял автомат. И в этот момент Джисон понял, что всё идёт не по плану. План был простым: Волков отдаёт приказ, они выполняют, Ким остаётся жив, все расходятся. Но сейчас, глядя в глаза капитана, Джисон увидел там не служебное рвение. Что-то другое. Тёмное. Голодное. Волков смотрел на Кима не как на «языка», которого нужно допросить. Он смотрел на него как на добычу. Как на вещь, которую можно уничтожить. — Товарищ капитан, — осторожно начал Джисон, делая шаг вперёд. — Может, выведем его сначала? В подвале душно. — Стоять, сержант, — отрезал Волков, даже не повернув головы. Его пальцы сжимали автомат крепче, чем требовалось. — Я сам решу. Джисон бросил быстрый взгляд на Чанбина. Тот стоял в трёх шагах, за спиной у Волкова, его лицо в полумраке подвала было непроницаемым. Но глаза говорили: чувствую. Что-то не так. — Товарищ капитан, — подал голос Чанбин, и его голос звучал ровно, спокойно, как всегда. — По инструкции положено… — Я знаю инструкцию, полковник, — Волков усмехнулся. Криво. Недобро. — Лучше тебя знаю. По плану Волков должен был отдать приказ им, а сам наблюдать. Наблюдать, как профессионалы делают свою работу. Но в его глазах читалось желание сделать всё самому. Лично. Чтобы не оставить свидетелей. Он собирался убить Кима сразу. А потом, вероятно, и их. Заявит, что они погибли в перестрелке с пленным. Или что пытались его отпустить. Что угодно. Волкову поверят. Он — капитан госбезопасности. А они — никто. Вот оно, — пронеслось в голове у Джисона. Вот как он решил нас убрать. Не трибунал, не подстава. Просто пуля. И грязная бумажка. Он почувствовал, как Чанбин едва заметно изменил позу. Расслабил плечи. Перенёс вес тела на левую ногу. Это был сигнал — старый, отработанный за месяцы совместной службы. Приготовься. Действуем. Волков поднял автомат. Не резко, не торопясь. С какой-то страшной, неумолимой плавностью. Как человек, который уже всё решил и просто доживает последние секунды чужой жизни. Чужой — и их тоже. — Простите, ребята, — тихо сказал он, и в его голосе не было сожаления. Только спокойствие палача. — Приказ есть приказ. Время сжалось до мгновения. Джисон увидел, как палец Волкова двигается к спуску. Он не думал. Думать было некогда. Мысли — роскошь для тех, у кого есть лишние секунды. А у Джисона их не было. Его тело среагировало само. Он не выстрелил — выстрел выдал бы его раньше времени, привлёк бы лишних свидетелей, поставил бы под удар Чанбина. Нужно было тихо. Нужно было быстро. Нужно было так, чтобы никто снаружи не услышал. Он сделал короткий, резкий шаг вперёд — тот самый шаг, который отрабатывал сотни раз с Чанбином. Шаг внутрь периметра обороны противника, туда, где оружие становится бесполезным, потому что дистанция уже не для стрельбы, а для рукопашной. И нанёс прикладом ППШ по руке Волкова, держащей автомат. Удар пришёлся точно в лучевую кость, чуть выше запястья. Джисон чувствовал, как вибрация прошла через приклад в плечо, как металл глухо стукнул по кости. Кость хрустнула с отвратительным звуком — влажным, чавкающим, похожим на треск льда под сапогом. Волков взревел от боли и ярости — не крик, а звериный, низкий рык, полный удивления и бешенства одновременно. Автомат выпал из разжавшихся пальцев, грохнув о бетонный пол. Капитан развернулся, здоровой рукой хватаясь за пистолет в кобуре, его лицо исказилось гримасой ненависти. Чанбин не двинулся с места. Не нужно было. Он знал — Джисон справится. Джисон был уже внутри периметра обороны Волкова. Слишком близко, чтобы тот успел выхватить оружие. Слишком быстро, чтобы перехватить инициативу. Он вогнал колено в пах капитана — резко, со всей силы, не оставляя места для жалости. Волков выдохнул с каким-то булькающим звуком, сгибаясь пополам, его глаза округлились от шока и боли. Пистолет так и остался в кобуре. Не давая опомниться, Джисон вырвал пистолет из кобуры — рывком, с треском оторванной пуговицы — и, не целясь, ударил рукоятью по виску. Удар пришёлся точно в висок, в то самое место, куда учил бить Чанбин: «Здесь кость тонкая. Достаточно одного хорошего удара, чтобы человек отключился. Или умер. Смотри, чтобы не переборщить». Джисон не переборщил. Рукоять глухо стукнула о череп. Волков закатил глаза, его колени подогнулись, и он осел на пол без сознания, как мешок с мокрой грязью. В комнате воцарилась тишина. Майор Ким сидел неподвижно, наблюдая за происходящим с научным интересом. — Вы вовремя, — тихо сказал он. — Ещё минута, и он бы начал стрелять. А его люди ждут снаружи. — Какие люди? — обернулся Чанбин, вбегая в комнату с другой стороны. — Два его подручных. Спрятаны в сарае напротив. Они должны были убрать вас после того, как я буду «ликвидирован». План Громова был ещё грязнее, чем они думали. Он вообще не собирался оставлять их в живых. — Работаем по новому плану, — сквозь зуба сказал Чанбин. — Хёнджин, Сынмин — на сарай. Бесшумно. Джисон, Чонин — помогите майору собрать вещи. Всё, что нужно для «смерти». Началась лихорадочная деятельность. Из сарая донёсся короткий, приглушённый звук борьбы, потом тишина. Хёнджин и Сынмин вернулись, кивнув — чисто. Майор Ким, оказавшийся человеком действия, быстро собрал папку с настоящими документами по хищениям, несколько личных вещей. Они одели в его форму одного из убитых подручных Волкова, схожего сложения, положили рядом пистолет Волкова. Сцену подготовили как перестрелку: «майор» застрелил «предателя Волкова», но был убит его сообщниками, которые, в свою очередь, были ликвидированы «героическим взводом Чанбина». Записки Минхо майор зашил в подкладку, его самого, переодетого в гражданское и с фальшивыми бумагами, приготовились вывезти как «раненого крестьянина», которого они эвакуируют. Осталось самое сложное — донести до Громова версию о гибели майора Кима, не вызвав подозрений. И уйти самим так, чтобы не попасть под очередную пулю. Они загрузились в джип. Волков, связанный и с кляпом во рту, лежал в багажнике — живое доказательство, которое пока нельзя было просто бросить. Майор Ким сидел в салоне, притворяясь шокированным стариком. Джип тронулся в обратный путь, в кромешной тьме, без фар. Каждый километр давался с трудом. Нервы были на пределе. В любой момент их могли остановить свои же патрули или наткнуться на засаду Громова. И именно тогда, на разбитой дороге в