Оплот агонии

Глаза распахнулись, встречая мир с мутной неохотой. Меня обступили холодные стены, окрашенные в отвратительный, бледно-желтый оттенок, напоминающий застаревшую рвоту. Тягостную атмосферу усугублял мой собственный взор, затуманенный и двоящийся, а также рваное одеяние, едва прикрывавшее лишь ноги. Как я оказался здесь? Что, черт возьми, произошло? Той ночью я оступился чудовищно, безвозвратно. Я набросился на нескольких других пациентов. Убил их. Задушил их собственной футболкой, словно плешивых псов. В тот момент я торжествовал, осознавая, что те, кто причинял мне боль, получили свою заслуженную кару из моих рук. Я улыбался. Но теперь оказался здесь. Теперь еще более опасный психопат для общества, человек, который не только в школьные годы лишал жизни других детей, но и во взрослом возрасте окончательно потерял рассудок. Но я по-прежнему не верю ему. Тихонов – конченый мудень, мерзавец, посчитавший, что вся вина лежит на мне. Теперь мне придется лишь считать дни, чтобы наконец избавиться от мучений, что наделила меня жизнь. Дни перестали быть днями. Они стали чередой безлунных ночей, когда я не мог сомкнуть глаз. Потолок медленно вращался, стены дышали, и каждый шорох за дверью превращался в угрозу. Мое сознание становилось все громче, требуя того, что я не мог им дать – крови, плоти, возможности "поесть". Они скреблись изнутри, драли когтями мои легкие, шептали об утолении жажды. «Ну же, Антоша,» – мурлыкала тоненьким, пронзительным голосом Алиса, что сидела на самом краю моего , виляя невидимым хвостом. – "Накорми нас, и нам будет хорошо. И тебе тоже."… Я не мог, не мог больше никого тронуть, иначе я окончательно потеряю себя, свою последнюю нить к реальности. Но борьба высасывала все силы, и я чувствовал, как рассудок медленно, но верно сползает по обрыву. Я не спал уже, кажется, неделю. Мои глаза горели, веки распухли, а мир вокруг был зыбким и нереальным. Потом приходили они. Люди в белых халатах. Их лица расплывались, движения казались замедленными, а голоса – далекими. Они говорили что-то о «необходимости», о «стабилизации», о «дозировке». Я лишь кивал, потому что говорить уже не мог. Пластиковый стаканчик, полный таблеток, дрожал в моей руке. Я знал, что это за таблетки. Те, что должны были усмирить, заглушить зверей, вернуть мне сон. Я выпил их залпом, проглотил горький ком, чувствуя, как они обжигают горло. Доза была чудовищной, такой, что хватило бы уложить быка. Голова закружилась мгновенно, мир качнулся и поплыл. В глазах помутнело, стены вновь начали расплываться, а бледный свет лампы замерцал и погас. И вот тогда началось. Сначала это было просто темное пятно на полу, которое начало расти, шириться. Оно пульсировало, и от него исходил трупный, тошнотворный запах. Пятно становилось объемнее, обретая форму. Это было месиво, казавшееся фаршем. Кровавое, влажное, с торчащими осколками чего-то белого и обрывками волос. Оно шевелилось, будто дышало, и из него сочилась темная жидкость, растекаясь по грязному полу. Это было мерзко, омерзительно до тошноты, и я чувствовал, как содержимое моего желудка подступает к горлу. Я закрыл глаза, но фарш был и под веками. Открыл снова, и пятно всё ещё было там, отвратительно реальное. Я пытался отвернуться, но оно притягивало взгляд, парализуя меня ужасом. И пока я смотрел на это кровавое варево, оно начало медленно, неестественно трансформироваться. Мясо начало слипаться, кости вытягиваться, волосы укладываться. Формы менялись, сглаживались, обретая знакомые, хотя и невероятные очертания. И вот, посреди комнаты, над всем этим кровавым ужасом, возникла она. Катя..