Дьявольская ночь

Рождественская ночь — время сказок и легенд. В эту ночь случается многое но, к сожалению, не всегда хорошее. Не к каждому судьба благосклонна и кому-то приходиться жертвовать собой в эту чудесную ночь. Существует поверье, что если в рождество демон выбирает себе одну жертву, то следующий год зимы будет благосклонен и нежен к жителям этой деревни. Однако стаи всё равно боялись и не желали подвергать здоровье молодняка, запрещали многие ритуалы и обычаи. Было запрещено и гадание.

      Рождественская ночь мистическая, соблазняющая на гадания перед зеркалом, ночных прогулках к замёрзшим озёрам и рекам. Эта ночь — ночь дьявола и бога, когда они восходят одновременно. Поговаривают, что метель в рождественскую ночь предвещает проказы бесов. Именно они путают заплутавших в метель после того, как солнце сядет, именно они убивают стольких омег, которые наивно думали, что такой грех будет им простителен. Бог их покарает раньше, чем костлявые руки нечести протянуться к душе виновного.       Шум праздника оглушал, многие из стаи давали маленьким детям, что весело и звонко рассказывали стишки, много вкусняшек, как, например, кусок хлеба с вареньем или сохранившиеся фрукты, которые были засушены. Многие давали пироги с ягодами, с удовольствием слушая колядки маленьких проказников. Омеги, нарумяненные морозом, пели рождественские песни, сидя вокруг небольших костров на улице, перебирая в пальцах веточки калины и рябины, многие плели венки из засохших веточек, вплетали в них рябину и калину, надевая поверх намотанной на голову шали. Меховые накидки на их плечах, усыпанные крупным снегом, что Бог сверху посылал, были увешены украшениями из этих самых ягод.       Тэхён среди остальных не терялся, своей яркостью и энергией привлекал. Таких, как он, вещают ярами — от слова «солнце». Мальчишки, подобные ему, никогда не были одни, всегда в окружении кого-то, всегда с кем-то, потому что приятно с ними, будто душа очищается и дышать легче становится, даже в студёный мороз, кой сейчас в груди скапливался льдинками. Но не у Тэхёна. Тот дышал полной грудью, смеялся и песни запевал. Казалось, что всё так и должно быть, что всё замечательно, но внимание омеги внезапно привлекли шёптания на стороне, где пара юношей сидели, накручивая на пальцы заплетённые косы. Желая утолить любопытство, он подсел, хитро улыбаясь.       — О чём щебечете? — подавшись чуть вперёд, омега подставил ухо под охотно делящиеся сплетнями рты. — Да вы что? Хотите сегодня ночью пойти против правил? И не страшно?       Омеги, что были чуть младше Тэхёна, обижено насупились и надулись, на что Тэхён лишь звонко рассмеялся, лёгким движением руки убирая выбившие пряди волос обратно в венок из веток и ягод.       — Ладно-ладно, скоро ритуал, не говорите при остальных, что хотите сделать, — подмигивая, омега встаёт, сразу теряясь среди других, лишь звонкий смех, что периодически звучал откуда-то, говорил о его присутствии.       А когда солнце начало опускаться к горизонту, а хлопья снега медленно ложились на землю, засыпая дорожки, люди тащили из сараев дрова. Каждый в своём дворе разжигал костёр, и чем больше он был, тем сильнее согревали своих покойных родственников, которые, по поверьям, в ночь сочельника приходили в свою родную обитель. Тэхён вместе с папой и отцом таскал дрова, щебеча что-то о слухах, и невольно затронул тему гадания, сразу словив косой взгляд родителей. Конечно, иной реакции он и не ожидал, но почему-то эта настороженность в чужом взгляде лишь подпитала его любопытство. И чтобы утолить его, в момент, когда отец отошёл в избу, парень быстро подбегает к папе, обнимая его за руку.       — Пап, у меня вопрос, — одной рукой помогая удерживать огонь, а второй оплетая родителя, Тэхён заглядывает в бескрайние голубые глаза, помутневшие от прожитых лет. — Это правда, что раньше гадание было чем-то обыденным? Точнее, ни одно Рождество не проходило у омег без гадания. Это правда?       — Правда, — вздох с чужих уст вышел вымученным, будто мужчина вовсе не хотел говорить на эту тему, опасаясь гнева свыше. — Но тогда была неправильная вера, а сейчас нас единый Бог хранит, а нам, рабам его, не положено знать больше положенного. Покуда воля Господа, сам судьбу встретишь.       И, не дав сыну спросить что-то ещё, старший отошёл, делая вид, будто подкидывает дрова, а Тэхён и не желал больше докучать своими вопросами. Его ещё больше начало терзать любопытство. Тяга к запретному всегда была главным пороком омеги, и менять это он не собирался. Жить так было во много раз веселее, когда на себе проживаешь что-то запретное. Венок был кинут в костёр, и тёмные пряди волос уже ничто не защищало от ветра, тепло от огня грело грудь и лицо, а внутри какой-то трепет предвкушения нервно бегал, будто заяц от волка. Быть может, тоже стоило ему погадать? Утешить своё любопытство и показать остальным, что ничего страшного в гадании-то и нет, однако какой-то страх внутри заставлял сомневаться и пересматривать решение, которое, казалось, было уже принято.       Сумерки медленно сжирали день, поглощали, и во дворах всё больше начали загораться огни свеч, беспокойным огнём бьясь из стороны в сторону. За памятным огнём нужно было следить, потому родители, поужинав, вышли на улицу, оставляя притихшего Тэхёна одного. Отец за столом активно возмущался глупости омег, что так и норовились вызвать гнев божий, даже не подозревая, что такой же пустоголовый, по его словам, омега сидел с ним за одним столом. И папа, заметив отстраненность сына, поспешил напомнить про костёр, а после и сам покинул избу.       За окном медленно шёл снег, крупными хлопьями оседая на укутанную белым покровом землю, сугробы доходили людям до груди, тяжёлые тучи нависли над небольшой деревушкой, скрывая её от лунного взора. Ветер пел свою песню, сгущая тучи на небе, окна медленно раскрашивал мороз, разного размера ледяные веточки и узоры на глазах появлялись, и Тэхён со скукой смотрел на это, пока взгляд ненароком не упал на свечи. Омега быстро посмотрел на дверь, после вскочил и подбежал к окну, стараясь увидеть сквозь зимние узоры хоть что-то кроме костра во дворе, отдалённо силуэты различить смог и выдохнул. Время есть, а значит, можно было начать.       В сундуках Тэхён нашёл круглое зеркало в красивом золотом обруче. Для их семьи подобная роскошь была чем-то непосильным, а потому удивления было не скрыть. Парень, вертя в руках предмет, рассматривал золотую резьбу обруча, первый раз видя что-то настолько богатое. Обычно подобное позволяли себе только бояре, а не обычные работяги, что с утра до вечера горбатились на работе. Однако долго думать не стал, пока родители не вернулись и полночь не ушла, Тэхён положил зеркало на стол, на который ранее положил алую скатерть, и зажёг свечи.

            По поверьям, красный цвет — цвет любви, тепла и крови. На Рождество люди украшали дом красным, дабы показать силу своей родственной связи, показать любовь к празднику и уважению к Богу. Омеги надевали этот цвет, поскольку алый оттенок бросался в глаза на фоне белого снега. Так они могли найти свою любовь.

      Все лишние свечи были потушены, остались лишь две, что стояли на зеркале, и воск медленно сползал к озеру отражения. Тэхён заворожённо наблюдал за этим, не зная, что говорить и что нужно делать при гаданиях, лишь по урывкам сплетен представлял предложения, однако психанул и решил действовать интуитивно: взял гребень в руки, начав расплетать косы и расчёсывать волосы, шепча о том, как ждёт своего суженого в своём сне, неотрывно глядя в зеркало.

