Ничейная пташка

— Слыхал ли ты, брат, вести последние? — Не знаю и знать не хочу. — И тебе совсем не интересно, как в этом замешан наш родич? Снег. Искристый, опадающий мягкими хлопьями на белоснежное покрывало, которым был укутан лес, точно пребывая в глубоком сне, где не было слышно даже птичьих трелей, только глубокие голоса двух мужчин, которые стояли друг на против друга в снежной обители; оба похожие на ваяния умелых мастеров — настолько прекрасен был их облик, но отнюдь не человеческой, земной красотой. — Наверняка опять в какую-нибудь переделку попал из-за глупости своей. Порой удивляюсь я, как можно прожить столько веков, а не набраться ни ума, ни хитрости. — Зря ты это, брат. — Ухмыльнулся один из мужчин, сузив глаза в лукавом прищуре. — Хитрости у него хоть отбавляй. Как же еще можно столь умело и так долго скрывать от всех нас страсть свою с молодчиком смертным, которого он в чертогах своих привечает? — Кого привечает? — Тотчас напрягся второй. — Смертный? И как давно? — Говорю же — давно. Как водится, мы обо всем узнаем последними. Братья наши весенние прознали раньше, летним позже передав, хотя я был уверен, что этот прощелыга тебе побежит хвастаться да советов просить. — Я дурной советчик. И насколько все серьезно? — Достаточно, чтобы он согласился на встречу с сестрой этого смертного, ибо изъявила она волю встретиться лично. Не смотрины, конечно, но все же. Лицо мужчины, — чьи пепельные волосы, в косу длинную уложенные, отчего-то особливо привлекали к себе внимание снегирей на голове его прыгающих, — тотчас исказилось в некрасивой гримасе. Смертные приносили ему одну только боль; одно воспоминание о той, кто покинула его и так не вернулась, хотя обещание иное дала перед кончиной своей, вызывало в покрытом льдом сердце печаль неизлечимую, что точно рана в бою полученная до сих пор кровоточила. Дети и внуки отдалились, про родича своего забыв, ставшего в их представлении скорее духом лесным, но не тем, кому любовь да заботу дарить можно. А теперь еще и брат его под чары какого-то смертного попал… — И когда же эта встреча будет? — Должно быть вечером этого дня. Ежели хочешь посмотреть, то в чертоги брата нашего приходи — там и мы все будем, на его любезного смотреть придем. — Заморозить бы этому дураку голову, все равно не пользуется ей по назначению… — Ну, не будет так суров. — Мужчина с лукавым прищуром коротко рассмеялся, тряхнув копной волос, на которые напплал свежий снег. — В конце-концов, он не первый в роду нашем, кто смертными особливо интересуется. — Но должен быть первым, кто интерес этот в себе подавит. Ничего хорошего не выходит из союзов таких: одна лишь боль да скорбь вечная, которую ни одна потеха вытравить не сможет. Повисло молчание, растекающееся в общей молчаливости заснеженного леса; снегири, доселе по плечам да голове одного из мужчин прыгающие, будто почувствовали чужой настрой и тотчас упорхнули, мелькнув красными грудками среди покрытых белоснежным покрывалом ветвей. — Изранено твое сердце, брат. — Сорвался горестный вздох с уст мужчины, который прежде хитрую усмешку давил на родича глядя, а теперь серьезен стал и смотрел на него с сожалением и искренним сочувствием. — Связь со смертными тяжела бывает и много печали после себя оставляет, когда покидают они нас, но и огонь жизни в том есть — жизни, которая нам не дана по рождению, но которую мы можем ощутить, к ним ближе стать. Яра изменила тебя когда-то, скрасив в твоей душе пустоту вечности. Так отчего же брату нашему счастья не испытать, пускай и скоротечного? К тому же, — тут муж лукавый снова ухмыльнулся, другому подвигивая, — слыхал я, что хороша княжеская дочка да норовом строптива. Быть может, кому из наших удальцов повезет в невесты ее взять, коли приглянется она на смотринах. — Я этим удальцом быть не желаю. Более меня княжеские дочки не интересуют, уж изволь. — Дело твое. Однако ждем мы тебя, когда солнце сядет. Приходи, уважь брата. Он будет рад видеть тебя. И оба родича разошлись, чтобы снова сойтись в чертогах того, кому предстояло представить братьям не только своего милого, но и ту, кто скоро станет для них всех кем-то куда более близким, нежели простая княжеская дочка.