низине, их осветили мощные фары. Не одна, а несколько пар. Грубый голос через рупор приказал остановиться. Это была не обычная проверка. Это была засада. Кто-то вышел из тени и подошёл к их машине. Человек в форме полковника, но не Громова. Его лицо было скрыто тенью от фуражки, но голос Джисон узнал бы из тысячи. Это был тот самый полковник из особого отдела, Карпов. Он улыбался тонкой, змеиной улыбкой. — Ну что, герои, — произнёс он, заглядывая в салон. — Задание выполнили? И куда это вы с таким интересным грузом? Мир сузился до ослепительного света фар и леденящей усмешки Карпова. В салоне джипа повисла гробовая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием майора Кима и скрипом ремней. — Полковник Карпов, — ровным, ничего не выражающим голосом произнёс Чанбин, выходя из машины и отдавая честь. — Задание выполнено. Цель ликвидирована. Капитан Волков… получил ранение при задержании пособников цели. Мы везём его и одного раненого гражданского для допроса. Карпов медленно обошёл джип, заглядывая внутрь. Его взгляд скользнул по бледному лицу «деда», по застывшим фигурам Джисона и Сынмина, по связанным ногам, торчащим из-под брезента в багажнике. — Ранение? — Он усмехнулся. — Интересное ранение. Больше похоже на… перелом черепа. И как же так получилось, что офицер контрразведки пострадал, а вы, простите, простые исполнители, целы и невредимы? Он остановился прямо перед Джисоном, сидевшим у окна. — А ты, сержант, вообще кажется, из железа сделан. Ни царапины. Удивительная живучесть. Прямо как у твоего покровителя. Сердце Джисона заколотилось чаще. Карпов знал. Или догадывался. Он здесь не случайно. Громов, очевидно, не доверяя Волкову на сто процентов, подстраховался, подключив Карпова как независимого «арбитра». Или же Карпов, всё ещё жаждавший реванша после истории с документом, вышел на их след самостоятельно. — Мы действовали по инструкциям капитана Волкова, товарищ полковник, — сказал Джисон, заставляя свой голос звучать бесстрастно. — Он возглавлял операцию. — И где же отчёт? Доказательства ликвидации? — Карпов протянул руку. Чанбин молча подал ему сумку Волкова, куда они аккуратно сложили «доказательства» — пистолет Кима, который на самом деле пистолет одного из подручных, несколько поддельных страниц из журнала, пробитую пулей фуражку майора.  Карпов бегло просмотрел, его тонкие губы скривились. — Тело? — Оставлено на месте, — ответил Чанбин. — Как приказано. Для устрашения других потенциальных предателей. Фотосъёмку провести не удалось — помешала группа противника, мы еле ушли. Карпов долго смотрел на Чанбина, пытаясь найти в его каменном лице хоть тень лжи. Потом резко развернулся к своим людям. — Обыскать машину. И «раненых». Всё до нитки. Начался кошмар. Солдаты Карпова, грубые и дотошные, вытащили из багажника бесчувственного Волкова, обыскали его, потом принялись за салон. Майор Ким беззвучно молился, его пальцы судорожно сжимали подол поношенной одежды.  Джисон чувствовал, как под его собственной гимнастёркой, у пояса, лежит самое опасное — настоящие документы майора Кима, которые тот успел передать ему перед посадкой в машину. Обыск проводили стоя, под дулами автоматов. Солдат, рывшийся в вещах Джисона, уже потянулся к его ремню… И в этот момент с дороги позади них донёсся нарастающий рёв мотора и резкий, пронзительный звук сирены. Все инстинктивно обернулись, включая Карпова. На них, не сбавляя скорости, неслась «эмка» с мигалкой на крыше и генеральскими флажками на крыльях. Она вихрем влетела в круг света, резко затормозила, подняв тучи пыли. Из неё, не дожидаясь шофёра, вышел генерал-лейтенант Бан Чан. Он опирался на палку, но его присутствие заполнило собой всё пространство. — Что здесь происходит, полковник? — Его голос, хриплый от недавней болезни или от ярости, разорвал ночную тишину. — Кто разрешил вам блокировать дорогу и задерживать моих людей, выполняющих боевое задание? Карпов, мгновенно побледнев, вытянулся. Бан Чан был на две головы выше него в табели о рангах, а его репутация «старого волка» делала его практически неуязвимым для таких, как Карпов. — Товарищ генерал-лейтенант! Я… осуществляю проверку выполнения спецзадания, санкционированного полковником Громовым. Имеются сомнения в… — Сомнения? — Бан Чан перебил его, медленно приближаясь. — У тебя, полковник, что, свои разведывательные данные? Или ты считаешь, что я не в состоянии проконтролировать действия вверенных мне подразделений? Или, может, ты считаешь задания полковника Громова важнее приказов командования фронтом? Каждое слово било точно в цель. Карпов съёжился. — Никак нет, товарищ генерал-лейтенант! Я… — Заткнись, — тихо, но так, что услышали все, сказал Бан Чан. — Эти люди только что провели сложнейшую операцию в тылу врага. Они выполнили приказ. Они доставляют раненого офицера и ценную информацию. А ты здесь со своими «сомнениями» устраиваешь цирк. — Он подошёл вплотную к Карпову. — Убирайся. Своих людей и себя. Сию же минуту. А завтра к девяти утра я жду твой подробный рапорт о причинах самовольной задержки спецгруппы. С последствиями. Понял? Карпов был уничтожен. Он беспомощно кивнул, отдал честь и, бросив на взвод последний, полный ненависти взгляд, поплелся к своим машинам. Через минуту фары отъехали, поглотив тьму, и на дороге остались только они, Бан Чан и его «эмка». Чан обернулся к ним, и его лицо мгновенно изменилось — усталость и боль вытеснили командирскую ярость. — Быстро в машины. Маршрут изменён. Следуйте за мной. — Он кивнул на свою «эмку». — И этого «деда»… ко мне. У меня для него самые безопасные задние сиденья. Через десять минут они уже мчались по тёмным просёлкам, сворачивая с основной дороги. Бан Чан вёл их сложным маршрутом, явно стараясь сбить с толку возможных преследователей. Наконец они въехали в густой лес и остановились у какой-то полуразрушенной лесной сторожки. — Выходите, — сказал Бан Чан, вылезая из машины. — Здесь безопасно. На время. Внутри сторожки было холодно и пусто, но целы стены и крыша. Чан зажёг фонарь, поставил его на пол. Его лицо в отблесках света казалось древним, изрезанным трещинами. — Время на исходе, — сказал он без предисловий. — Карпов не отстанет. Громов уже в ярости из-за срыва операции. Он понял, что вы не его слепые орудия. Минхо держит удар, но