Запретная терапия

Он звал ее на ужин уже в третий раз. Пак Чжихун, хирург. Умный, успешный, с добрыми глазами и безупречными манерами. Он был воплощением того, о чем ее мать молилась буддийским монахам: перспективный жених, надежный, стабильный. «Такой внимательный! И врач, как и ты, вам будет о чем поговорить!» — восторгалась мать. И Минджу пыталась. Она действительно пыталась увидеть в Чжихуне того самого мужчину, с которым можно строить будущее. Но каждый раз, когда он улыбался ей своей открытой, солнечной улыбкой, в ее сознании, как навязчивая, темная тень, возникало другое лицо. Неулыбчивое. С каменными глазами. Они сидели в милом, не слишком пафосном ресторанчике. Чжихун рассказывал о сложной операции, которую блестяще провел. Он был увлечен, жестикулировал. Минджу кивала, поддакивала, но ее мысли были далеко. Она ловила себя на том, что сравнивала. Голос Чжихуна — звонкий, эмоциональный. Его голос — низкий, бархатный, без единой лишней вибрации, будто резавший тишину как сталь. Руки Чжихуна — ухоженные, подвижные, с длинными пальцами хирурга. Его руки — крупные, с выступающими венами и темными татуировками, способные, как она знала, и на нежность , и на сокрушительное насилие. «...и потом я сказал ассистенту... Минджу-я? Ты как будто не здесь. Устала?» Она вздрогнула, вернувшись в настоящее. «Прости, Чжихун-сси. Да, немного. Работа... сложная». «Ах, да, твой новый блок, — он покачал головой с сочувственной гримасой. — Не понимаю, как ты можешь там работать. С этими... людьми. Это же опасно и морально тяжело. Может, переведешься обратно?» Он говорил из лучших побуждений. Заботился. Хотел ее «спасти» от мрачной «Эврики» и ее обитателей. Но его слова, его непонимание, его желание убрать ее с того пути, который она сама для себя выбрали, вызывали в ней тихое, но яростное раздражение. Он говорил о ее пациентах как о «этих людях». А она думала об одном конкретном человеке, чье присутствие в ее жизни, пусть и за решеткой, было интенсивнее, чем любой ужин при свечах. «Мне нравится моя работа, — сказала она чуть более резко, чем планировала. — Там есть... вызов». «Вызов — это когда ты борешься за жизнь на операционном столе, а не... — он запнулся, ища деликатные слова, — не ведешь беседы с теми, кого уже не изменить». «Мой котенок-доктор», — прошептал в ее памяти низкий голос. И от этого воспоминания по спине пробежали мурашки, смешанные со стыдом и чем-то еще. Чжихун, видя ее напряженность, перевел разговор на легкие темы. Он был мил. Заботлив. Спросил о ее коте, пошутил. Она заставляла себя улыбаться, но это была тяжкая работа. Ее внутренний взгляд все возвращался в ту серую комнату с решеткой на окне. К тому, как он сказал «девственница». Не с целью оскорбить, а с леденящей точностью диагноста. И как после этого в его глазах вспыхнул тот самый огонь — не человеческий, а хищный, собственнический. Чжихун попытался взять ее руку поверх стола. Его прикосновение было теплым, мягким. И абсолютно ничего в ней не отозвалось. Только легкое желание отдернуть ладонь. Она позволила ему держать свою руку, чувствуя себя лицемеркой. «Минджу-я, — сказал он тихо, серьезно. — Я очень хорошо к тебе отношусь. Думаю, мы могли бы...» Она не дала ему договорить. Не смогла. «Чжихун-сси, прости. Я... я не могу сейчас. Моя работа, все это... Я не в том состоянии, чтобы строить отношения». Он выглядел разочарованным, но не сдавшимся. «Я могу подождать. Просто дай себе время отдохнуть от этого кошмара». Он думает, что это кошмар, — пронеслось в ее голове. А что, если это наваждение? Или что-то еще страшнее? Она отвергла его осторожные попытки проводить ее до квартиры, сославшись на усталость и ранний подъем. Выходя из такси она осталась одна на тихой улице, ее охватило чувство глубочайшего облегчения и... опустошенности. Дома Дори радостно терся о ее ноги. Она взяла его на руки, прижала к лицу, вдыхая знакомый, успокаивающий запах домашнего животного. Но даже здесь, в безопасности своих четырех стен, она не могла избавиться от ощущения, что ее покой нарушен. Взломан. Она стояла перед зеркалом в ванной, смотря на свое отражение. Девственница. Хрупкая. Котенок. Почему слова этого закованного, опасного мужчины имели над ней такую власть? Почему они звучали в ее голове громче, чем заботливые слова красивого, успешного коллеги? Чжихун предлагал ей нормальность, свет, безопасное будущее. А тот, из-за решетки, предлагал... ничего. Только тьму, опасность, игру без правил и это жгучее, унизительное знание, что он видит ее насквозь. И она, против всякого смысла, думала о нем. Не как врач о пациенте. А как женщина... о мужчине? Нет, это было не так. Это было сильнее и извращеннее. Как кролик, завороженно смотрящий в глаза удава. Как смотритель, влюбляющийся в своего самого опасного зверя. Она отшила Чжихуна не потому, что не хотела отношений. Она отшила его, потому что все ее существо было теперь настроено на одну, чудовищную частоту. Частоту, на которой вещал холодный, прагматичный голос из палаты категории C. Он занял все пространство в ее голове, вытеснив все нормальное, здоровое, простое. «Что со мной происходит?» — прошептала она своему отражению, и в ее больших карих глазах читался уже не просто испуг, а паника перед глубиной собственной вовлеченности. Она легла в постель, но сон не шел. Перед глазами стояли то насмешливые глаза Чонгука, то добрые глаза Чжихуна. И она понимала, что выбор между светом и тьмой для нее уже не был выбором. Тьма, воплощенная в одном конкретном человеке, оказалась бесконечно более притягательной. И это осознание пугало ее больше, чем любой диагноз в любой медицинской карте. Она была поймана. И худшее было в том, что он, наверняка, знал это. Чувствовал. И ждал.