      С давних времён считали, что зеркало — соединение двух миров, через него душу свою увидеть можно, а так же нечисть всякую притащить в дом, ежели пользоваться столь опасным предметом не правильно. Потому после смерти кого-то близкого зеркала все убирали и закрывали, поговаривали, что покойник мог прийти, а если и не он, то кто-то иной.

      Тэхён отдаленно понимал, во что себя втягивает, в какое болото он может попасть, если ошибётся хоть в чем-то: сделает или скажет что-то не так. И нет, это не отбивало аппетит любопытства, наоборот даже, разжигало его настолько, что терпеть уже было просто не выносимо. Хотелось сразу поддаться искушению и узнать свою судьбу, то, что ему предначертано судьбой, узреть своими глазами лик родного по душе человека. Нетерпение — главный его порок.       Он не знал, что нужно было говорить, лишь по обрывкам сплетен на поляне собирал воедино заговор, что-то говорил от себя, решаясь довериться своей судьбе и воле Божьей. Повезёт ли ему сегодня или удача его на этом закончилась? Бывает же конец когда-то чему-то.       — В полночный час, — шёпот, едва дрожащий голос раздаются в тишине комнаты. Пламя свечи дрогнуло резко. — средь тени гробовой, свеча горит, зовя тебя за мной, — дыхание учащается вместе с биением сердца внутри. Тэхён смотрит в зеркало, в глаза свои заглядывает. — Гляжу я в зеркало свое, зову тебя с собой. Узреть твой лик хочу, покажись же в зеркальный мгле, родимый мой.       Сзади заскрипели половицы, будто чьи-то невидимые людскому глазу шаги осторожно ступали по тэхёновому полу. И чувство странное, неприятное охватило омегу, появилось внезапное желание остановить всё и лечь спать, да ждать, когда к нему придут свататься. Но отказаться от такого шанса в такую ночь было бы кощунством. Тэхён бы не простил своей трусости. Продолжив тихо и не отрывая взгляда от своего отражения, он почувствовал холод, хотя печь была натоплена хорошо.       — Зеркало тускло мерцает, в тумане узрею твои черты, — и Тэхён на самом деле увидел в отражении чужие черты, более острые и резкие, тёмные глаза, да волосы по плечи смоляного оттенка. — Где же ты, любимый мой? Ступишь ли ты в сон мой?       Неприятный скрежет разрезал тишину и резко резанул по слуху, будто ножом обрубили звук внутри. Несмотря на все свои попытки удержать взгляд на отражении, где на его лице расползлась хищная улыбка, похожая больше на оскал. Тэхён отпрянул, упав на пол, трогая дрожащими пальцами лицо, где и намёка на улыбку не было. Холод расползался по груди, прямо где сердце, что бьётся быстро и истерично. В голове смех дикий стоял и слова «ступлю». Будто в подтверждении слову, по зеркалу, оставленному на столе, поскребли. Создавалось впечатление того, что с той стороны зазеркалья кто-то пытался выбраться, царапался и смеялся.       Длинные тени поползли по стенам, когтистые, отдалённо напоминающие костлявые руки, что пытались дотянуться до омеги, а тот, наоборот, отползал к углу, прячась под уголком с иконами, сжимая в пальцах крест. Тёмные сгустки вились вокруг, но не приближались, а свечи бешено горели, едва ли не плевались огнём, будто их что-то тревожило. Внутри всё разрывалось от страха, от осознания того, что в любой момент могут войти родители и увидеть всё. Этого хотелось меньше всего, вот только думать сейчас об этом было настолько смешно, что очередные расплывчатые слова в голове только подливали масла в огонь тревоги.       — Да простит Бог все мои грехи, да помилует душу мою грешную, — прижав крестик к губам, Тэхён сильнее зажался в угол, хотя, казалось, дальше уже некуда.       