Запретная терапия

Монолог из темноты Лежа на узкой, привинченной к полу койке в своей камере, Чонгук смотрел в потолок. В тишине, нарушаемой лишь далекими, невнятными звуками больничной ночи, его разум был чист и безжалостно ясен. Как отточенное лезвие. Но сегодня на этом лезвии появилась едва заметная зазубрина. Образ. Она. Доктор Ким Минджу. Его мысли вращались вокруг нее с холодным, аналитическим интересом, в котором, однако, появился раздражающий сбой. Принцип. Его мир, каким он был до «Эврики» и каким он оставался внутри, строился на четких, незыблемых принципах. Сила управляет слабостью. Разум управляет хаосом. Выживает и доминирует тот, кто не обременен сантиментами. В его вселенной такие существа, как она, были… не на своем месте. Нет, хуже — они были абсурдом. Хрупкая. Маленькая. С этими огромными, будто всепонимающими глазами, в которых, однако, читалась наивная вера в добро, в исцеление, в свою миссию. Ее руки… он помнил их точное ощущение, когда она кормила его. Косточки, тонкая кожа, тепло. Одним резким движением запястья можно было переломить их, как сухие веточки. Ее шея, которую белый воротник халата обнимал так невинно. Ее талия, которую, кажется, можно было охватить двумя ладонями. И это личико. Милое, почти детское. Лицо, которое должно краснеть на свидании, смеяться в кафе, а не смотреть с профессиональной решимостью на таких, как он. Категория C. Место для монстров, для сломанных машин, для тех, чья сила направлена вовнутрь или вовне с разрушительным эффектом. Не для котят. Это противоречило всем его внутренним установкам. Такое хрупкое, беззащитное существо в эпицентре бури. Оно должно быть раздавлено. Использовано. Или защищено в обмен на полное подчинение. Оно не должно стоять по ту сторону стола, пусть и с папкой в руках, и пытаться что-то в нем анализировать, «лечить». Это была насмешка над естественным порядком вещей. Мысль об этом вызывала в нем не злость, а холодное, прагматичное недоумение, смешанное с презрением. Как они допустили? Как она сама решилась? Ее присутствие здесь было вызовом его картине мира. И вызов требовал ответа. Он сильнее. На всех уровнях. Физически — очевидно. Ментально — ее эмпатия, ее вера в диалог были уязвимостью, а его холодная расчетливость — оружием. Он должен был ею управлять. Не она им. Это был аксиоматический, не требующий доказательств факт. Весь ее вид, ее запах, ее попытки сохранить профессиональное хладнокровие, когда он облизал ее пальцы — все кричало о том, что контроль должен быть в его руках. Он уже начал процесс, назвав ее «котенком». Это была не просто провокация. Это была категоризация. Определение ее места в его нарративе. Но сейчас — пока — было неразумно привлекать лишнее внимание. Агрессия, открытое неповиновение привели бы только к смирительной рубашке, изоляции, препаратам, которые затуманят ясность мысли. А ему нужна была ясность. Чтобы наблюдать. Чтобы планировать. Чтобы понять, как лучше всего подчинить этот странный, раздражающе притягательный элемент системы под названием «Эврика». И здесь анализ давал сбой. Потому что ее формы... они всплывали в памяти не как клиническая деталь. Тонкая талия, изгиб бедра под халатом, легкий намек на грудь. Ее хрупкость, которая должна была отталкивать, почему-то притягивала. В ней было что-то, что будило не прагматичный интерес, а нечто иное. Первобытное. Собственническое. Он закрыл глаза, и в темноте век возникло ее лицо. То самое, детское, с большими карими глазами, которые смотрели на него с вызовом и страхом одновременно. Он представил, как это лицо заливается краской. Не от стыда за проваленную процедуру, а от чего-то другого. От понимания своего места. От его прикосновения, которое будет не насилием, а демонстрацией власти иного рода. Власти, которая заставит эти невинные глаза расшириться от шока, а затем потухнуть в вынужденном принятии. И его тело отреагировало. Горячий, плотный прилив крови, не спрашивающий разрешения у разума. Физиологическая реакция на образ, на фантазию о власти, о подчинении, о присвоении этого хрупкого, запретного для него сейчас существа. На ее милое, детское личико, которое он хотел видеть искаженным не болью, но осознанием его превосходства во всем. Он лежал неподвижно, лишь мышцы его челюстей слегка напряглись. Это было… интересно. Непривычно. Эта слабая, абсурдная женщина вызвала в нем не только стратегический интерес, но и чистый, животный отклик. Это осложняло игру, но делало ее бесконечно более увлекательной. Она думала, что имеет дело с пациентом. С диагнозом в папке. Она не понимала, что разбудила нечто гораздо более простое и древнее. Инстинкт хищника, наметившего добычу, которая почему-то кажется особенно ценной именно из-за своей кажущейся беззащитности. Управлять ею. Сначала психологически. Затем… Он не достраивал мысль. Пока не нужно. Но жестокая, собственническая улыбка тронула его губы в темноте. Она краснела, когда он назвал ее котенком. Что же будет, когда она поймет, что он уже мысленно надел на нее ошейник? Игра только начиналась. И впервые за долгое время в этой игре появился по-настоящему ценный приз. Не победа ради победы. А владение. Абсолютное. Над тем, кто по всем законам его мира не должен был иметь над ним ни малейшей власти, но почему-то обрел ее, даже не подозревая об этом.