давление на него запредельное. Вас ищут уже как дезертиров и убийц офицера Волкова. Официально. Слова повисли в ледяном воздухе. Они перешли грань. Теперь они были вне закона в своей же армии. — Что делать? — спросил Чанбин, и в его голосе не было страха, лишь усталое принятие. — План «Альфа», — тихо сказал Бан Чан. — То, о чём вам говорил Минхо. Заброшенная застава в горах. «Орлиное гнездо». Координаты здесь. — Он протянул Чанбину другой, намётанный портсигар. — Там припасы на полгода. Рация, зашифрованный канал. Только для связи с Минхо. Ваша задача — исчезнуть. Стать призраками. Ждать. — А майор Ким? — спросил Джисон. — Он поедет со мной, — сказал Чан. — У меня есть способы переправить его в тыл, под новым именем. Его показания… они могут быть полезны, когда придёт время. Если придёт. Он помолчал, глядя на их измученные, но решительные лица. — Это ваш последний шанс вернуться к нормальной жизни. Если вы уедете сейчас, в горы, вы сможете переждать. Если нет… — Он не договорил. — Вам решать. Но решать нужно сейчас. Взвод переглянулся. Не было нужды в словах. Они были вместе слишком долго, прошли через слишком многое. Разделяться сейчас — значило подписать смертный приговор друг другу. — Мы идём, — сказал Чанбин за всех. Бан Чан кивнул, как будто ожидал этого. — Хорошо. Машины оставьте здесь, они будут обнаружены. Идите пешком. Первые двадцать километров — по этому ручью, против течения. Следов не останется. Потом — по оврагам. — Он встал, опираясь на палку. Его лицо вдруг дрогнуло. — Скажите ему… скажите Минхо, когда выйдете на связь… — голос генерала внезапно сорвался. — Скажите, что старик Чан… что он гордится им. И вами. Теперь идите. И не оглядывайтесь. Он развернулся и, ковыляя, вышел в ночь, чтобы увезти майора Кима в безопасное место. Они остались одни в холодной сторожке, с портсигаром в руках и с целым миром опасности за спиной. Джисон посмотрел на товарищей — на Хёнджина, сжимавшего свою винтовку здоровой рукой, на Сынмина, уже изучающего карту при свете фонаря, на Чонина, тихо перебирающего остатки сухарей, на Чанбина, чьё лицо было сосредоточено и спокойно. Они не были героями. Они были живыми мишенями, предателями в глазах системы, людьми, у которых отняли всё, кроме друг друга и приказа исчезнуть. И в этом исчезновении была странная, горькая свобода. Они сбросили форму, сбросили звания, сбросили всё, кроме своей воли к жизни. Теперь они были просто людьми. И их война только начиналась. Война за само выживание в диких горах, в ожидании сигнала от человека, который однажды, под созвездиями ночи, попросил его вернуться живым. И они вернулись. Чтобы снова уйти. В неизвестность. Бан Чан растворился в ночи, увозя с собой майора Кима — их последнюю связь с прежней жизнью. В сторожке воцарилась тяжёлая, густая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием фонаря и далёким завыванием ветра в кронах. Первым зашевелился Чонин. Он, как всегда, перешёл к практическому. — Надо осмотреть, что у нас есть. И разделить. Равно. — Он уже рылся в своих неиссякаемых запасах, выкладывая на грубый стол сухари, несколько плиток горького шоколада, кусок сала в тряпице, пару банок тушёнки. — Воды… воды нет. Ручей рядом, но пить сырую… — Вскипятим на месте, когда сделаем первый привал, — сказал Чанбин, изучая карту из портсигара. — Идти нужно сейчас. У нас часа три-четыре до рассвета, чтобы максимально отдалиться. Сынмин взял у Чонина сухари и начал молча делить их на пять равных кучок. Его движения были точными, автоматическими. Хёнджин, прислонившись к стене, смотрел на свою загипсованную руку с таким выражением, будто хотел сжечь её взглядом. — Чёртов балласт, — выругался он себе под нос. — Молчи, балласт, — буркнул Сынмин, не глядя. — Будешь тащить патроны. Левой. Если сможешь не уронить. — О, спасибо за доверие, профессор, — язвительно парировал Хёнджин, но в его глазах мелькнула благодарность. Быть бесполезным было для него хуже любой боли. Джисон тем временем проверял оружие. Он протянул Хёнджину свой ППШ. — Возьми. У меня «мосинка» легче. С твоей лапой с автоматом не управишься, а из карабина хотя бы стрелять сможешь, если что. Хёнджин взял оружие, кивнул. Никаких слов благодарности не прозвучало. Они были не нужны. Чанбин закончил изучение маршрута. — Всё. Запоминаем и сжигаем. — Он отдал карту Сынмину, который, сверив её со своей фотографической памятью, кивнул и поднёс к фитилю фонаря. Бумага вспыхнула жадным синим пламенем, осветив на мгновение их суровые лица, и превратилась в пепел. — Пошли, — сказал Чанбин просто. Они вышли в ночь. Холод ударил по лицам, заставляя вздрогнуть. Чонин, самый легкий и проворный, пошёл первым, высматривая тропу к ручью. За ним — Чанбин и Сынмин. Джисон пропустил вперёд Хёнджина, заняв место замыкающего, готовый поддержать, если тот споткнётся в темноте. Первые километры были адом. Идти против течения по обледенелому, скользкому ложу ручья, в кромешной тьме, да ещё с грузом и ранением — это проверка на прочность. Хёнджин несколько раз поскальзывался, но каждый раз успевал ухватиться здоровой рукой за ветку или за плечо Джисона. Дыхание становилось хриплым, пар стоял столбом. — Ты… как там, старик? — через плечо спросил Сынмин, замедляя шаг. — Живой пока, зануда, — отдышавшись, ответил Хёнджин. — Твои мозги ещё не замерзли? А то нам потом карту некому будет читать. — Мои мозги работают при любых температурах, в отличие от твоей координации. Но в этой перепалке не было злобы. Была забота, замаскированная под привычное тролление. Чонин, идущий впереди, вдруг остановился и поднял руку. Все замерли. — Впереди… звук. Не ручей. Чанбин бесшумно подошёл к нему. Прислушались. Лёгкий, металлический лязг. И голоса. Американские? Нет… корейские. Патруль. Свои или чужие — сейчас не имело значения. Любая встреча была смертельной. Чанбин жестами приказал отползти от ручья в густой кустарник. Они вжались в промёрзшую землю, затаив дыхание. Через несколько минут по противоположному берегу прошли трое солдат в камуфляже, не их армии. Они что-то бурчали, смеялись, один даже остановился пописать в ручей, в двадцати метрах от того места, где лежал, прижавшись к земле, Чонин. Сердце колотилось так громко, что Джисону казалось, его слышно на весь лес. Патруль прошёл. Они выждали ещё десять