***

      Ждана никогда не была излишне любопытной, категорически не соглашаясь с представлениями о том, что эта черта исконо женская и бороться с ней ни одна дева не имеет воли. Покойная матушка прививала ей качества не только годные для будущей невесты, но и для той, кто править мог бы суверенно, даже если по законам общим без мужа дочь стать хозяйкой права не имела. Отец прежде надежды на Ярослава возлагал, его к делам приучая, а сейчас же, разочаровавшись в сыне и уйдя в бражничество с головой, скорее собирался оставить править Варвару, найдя ей достойного жениха в помощь, — Ждану же, скорее всего, князь отправил бы в земли мужа, где совершенно не обязательно появилась бы оказия стать во главе. И все же, задатки достойной правительницы у девушки имелись, матушкой взрощенные; так Ждана разбиралась в ведении хозяйства, знала наверняка, какие запасы имеются в наличии и сколько стоит содержать дружину, где найти средства для этого содержания и с кем вести торговлю, а кому лучше тактично отказать. Она все это знала и никак на деле не могла применить. Ее интерес к подобным вещам Борис списывал именно на любопытство, — столь свойственное женщинам качество, пользы не приносящее, — но потакал ему время от времени, позволяя дочери на собраниях в уголке сидеть да речам мужским внимать. А потому видела Ждана, как с каждым годом на отца все меньше внимания обращают, как решения его трактуют вольно или же убеждают его поступить вовсе не так, как задумал он, но как хотелось другим. Видела она, как дружина смелеет, в особенности Василий, который воистину за собой мужей вести мог, только по какой-то причине в открытую против Бориса не выступал, а сейчас и вовсе желал к иному князю в услужение идти. Она стала слышать речи вольные тех, кто верен должен был одному князю, а речи хвалебные вел в честь иного — кто предков имел среди тех, кто с колдуном зимним некогда породнился — и кто от родства этого блага имел. Боялась Ждана, что на земли отцовские напасть могут, страшилась тех, кто в качестве женихов явиться в их дом может, но никому рассказать о своих печалях не могла. — Какая-то ты молчаливая стала, — замечает в вечер тот, когда бежать в лес к возлюбленному Ярослава Ждана собиралась. — И не бегаешь более никуда гулять вечерами. Неужто не к кому более? — Не твое это дело, сестрица. Тебе бы вышивку для милого готовить, что в приданное пойдет. — Уж я приготовлю, не сомневайся. Из меня матушка жену достойную воспитала, а вот ты у нас и не дева, и не муж. — Главное, что на тебя не похожа. — Ждана с трудом держала оборону, на слова более резкие не переходя, а на сестру смотрела гневно, прямо и смело. — Подобного сравнения я бы точно не пережила. В этот раз Варвара не пытается уступать, а взгляд ее злым становится, почти ядовитым. Подходит она к Ждане крадучась, как кошка на охоте, и грозно нависает над ней, будучи на половину локтя выше. — Я посмотрю, как дерзка ты в речах будешь, когда я править буду здесь. Молись, чтобы батюшка тебе мужа нашел да спровадил подальше, иначе… — Ты никогда не будешь править, Варвара. — Оборвала ее Ждана, сама сократив расстояние между собой и сестрой. — Не твои это земли, а Ярослава. А уж коли выйдет так, что ты сядешь тут, то поверь, я из кожи вон вылезу, но сделаю так, чтоб ответила ты за все, потому что знаю, что за ликом девичьим скрывается самая обыкновенная змея! Варвара отшатнулась, негодующе на сестру взирая, будто слова последней ударили ее физически. Не стала Ждана ждать, пока ей ответят словцом острым, и уходит прочь, ожидая скорейшего наступления темноты. Домочадцы и дворня засыпают, погасив последние лучины. Ярослав ведет сестру в потемках, осторожно обходя постовых, дремлющих на посту, опирясь на свои бердыши. До леса было рукой подать, но все же Ждана настояла взять из конюшни хотя бы одного коня — ее любимчика, спокойного и тихого жеребца, который не издал даже звука, пока его вели под уздцы окольными путями через двор. Под высоким тополем, закрывающим своими ветвями дозорным обзор на дорогу, брат и сестра сели на скакуна и умчались в лес, где их уже давно ждали.

***

— Ну, и где же твой суженый? Неужели решил отменить встречу? Март, облаченный в яркий кафтан богато расшитый золотом, втянул голову в плечи, исподлобья глядя на брата. Июль подмигивал ему, криво усмехаясь, продолжая издеваться над родичем. — Помню я время, как ты в облике мальчишки неугомонного бегал среди смертных, пироги у них выпрашивая. А теперь смотри: в молодца обернулся, одежи богатые носишь. Стоило догадаться, что не просто так несколько зим назад отказался ты от ребячьих замашек. Да и княжьего сына иначе не привлечешь, верно? — Оставь его, брат. — Заговорил Декабрь, с жалостью глядя на Марта. — Он и так готов провалиться сквозь землю насквозь. — Придет он. — Наконец сказал Март, махнув рукой на собравшихся. — Ему тяжело дом по первой причуде покидать. А тут еще и сестра с ним желала пойти… — Был я среди людей не так давно. — Сказал Сентябрь, оправив свой кафтан, по которому струился расшитый яркими нитями лиственный орнамент. — Говорят, князь тамошний брагу полюбливает и к землям своим интереса не питает. Заодно детям своим женихов да невест подыскивает. Март скривился от этих речей, наконец оторвав глаза от дороги, по которой обычно приходил в лес Ярослав, и бегло оглядел братьев. Февраля все еще не было видно. Возможно, он и вовсе не придет, а быть может только подсмотрит со стороны; Марту же хотелось его поддержки, как бы по-человечески это не звучало. Наконец послышались шаги. Все замерли, обратив взоры на тропу, на которой показались двое: в зачарованный лес прибыли Ждана и Ярослав.