Шум на столе прекратился, тени вмиг пропали, и омега ненароком подумал, что всё кончено и ему более ничего не угрожало, но стоило ему подойти к столу и взглянуть в треснувшее зеркало, как в стекло влетела ворона, едва не разбив стекло. В отражении зеркала был совершенно другой человек, который даже отдалённо не напоминал Тэхёна: грубое лицо, острые черты и тёмные глаза, в которых сумрак заполонил полностью глазное яблоко, а ещё несколько линий, таких же тёмных, как ночь за окном, ползли по его лицу от глаз.       Тэхён не мог даже ступить назад, а когда холод пошёл по его босым ногам, омега взвизгнул, увидев, как снизу по нему ползут те самые чёрные тени. Дышать от страха было невозможно. И как бы он ни кричал и ни пытался вырваться — всё было тщетно. В отражении незнакомый мужчина ласково водил пальцами по краю зеркала, но в какие-то моменты бил по стеклу, и именно в этот момент завывала метель, а в окно бились вороны.       С криком Тэхён подрывается с места, сразу попадая в папины объятья, который ласково поглаживает его по голове, и на мгновение ему показалось, что всё это гадание было лишь жутким сном, но взгляд упал на стол, где две потушенные свечи стоят, треснувшее зеркало и грозный взгляд отца, что сложил руки на груди и выжидающе, с каким-то укором смотрел на сына.       — Ты что наделал? Тэхён! — все нежные поглаживания сходят на нет, когда папа хватает его за щёки и к себе поворачивает, вынуждая в свои напуганные глаза смотреть. — Зачем? Скажи мне, зачем ты это сделал? Решил Бога нашего разгневать? Против воли Божьей пойти?       Ответа не последовало не из-за невозможности сказать, а абсурдной причины этого действия. Просто любопытство. Таким ответом не удовлетворишь панику и злость родителей, что за чадо свое переживали по-своему. И вина по венам парня растеклась, стоило только взгляду его пересечься с чужим. А ведь он мог и не проснуться.       — Я… я… — так и не найдя слов для ответа, Тэхён закусывает губу, пряча глаза за челкой. — Что случилось?       — Мы пришли на шум, увидели тебя на полу, а из носа у тебя шла кровь, на столе кошмар, костёр потух — метель его задула, а в окна к нам бились птицы. Мы долго не могли тебя добудиться.       Папа объяснил всё в крации, но даже от такого рассказа кровь в венах стынет. Увидь Тэхён своего сына в таком состоянии, наверняка бы не выдержал, а потому вина внутри с новой силой начала биться в унисон с сердцем.       — Прости, — смог выдавить он из себя, когда отец не слишком нежно поднял его за локоть и потянул в сторону отдельной небольшой комнаты, где омега спал.       Мужчина ничего не сказал, только крепко сына обнял, вдыхая родной запах, но с примесью чего-то ещё, более холодного и мёртвого. Будто сырой землёй пахло. Но для Тэхёна именно такая молчаливая поддержка была дороже всяких слов. Пускай внешне отец был и грубый, но для родной кровиночки готов был сдвинуть горы и постелить вселенную у ног его. Именно это было дороже всяких богатств.       — Прости, я не хотел вас напугать, — выбираясь из тёплых медвежьих объятий, Тэхён в глаза чужие заглядывает и в любви тонет.       — Завтра же с утра сходим в церковь, ночью, так и быть, поспи, — на последок поцеловав сына в лоб, мужчина уходит, а Тэхён может наконец-то на кровать осесть, в волосы вцепляясь.       Тэхёна клонило в сон, и, уже укрывшись одеялом по голову, он отвернулся к стене, но спиной ощущал взгляд со стороны окна, однако повернуться не хватило смелости. Что будет утром, не так сильно его волновало, более его тревожили взгляды и тени на стенах, которые являлись его наяву. Но была ли это явь? Не сон ли вновь пугал его? Омега не знал, но наутро прятал от родителей чёрную метку на руке. Метку скорого мертвеца.