минут в ледяной грязи, прежде чем Чанбин дал знак двигаться дальше. — Близко к линии, — прошептал он. — Идём быстрее. И тише. Их темп стал ещё более осторожным. Хёнджин, измученный, начал отставать. Джисон, не говоря ни слова, взял у него часть боеприпасов, перекинув их через своё плечо. Хёнджин хотел было протестовать, но увидел твёрдый взгляд Джисона и стиснул зубы, кивнув. Когда начало сереть на востоке, они наконец свернули с ручья в глубокий, заросший овраг. Здесь можно было сделать короткий привал. Они сбились в кучу под нависающим глинистым обрывом, пытаясь согреться. — Воды… — хрипло попросил Хёнджин, опускаясь на камень. Чонин уже доставал котелок и бежал обратно к ручью. Сынмин, дрожа от холода, пытался развести крошечный, почти бездымный огонёк из сухого мха и щепок, чтобы хоть как-то согреть воду. Джисон и Чанбин встали на стражу по краям оврага, их глаза сканировали серый предрассветный пейзаж. — Держись, брат, — тихо сказал Чанбин, заметив, как Джисон пошатнулся от усталости. — Ты нужен им целым. — И ты, — отозвался Джисон. У них не было времени на сантименты. Но в этом кратком обмене фразами была вся их братская связь. Чонин вернулся с водой. Сынмин сумел-таки добыть тлеющие угольки. Они согрели воду, добавив в неё щепотку соли и крошку шоколада от Чонина. Это был не напиток, а акт выживания. Они пили по очереди из одной кружки, передавая её по кругу, и каждый глоток отдавался в теле теплом и силой. Привал длился не больше двадцати минут. Чанбин поднялся, отряхиваясь. — Всё. Дальше. До вечера нужно уйти как минимум на пятнадцать километров вглубь гор. Они снова двинулись в путь, теперь уже вверх по склону, продираясь через бурелом и колючий кустарник. Усталость накатывала волнами, превращая мысли в тягучую кашу. Они шли молча, экономя силы. Только изредка Чонин, идущий впереди, указывал жестом на более лёгкий проход, или Сынмин предупреждал о скользком камне. К полудню они выбрались на покрытую редким лесом седловину между двумя горными вершинами. Отсюда открывался вид на бесконечные, покрытые лесом хребты, утопающие в сизой дымке. Они были одни. Совершенно одни в этом безмолвном, холодном мире. — «Орлиное гнездо» где-то там, — сказал Чанбин, указывая на северо-восток. — Ещё день, может, два пути. Они нашли небольшой грот, защищённый от ветра, и решили дать себе несколько часов отдыха перед решающим броском. На этот раз позволили себе развести маленький, но настоящий костёр, спрятав его глубоко в расщелине скал. Пламя осветило их грязные, осунувшиеся лица, но в глазах у каждого горела одна и та же решимость — дойти. Чонин, как заправский шеф, принялся колдовать над котелком, растопив в нём сало и сухари, создавая нечто отдалённо напоминающее похлёбку. Аромат, смешанный с дымом, был самым райским запахом на свете. — Вот что значит иметь при себе гения снабжения, — с натянутой улыбкой сказал Хёнджин, протягивая свою кружку. — Молчи и ешь, снайпер, — сказал Чонин, но его ямочки на секунду проступили на щеках. Они ели молча, с жадностью, чувствуя, как тепло и калории возвращают им жизнь. После еды Чанбин распределил вахты. Первым отдыхать лёг Хёнджин — его организм, ослабленный ранением, нуждался в этом больше всего. Джисон вызвался на первую вахту. Он сидел у входа в грот, завернувшись в шинель, и смотрел на долины внизу. Где-то там шла война. Где-то там Минхо вёл свою отчаянную партию. Где-то там Феликс спасал жизни. А они здесь, в подвешенном состоянии между прошлым и будущим, были всего лишь кучкой выброшенных за борт людей, чья единственная цель сейчас — не дать этому бушующему морю их поглотить. К нему тихо подсел Сынмин. — Не спишь? — Дремал, — ответил радист. Он что-то вертел в руках — маленький, сломанный транзистор, подобранный по дороге. — Думаешь, рация на заставе будет рабочей? — Должна быть. Иначе зачем она там. — Должна, — повторил Сынмин. — Интересно, что он скажет. Стальной. Когда мы выйдем на связь. Джисон не ответил. Он сам не знал. Но он знал, что они должны дойти. Ради этого. Ради возможности снова услышать тот ровный, холодный голос, который стал для них и приговором, и спасением. За его спиной, у костра, Хёнджин ворочался во сне и что-то бормотал. Чонин, сидя рядом, поправил на нём плащ-палатку, укрывая плотнее. Простой, немой жест заботы. Они были сломлены, загнаны в угол, преданы. Но они были вместе. И пока это было так, у них оставался шанс. Шанс дожить до того момента, когда можно будет снова смотреть на звёзды, не оглядываясь. В гроте установился хрупкий, натянутый покой. Костерок потрескивал, отбрасывая пляшущие тени на стены. Джисон, вернувшись с вахты, пристроился у стены, сбрасывая с себя ледяную корку усталости. Сынмин сменил его, заняв пост у входа с карабином на коленях, его профиль в отблесках огня был резким и сосредоточенным. Чонин, уложив спать Хёнджина, не лёг сам. Он сидел, скрестив ноги, и что-то делал со своим вещмешком — чинил порвавшийся ремешок, вдевая в иголку суровую нитку. Его движения были неторопливыми, медитативными. Казалось, в этой простой бытовой работе он находил точку опоры, ускользающую от них в большом мире. — Дай-ка сюда, — тихо сказал Чанбин, сидевший напротив и наблюдавший за ним. Он протянул руку. Чонин, удивлённый, отдал ему мешок и иголку. Чанбин, его большие, грубые пальцы, привыкшие к затвору винтовки и рычагу пулемёта, неожиданно ловко подхватил работу. Он штопал аккуратно, старательно, его брови были сдвинуты в сосредоточенной гримасе. — Не знал, что ты так можешь, хён, — улыбнулся Чонин. — Жена учила, — коротко бросил Чанбин, не отрываясь от работы. — Говорила, мужик должен уметь не только разрушать, но и чинить. Особенно то, что дорого. Он не часто говорил о доме, о семье. Эти слова, произнесённые здесь, в холодном гроте, прозвучали как обет, как обещание самому себе — сохранить то, что ещё можно сохранить. Чонин молча наблюдал, его взгляд стал тёплым. Хёнджин зашевелился, застонал сквозь сон. Его лицо, обычно оживлённое, даже в боли, сейчас было бледным и по-детски беззащитным. — Холодно… — прошептал он невнятно. Джисон, не раздумывая, снял с себя свою плащ-палатку и накинул поверх той, что уже была на Хёнджине. Потом придвинулся ближе, спиной к нему, делясь скудным теплом своего тела. Хёнджин, не просыпаясь, инстинктивно придвинулся к источнику тепла, его дыхание стало ровнее. Сынмин, слышавший всё это, не оборачивался. Но его плечи, до этого напряжённые, слегка опустились. — Температуру бы ему померить, — пробормотал он в пространство. — Без Феликса мы как без рук. — Тепло и покой — лучшее лекарство, — отозвался Чанбин, завязывая узелок на отремонтированном ремне. — И ты это знаешь не хуже меня. Держи. — Он вернул вещмешок Чонину. Наступила тишина, наполненная звуками ночного леса — далёким уханьем совы, скрипом веток на ветру. Это была не фронтовая, взрывная тишина, а глубокая, природная, которая одновременно успокаивала и напоминала о их абсолютном одиночестве. — Знаете, о чём я думаю? — негромко начал Чонин, глядя на огонь. — О том кофе из желудей. Что я варил в том блиндаже, помните? Он был отвратительный. Но сейчас я бы за него душу продал. — Душу нет, — флегматично заметил Сынмин с поста. — Есть пол-ложки сахара в моём кармане. Если доживём до утра и раздобудем горячей воды, сделаем чай. Почти как кофе. — Обманщик, — усмехнулся Чонин, но глаза его блеснули. Этот разговор о еде, о таких простых, недостижимых сейчас вещах, был их способом держаться за нормальность. За жизнь, которая когда-то была и, может быть, ещё будет. — А я… я думаю о бане, — вдруг сказал Чанбин, отложив в сторону иголку. — О настоящей, горячей бане. Чтобы пар стоял столбом. И чтобы после… на чистую простыню. — Он закрыл глаза, представляя. — Это была бы роскошь. Джисон, прижатый спиной к тёплому боку Хёнджина, слушал их. Он думал о другом. О том, как Минхо сказал ему «вернись живым». Не «выполни задание». Не «доложи». «Вернись живым». И сейчас, в этом гроте, он понимал, что эта фраза относилась не только к нему. Она относилась ко всем. К этой хрупкой, измученной, но не сломленной связке людей, которую он теперь считал семьёй в тысячу раз ближе, чем кровную. Хёнджин снова зашевелился и на этот раз открыл глаза. Он поморгал, пытаясь сориентироваться в полумраке, и его взгляд упал на Джисона, сидящего рядом. — Ты… как кочегар, барсук, — хрипло выдохнул он. — Горишь, что ли? — Молчи и грейся, инвалид, — буркнул Джисон, но не отодвинулся. Хёнджин слабо ухмыльнулся и прикрыл глаза снова, но теперь уже сознательно прижимаясь к теплу. Его здоровая рука бессознательно нащупала край плащ-палатки Джисона и ухватилась за него, как ребёнок держится за руку. Чанбин, наблюдавший за этой сценой, тихо вздохнул. — Сынмин, иди поспи пару часов. Я посижу. — Я не устал, — автоматически ответил радист. — Приказ, — мягко, но неоспоримо сказал Чанбин. — Твои мозги нам ещё понадобятся завтра в рабочем состоянии. Иди. Сынмин, после секундного сопротивления, сдался. Он передал карабин Чанбину и, согнувшись, пролез в глубь грота, устроившись на свободном месте рядом с Чонином. Тот, уже почти засыпая, автоматически приподнял край своей шинели, давая тому укрыться. Сынмин кивнул и прилёг, почти мгновенно погрузившись в тяжёлый, бездонный сон истощения. Чанбин остался один на вахте. Он сидел неподвижно, его взгляд блуждал по тлеющим углям костра, потом переходил на спящих товарищей — на Сынмина и Чонина, сбившихся в кучу, на Джисона и Хёнджина, слившихся в одно тёплое пятно в тени. Его лицо, освещённое снизу огнём, было серьёзным, но не суровым. В нём читалась тяжесть ответственности и тихая, неизбывная грусть. Он был их старшим. Их якорем. И сейчас, когда они все зависели от его решений, от его силы, он позволял себе эту минуту слабости — просто смотреть на них и знать, что ради этого стоит бороться. Даже если борьба эта — простое выживание в следующую минуту, в следующий час. Он достал из кармана потрёпанную фотографию — свою жену, снятую в мирном дворе несколько лет назад. Погладил её пальцем, потом спрятал обратно, как будто зарядившись от неё силой. Потом взял карабин поудобнее и уставился в чёрный прямоугольник входа в грот, в наступающую ночь, слушая дыхание своих спящих солдат. Их путь был далёк от завершения, опасность висела над ними, как дамоклов меч. Но здесь и сейчас, в этой каменной утробе, они были вместе. И это давало силы двигаться дальше. Ночь в гроте тянулась, разбитая на отрезки смены вахт. Когда Чанбин разбудил Джисона для его второй очереди, тот с трудом оторвался от тепла, накопленного рядом с Хёнджином. Холод сразу впился в кости. Он кивнул, взял карабин и занял место у входа, подставив спину каменной стене. Тишина была теперь иной — наполненной доверенным ему покоем спящих. Он слышал тяжёлое, но ровное дыхание Чанбина, уснувшего почти мгновенно, как только лёг. Слышал лёгкий храп Чонина и тихое посапывание Сынмина. И совсем рядом — прерывистое, иногда болезненное дыхание Хёнджина. Джисон не просто сторожил. Он слушал. Каждый звук снаружи — шорох, треск ветки — заставлял его сердце замирать, пальцы сжиматься на холодном металле. Но внутри грота царил свой, хрупкий микроклимат. И в нём была своя музыка. Через какое-то время Хёнджин заворочался сильнее, застонал сквозь сон. Джисон обернулся. В свете тлеющих углей он увидел, как лицо снайпера исказилось гримасой боли — должно быть, заныла рана или простуженные мышцы. Прежде чем Джисон успел что-то предпринять, с другой стороны от Хёнджина пошевелился Сынмин. Он не проснулся до конца, действовал в полудрёме. Его рука, тонкая и жилистая, потянулась через спящего Чонина, нащупала лоб Хёнджина, проверила температуру. Потом, не открывая глаз, Сынмин сдернул с себя свой собственный, дырявый свитер, свернул его в комок и аккуратно подсунул Хёнджину под больную руку, чтобы та лежала повыше и не отекала. Всё это он сделал молча, автоматически, и тут же снова погрузился в сон, обходясь теперь без свитера. Джисон наблюдал за этим, и в его груди что-то ёкнуло — не больно, а тепло. Это была не показная забота, а что-то глубинное, инстинктивное. Такое, что делают в семье. Чонин, почувствовав движение, приоткрыл один глаз. — Всё норм? — прошептал он, глядя на Сынмина, уже снова спящего. — Норм, — так же тихо ответил Джисон. — Спи. Чонин кивнул, зевнул и, недолго думая, накрыл Сынмина полой своей шинели, поскольку тот теперь остался без свитера. Потом устроился поудобнее, положив голову на импровизированную подушку из вещмешка, и снова заснул, его дыхание почти сразу слилось с общим ритмом. Джисон снова уставился в темноту, но теперь внутри него горел маленький, тёплый огонёк. Они были грязные, голодные, преследуемые, на краю пропасти. Но они заботились друг о друге с такой простой, безыскусной нежностью, которая была сильнее любой вражеской пули. Под утро, когда серое пятно входа в грот стало светлеть, зашевелился Чанбин. Он встал беззвучно, как кошка, потянулся, хрустнув позвонками, и подошёл к Джисону. — Иди поспи. Часок. Я разбужу. Джисон хотел отказаться, но тело просило отдыха мучительной тяжестью. Он кивнул, передал карабин и отполз к ещё тёплому месту рядом с Хёнджином. Прежде чем закрыть глаза, он увидел, как Чанбин не просто сел на вахту. Он сначала подошёл к костровищу, аккуратно подбросил пару сухих щепок, раздул едва тлеющие угли, чтобы дать немного тепла спящим. Потом взял пустой котелок и вышел наружу — вероятно, за снегом или льдом, чтобы растопить воды. Не потому что его попросили. Потому что это нужно было всем. Джисон уснул под звук аккуратного скрежета льда о металл котелка снаружи и под мерное, убаюкивающее дыхание своих братьев. Его последней мыслью было не о погоне, не о картах, не о Минхо. О том, что даже в аду можно найти свой маленький, тёплый островок. И этот островок состоит из людей, которые тебе дороже собственной жизни. И ради этого островка стоит выжить. Чтобы защитить его. Чтобы однажды все вместе выпить тот самый чай с пол-ложки сахара, о котором говорил Сынмин. И посмеяться над тем, каким он будет горьким. Вместе. Сон Джисона был тяжёлым и безвидным, как погружение в тёмную воду. Его вырвало из него не голос и не толчок, а изменение звука — лёгкий, металлический шелест и приглушённое ворчание. Он открыл глаза, мгновенно насторожившись. В гроте было холодно, но уже достаточно светло, чтобы различать детали. Чанбин сидел у костра, который теперь горел чуть ярче, и что-то делал с котелком. А рядом с ним, склонившись, сидел Хёнджин. Он был бледен, под глазами залегли тени, но глаза горели упрямым огнём. В здоровой руке он зажал свой охотничий нож, а перед ним на плоском камне лежала разобранная до винтика затворная группа его карабина. Хёнджин, стиснув зубы от усилия — работать одной левой, да ещё ослабшей, было пыткой, пытался протереть и смазать детали каким-то подозрительным, добытым бог знает откуда салом, которое Чонин выдавил из своего неприкосновенного запаса. — Тихо ты, чертов перфекционист, — ворчал Чанбин, но не останавливал его. Он понимал. Для Хёнджина его оружие было продолжением руки. И чувствовать себя беспомощным из-за того, что винтовка не в идеальном состоянии, для него было хуже физической боли. Это был его способ вернуть хоть каплю контроля. С другой стороны грота Сынмин, уже проснувшийся, с очками, съехавшими на кончик носа, что-то чертил угольком на плоском камне. Чонин, примостившись рядом, внимательно следил за каждым движением, изредка задавая тихие вопросы. — …значит, если здесь магнитная аномалия, компас будет врать. Ориентироваться придётся по солнцу и по этому хребту, — объяснял Сынмин, указывая на схему. — А если тучи? — спросил Чонин. — Тогда по мху на деревьях и по течению ручьёв. Запомни: мох всегда с северной стороны. А ручьи в этих горах стекают в долину на юго-восток. Он не просто делился знаниями. Он готовил их всех к худшему — к тому, что они могут потерять его, их живую карту и навигатор. И Чонин, вечный снабженец, впитывал информацию с серьёзностью ученика, понимая, что теперь это вопрос жизни и смерти не только для него, но и для всех. Джисон медленно поднялся, давая знать о себе лёгким покашливанием. Все взгляды мгновенно устремились на него — быстрая, автоматическая проверка: свой, в сознании, в порядке. — Живой, — констатировал Хёнджин, не отрываясь от протирки пружины. — А то храпел, как трактор на подъёме. Спасибо, не выдал нас всем патрулям в округе. — Это не я, это Чонин, — отозвался Джисон, потягиваясь и чувствуя, как каждая мышца ноет от холода и неудобной позы. — Ага, точно, — фыркнул Чонин. — У меня храп мелодичный, как песня соловья. А у тебя — индустриальный. Лёгкая перепалка, привычный фон их общения. Но сегодня в ней не было прежней беззаботности. Была нервная энергия, попытка разрядить напряжение, витавшее в холодном воздухе. Чанбин протянул Джисону котелок. Внутри плескалась тёплая, почти горячая вода, в которой плавала щепотка чайной заварки и та самая, обещанная пол-ложки сахара. — На, согрейсь. Последняя роскошь. Джисон взял котелок, почувствовав исходящий от металла жар. Он сделал маленький глоток. Жидкость была горьковатой, сладости почти не чувствовалось, но тепло разлилось по телу, согревая изнутри. Он передал котелок Сынмину, тот отпил и передал Чонину, а тот — Хёнджину. Они пили молча, по кругу, как на каком-то древнем ритуале, деля не просто воду, а символ заботы, последнюю крупицу цивилизации в этом диком месте. Когда котелок вернулся к Чанбину пустым, он поставил его обратно на угли. — Собираемся. Через полчаса выходим. Сынмин, веди. Хёнджин, ты в середине. Джисон, замыкающий. Чонин, смотри в оба. — Он взглянул на них. — Сегодняшний переход будет самым тяжёлым. Подъём на перевал. Мороз крепчает. И тишина — наш лучший друг. Никаких разговоров на марше. Никаких остановок без сигнала. Понятно? Кивки были краткими, деловыми. Страх и усталость отступили на второй план перед чёткой, ясной задачей: дойти. Пока они сворачивали лагерь, забивая в вещмешки последние угли (на случай, если не удастся разжечь огонь вечером), Чонин вдруг потянул Джисона за рукав. — Дай сюда свою флягу. — Почти пустая, — сказал Джисон, но отдал. Чонин достал свою — почти полную — и перелил в флягу Джисона примерно треть. Потом проделал то же самое с флягой Сынмина. — Что ты делаешь? — удивился Сынмин. — Равномерно распределяем риск, — серьёзно ответил Чонин. — Если кто-то потеряется или отстанет, у него будет хоть немного воды. И у всех поровну. — Он говорил это как о самой очевидной в мире вещи. Никто не стал спорить. Это была не глупость, а мудрость. Мудрость тех, кто понимал, что их сила — в равенстве перед лицом смерти. Джисон поймал взгляд Хёнджина, и в глазах снайпера читалось то же понимание, смешанное с горькой иронией: их, закалённых в боях солдат, сейчас спасала логика и забота самого юного и, казалось бы, наивного из них. Чанбин проверил крепление вещмешков, поправил повязку на руке Хёнджина, молча потрогал лоб Сынмина — холодный, слава богу, и вышел из грота первым, осматривая местность. Его фигура на фоне серого неба была непоколебимой, как скала. За ним, как тени, выскользнули остальные. Они снова влились в безмолвие гор, в бесконечную, изматывающую борьбу с расстоянием, холодом и гравитацией. Но теперь они несли с собой не только страх и усталость. Они несли тот тёплый, молчаливый заряд человечности, которым зарядились за ночь в каменном гроте. Он грел изнутри лучше любой чашки чая. Он напоминал, ради чего они, стиснув зубы, делают следующий шаг. Не ради приказа. Не ради спасения своей шкуры. А ради того, чтобы сохранить этот хрупкий, бесценный островок — свою семью, наспех слепленную войной из крови, грязи и немых поступков. И пока они были вместе, у этого островка был шанс не утонуть в ледяном море войны. Следующие двое суток слились в один сплошной, мучительный марш-бросок сквозь ледяное пекло гор. Подъём на перевал выжал из них все соки. Воздух стал разреженным, каждый вдох обжигал лёгкие, ноги превратились в свинцовые колоды. Они шли, уткнувшись взглядом в спину впереди идущего, экономя силы на слова и даже на мысли. Чонин, несмотря на свою молодость, оказался невероятно выносливым. Он то и дело незаметно подставлял плечо спотыкающемуся Хёнджину, передавал Сынмину кусок льда, чтобы тот сосал от жажды, когда фляги опустели. Сынмин вёл их с леденящей душу точностью, сверяясь с воображаемой картой в голове и редкими природными ориентирами. Чанбин шёл вторым, его взгляд постоянно сканировал склоны на предмет движения, а уши ловили каждый подозрительный звук. Джисон замыкал цепь, его спина, обращённая к пройденному пути, чувствовала невидимую угрозу, которая могла нагнать их в любой момент. На второй день Хёнджин окончательно выбился из сил. Он не жаловался, просто его шаги стали неуверенными, дыхание — хриплым и прерывистым. Чанбин, не говоря ни слова, взял у него вещмешок и карабин, перекинув через своё и без того отягощённое плечо. Джисон шагнул вперёд и просто встал рядом, давая Хёнджину опереться на него при особо крутых подъёмах. Никаких разговоров. Только поддержка локтем, плечом, молчаливое принятие части ноши. Когда они наконец выбрались на седловину перевала, перед ними открылся вид, от которого захватило дух даже у них, видавших виды. Бескрайнее море заснеженных пиков, утопающих в лиловых сумерках. И далеко внизу, в глубокой лощине, почти неразличимое глазом — тёмное пятно того, что могло быть строением. «Орлиное гнездо». Спуск был не легче подъёма. Ноги подкашивались от усталости, смерзшийся снег скрипел под сапогами, грозя обвалом. Они скользили, падали, поднимались и снова шли. Когда до лощины оставалось меньше километра, Чонин вдруг резко остановился и поднял руку. Все замерли. Он указал на склон слева. Среди камней, почти сливаясь с ними, лежала туша недавно убитого горного козла. И не просто убитого — аккуратно освежёванного, с аккуратными надрезами. Работа профессионала. Но не охотника. Охотник забрал бы мясо. Здесь же было оставлено только самое бесполезное. Как знак. Или как предупреждение. — Не одни мы тут, — прошептал Сынмин. Чанбин мрачно кивнул. «Орлиное гнездо» могло быть не таким уж заброшенным. Или кто-то уже знал об их маршруте. Осторожность сменилась на параноидальную бдительность. Они преодолели последние метры до лощины уже в полной темноте, двигаясь от валуна к валуну, как диверсанты на вражеской территории. Само «гнездо» оказалось старой, полуразрушенной метеостанцией, вросшей в скалу. Окна были забиты досками, дверь — массивная, железная — закрыта. Подойдя вплотную, они услышали. Не голоса. Тихий, едва уловимый, ритмичный скрежет. Кто-то точил нож внутри. Чанбин жестами распределил позиции. Джисон и Сынмин — у окон. Он сам и Чонин — у двери. Хёнджина поставили в укрытие за камнем — его состояние не позволяло участвовать в возможной схватке. Сердца колотились, пальцы леденели на спусковых крючках. Чанбин собрался было вышибить дверь плечом, но Джисон остановил его жестом. Он нащупал у двери массивное, обледеневшее кольцо — дверной молоток. Взяв камень, он трижды ударил по нему — два коротких, один длинный. Сигнал, который Минхо вложил в их память наряду с координатами. Скрежет внутри мгновенно прекратился. Воцарилась гробовая тишина. Потом послышались тяжёлые шаги. Задвижка с грохотом отодвинулась изнутри. Дверь, скрипя, приоткрылась на узкую щель. В щели блеснуло лезвие ножа и пара настороженных, диких глаз. — Кто идёт? — прозвучал низкий, хриплый голос, обезличенный холодом и одиночеством. — Свои, — тихо ответил Чанбин. — Пришли с юга. По приказу Стального. Наступила пауза. Потом дверь распахнулась шире, впуская их в обволакивающую тьму и запах старого дерева, пыли и… жареного мяса. Внутри, у потухающего камина, сидел человек. Не солдат. По крайней мере, не сейчас. Оборванный, заросший щетиной, с глазами волка-одиночки. На столе рядом с ним лежала точилка и тот самый нож. И кусок жареного мяса — вероятно, от того самого козла. — Ждали не вас, — хрипло сказал человек. — Ждали одного. Связного. А вы… целый взвод привели на порог. Чанбин медленно вошел внутрь, не опуская оружия, но и не направляя его на человека. — Ситуация изменилась. Мы — те, кому нужно укрытие. Нам сказали, что здесь безопасно. Человек прищурился, его взгляд скользнул по каждому из них, оценивая, задерживаясь на бледном Хёнджине, на напряженном Сынмине, на юном Чонине. Он что-то обдумывал, потом кивнул на дверь. — Закройте. И заприте на все задвижки. Джисон, последним войдя, выполнил приказание. Тяжелая дверь захлопнулась, отрезав их от ледяной ночи. В помещении было темно, если не считать слабого отсвета от тлеющих углей в камине. Запах жареного мяса стал почти невыносимым для их пустых желудков. Человек, которого они теперь мысленно окрестили Сторожем, не спеша подошел к стене, где висела керосиновая лампа. Он чиркнул спичкой, и желтый свет заполнил тесное пространство. Станция оказалась чуть больше, чем казалось снаружи: одна основная комната с камином, столом и парой нар, и дверь, ведущая, видимо, в подсобку. — Выкладывайте всё на стол. Оружие, боеприпасы, всё, — приказал Сторож. Его тон не допускал возражений. Они переглянулись. Это был риск. Но альтернативы не было. Медленно, неохотно, они стали выкладывать своё вооружение. Чанбин положил свой ППШ, Джисон — винтовку, Сынмин и Чонин — свои карабины. Только Хёнджин, всё ещё опираясь на Джисона, не двинулся. Его карабин был у Чанбина. Сторож внимательно осмотрел каждую единицу, будто проверяя, нет ли скрытых сюрпризов. Потом кивнул. — Теперь вы. Раздевайтесь до пояса. — Что? — не сдержался Чонин. — Хочу видеть, нет ли у вас клейм, — мрачно пояснил Сторож. — Или передатчиков, пришитых под кожу. Не первый год тут сижу. Знаю, на что способны те, кто охотится за такими, как вы. Протестовать было бесполезно. Они разделись в холодном помещении, дрожа не столько от холода, сколько от унижения и напряжения. Сторож обошёл каждого, его грубые пальцы ощупали шрамы, проверили подмышки, за ушами. Он искал признаки диверсанта или провокатора. Убедившись, что они «чисты», он махнул рукой. — Одевайтесь. И садитесь. Рассказывайте, кто и зачем. И начинайте с того, как вы узнали про Стального. Они уселись на нары и на ящики. Чанбин начал рассказ. Кратко, без лишних деталей, но опуская имена — только факты: преследование, засада, приказ исчезнуть, путь сюда. Сторож слушал, не перебивая, его глаза были прищурены. Когда Чанбин закончил, в помещении повисла тишина. — Стальной, значит, — наконец произнес Сторож, и имя генерала на его устах прозвучало с странным почтением, смешанным с горечью. — Старый знакомый. Он-то мне и обещал, что пришлёт связного, когда будет готов действовать. Но не целый взвод беглецов. — Мы не беглецы, — холодно сказал Джисон. — Нас вынудили. Мы выполняли его приказы. Сторож посмотрел на него, и в его взгляде мелькнуло что-то вроде понимания. — Всех вынуждают, парень. Вся разница в том, подчиняешься ты или нет. — Он вздохнул, потёр переносицу. — Ладно. Места хватит. Еды — пока хватит. Но правила тут мои. Первое: наружу — только по моему разрешению и только по необходимости. Второе: тишина. Никаких выстрелов, никакого громкого шума. Дым от камина маскирую я, вы к нему не подходите. Третье: работа. Все работают. Чистят, готовят, добывают. Лентяев не кормлю. Понятно? Они кивнули. Правила были жёсткими, но справедливыми. — Сейчас поедите, — Сторож подошёл к камину и снял с крючка чугунный котелок. В нём томилось рагу — мясо козла с какими-то корешками и сушёными грибами. Аромат сводил с ума. — Это на всех. И скромно. Завтра сами будете добывать. Он разлил рагу по жестяным мискам и протянул им. Они ели, стараясь сдержать жадность, чувствуя, как горячая пища возвращает силы, размораживает душу. Даже Хёнджин, с трудом удерживая ложку в левой руке, ел с сосредоточенным видом. Пока они ели, Сторож разговаривал. Он оказался бывшим разведчиком, «засвеченным» много лет назад и оставленным здесь как «спящий» агент, как точка связи и укрытия на крайний случай. Он жил здесь почти два года в полном одиночестве, изредка получая шифровки и припасы с «большой земли» через тайники. Его мир сузился до этой станции и окрестных гор. Он знал каждую тропу, каждое ущелье. — Ваш генерал, — сказал он, глядя в огонь, — он один из немногих, кто помнил про меня. И кто обещал, что когда  придёт время, я понадоблюсь. Видимо, время пришло. После ужина Сторож показал им станцию. Подвал, где хранились припасы — консервы, сухари, медикаменты, патроны. Запас дров. Рация, замаскированная под сломанный прибор. Она была настроена на одну, строго охраняемую частоту. Частоту Минхо. — Связь только раз в неделю, в определённый день и час, — пояснил он. — И только если есть что сказать. Иначе молчим. Эфир прослушивают. Чанбин переглянулся с остальными. Они помнили наказ Бан Чана. — Нам нужно выйти на связь сейчас, — твердо сказал Чанбин. — Это не просьба. Это приказ от самого генерала Чана. Как только мы будем на месте, мы должны дать знать Стальному. Он ждёт. Сторож нахмурился, его глаза сузились от недоверия. Два года одиночества и паранойи давали о себе знать. — Раньше графика? Это чистое безумие. Их пеленгуют. — Они уже знают, что мы здесь, — тихо, но чётко сказал Джисон. — Карпов или Громов. Пеленговать нечего, кроме подтверждения, что мы живы и на точке. А это нужно ему. Чтобы играть дальше. Он ждёт сигнала. Сторож долго смотрел на них, его лицо в свете лампы было каменным. Потом он резко выдохнул и кивнул. — Ладно. Ваша гибель на вашей совести. Но настраивать и говорить будет Сынмин. Только он. Я знаю его почерк работы. Одно неверное слово, одна заминка — и я отключу питание. Понятно? Сынмин молча кивнул. Он подошёл к рации, снял защитный кожух. Его тонкие пальцы, дрожавшие от усталости всего минуту назад, теперь двигались уверенно и точно. Он подключил источник питания, прогнал тестовый сигнал. Потом взял микрофон и, сверяясь с таблицей в папке, начал набирать код. Короткие, отрывистые сигналы. Не слова, а последовательность цифр и точек. Сообщение было простым и ёмким: «Гнездо. Живы. Пять. Ждём». Они затаили дыхание. В эфире была лишь тишина, нарушаемая треском помех. Прошло несколько мучительных минут. Потом рация ожила. Ответ пришёл таким же, сухим, закодированным потоком. Сынмин записывал на клочке бумаги, его лицо было сосредоточено. — Перевожу, — он откинулся, переводя цифры в слова. — Получено. Держитесь. Ситуация в разработке. Следующий сеанс по графику. Берегите гнездо. Стальной. Три коротких слова — «Ситуация в разработке». Значит, Минхо действует. «Берегите гнездо» — они должны выжить любой ценой. И подпись — их старый, понятный только им шифр. Сторож, слушавший всё это, медленно кивнул. Риск был оправдан. Связь состоялась. — Теперь всё, — он выключил рацию. — До четверга — тишина. Вы сделали свою часть. Ощущение в комнате изменилось. Давящая неизвестность немного отступила, сменившись тяжёлой, но ясной задачей: продержаться. Они дали знать, что живы. Теперь всё зависело от Минхо и от их способности выжить здесь. Сторож взял лампу и направился к выходу. — Я наверху. Спите. Завтра начнётся ваша новая жизнь. Дверь закрылась. Теперь они знали — они не брошены. Их путь отслежен. И где-то далеко человек по имени Ли Минхо, получив их сигнал, сделал следующий ход в своей смертельно опасной партии. Они были его пешками, его козырем, его слабым местом и его надеждой. И теперь им предстояло ждать. Вместе.