Запретная терапия

Предновогодняя суета в «Эврике» была фальшивой и грустной. Коридоры украшали синими и серебряными мишурой — цветами спокойствия и холодной рациональности, а не красным и золотом. В воздухе витало напряжение, смешанное с усталостью. Для многих пациентов праздники были самым тяжелым временем, обостряющим чувство одиночества и оторванности от мира. Для Минджу декабрь стал месяцем хождения по лезвию. Её странное поведение, частые уединённые сеансы с Чонгуком, её нервное, почти лихорадочное состояние не могли остаться незамеченными навсегда. Особенно после того случая в туалете — кто-то мог услышать. Или заметить следы на её шее, которые она неловко пыталась замазать тональным кремом. Шепотки среди санитаров, настороженные взгляды старших коллег. Её вызвал заведующий отделением, доктор Пак, сухопарый мужчина с глазами, видевшими слишком много сломанных судеб. Разговор был вежливым, но непреклонным. «Доктор Ким, ваша преданность работе неоспорима. Но работа с категорией C — это выгорание в квадрате. Мы видим, что вы... эмоционально истощены. Ваша привязанность к пациенту Чон Чонгуку выходит за рамки профессиональных. Это опасно. Для вас. Для него. Для всего отделения». Она пыталась отрицать, голос её дрожал, выдавая правду с головой. «Это необходимый контакт для терапии... Он начинает открываться...» Доктор Пак покачал головой. «Его диагностика не предполагает «открывания» в классическом понимании. А ваше состояние предполагает срочный перерыв. Приказ об отстранении от работы на месяц. Эффективно немедленно. Это не наказание, доктор Ким. Это мера предосторожности. За этот месяц вы пройдёте консультацию у нашего штатного психолога для персонала. И... отдохнёте. Дистанциюруйтесь». Мир рухнул. Месяц. Тридцать дней без него. Без их сеансов. Без этого ядовитого воздуха, который был для неё единственным, которым она могла дышать полной грудью. Это была не мера предосторожности. Это была казнь. Ей дали два дня на то, чтобы передать дела и попрощаться с пациентами. Формальность. Для всех, кроме одного. Она оттягивала момент до последнего. Передала папки, отчёты. Обошла своих других подопечных из категории C, говоря дежурные слова об отпуске. Их равнодушные или агрессивные взгляды не трогали её. Вся её сущность была сосредоточена на последней комнате в конце коридора. Она вошла, когда санитар уже ждал у двери. Её лицо было маской профессиональной улыбки, но под ней бушевала паника. Чонгук сидел, как всегда, с неприступным видом. Увидев её выражение, его брови чуть сдвинулись. Он уловил фальшь. «Чонгук-сси, — начала она, и её голос звучал неестественно звонко. — У меня... новости. Меня отстраняют от работы на месяц. Врачебная комиссия решила, что мне нужен перерыв. Я... я пришла попрощаться». Слова повисли в воздухе. Сначала он просто смотрел на неё, не понимая. Потом понял. И его лицо стало медленно меняться. Исчезла обычная каменная маска. Исчезла и тень насмешливого интереса. Из глубин его тёмных глаз полезла наружу холодная, чёрная ярость. Не взрывная, а сжимающаяся, как ледовая глыба. «Что?» — одно слово, высеченное из льда. «Меня отстраняют. На месяц. Это приказ», — повторила она, чувствуя, как подкашиваются ноги. «Ты... уходишь?» — в его голосе зазвучало нечто незнакомое. Не угроза. Не манипуляция. Голое, животное недоумение и закипающая за ним бешеная злоба. По его мнению, она его бросала. После всего. После того, как она стала его. После её мольб, её поцелуев, её полного подчинения. Она смела уйти. «Нет! Я вернусь! Обязательно вернусь! Это всего лишь месяц! — залепетала она, протягивая к нему руки в беспомощном жесте. — Я пообещаю!» Но он её не слушал. Его разум, работавший с холодной логикой хищника, уже сделал вывод: её отстранили. Значит, заподозрили. Значит, её могут убрать навсегда. Перевести. Уволить. Её, его вещь, могут отнять. И она не борется. Она принимает это. Собирается уйти. Он вскочил. Ремни безопасности и короткая цепь между наручниками позволили ему это, но не дали сделать полноценный шаг. Он упёрся руками в стол, наклонившись вперёд, как тигр в клетке. Каждая мышца его тела была напряжена до предела. «Ты... не пойдёшь никуда, — прошипел он. — Ты сядешь и скажешь им, что отказываешься. Что твоё место здесь». «Я не могу! Они меня уволят!» «А ты думаешь, мне есть дело до твоей карьеры? — его голос сорвался на низкий, опасный рык. — Ты моя. Твоё место там, где я позволяю тебе быть. А я позволяю тебе быть только здесь!» Санитар пытался войти , но Минджу жестом остановила его. Она была парализована его реакцией. Она ждала гнева, но не такого... личного, почти ранимого в своей ярости. Он чувствовал себя преданным. «Чонгук, пожалуйста, пойми...» — она сделала шаг к нему. Этого было достаточно. Его сцепленные руки рванулись вперёд, и, несмотря на ограничения, он сумел схватить её за шиворот халата и резко притянуть к себе. Его лицо оказалось в сантиметрах от её. Глаза пылали. «Ты дала слово. Ты сказала «я твоя». Слова либо что-то значат, либо нет. Твои — оказались грязью». И он поцеловал её. Не как тогда, в губы, не как собственник. Это был поцелуй-наказание. Поцелуй-поглощение. Грубый, болезненный, с силой, от которой её губы прижались к зубам, и она почувствовала солоноватый привкус крови. Он кусал её губы, его язык был захватчиком, карающим её за предательство. В этом поцелуе была вся его ярость, вся его потребность контролировать, и отчаянная, искажённая паника при мысли о потере. Когда он оторвался, она была в полуобморочном состоянии, её губы распухли и кровоточили. «Месяц, — выдохнул он ей в лицо, его дыхание было горячим и прерывистым. — Я даю тебе месяц. Не день больше. И слушай меня внимательно, котёнок.» Он ещё сильнее сжал хватку на её халате, пригнув её голову ниже, к его скованным рукам, будто давая последнюю клятву. «Если за этот месяц ты позволишь даже думать о другом мужчине... Если твоя тень упадёт рядом с чьей-то мужской тенью... Если кто-то другой посмеет дотронуться до тебя, или посмотреть слишком долго, или просто появится в твоей никчёмной голове...» Он замолчал, чтобы убедиться, что она впитала каждое слово. Его глаза были бездонными колодцами обещания расплаты. «Я узнаю. И когда я выйду отсюда — а я выйду, — я найду его. И тебя. И ты будешь смотреть, как я разбираю на части всё, что ты посмела поставить между нами. Поняла? Ты даже рядом с другими мужчинами не стоишь. Ты — моя. Даже когда тебя нет. Особенно когда тебя нет». Он отпустил её с такой силой, что она отлетела назад и удержалась на ногах только благодаря тому, что наткнулась на стену. Сердце колотилось так, будто хотело вырваться из груди. Ужас сковал всё её тело. Это была не пустая угроза. Он говорил это так, как констатирует факт будущего. Не сказав больше ни слова, он повернулся и сел в кресло, уставившись в стену с таким видом, будто её уже не существует в его мире. Сеанс был окончен. Прощание состоялось. Минджу вышла, пошатываясь. Санитар проводил её до выхода. Она шла по зимним улицам, не чувствуя холода. На её губах застыла кровь и память о его карающем поцелуе. В ушах звучали его слова: «Ты даже рядом с другими мужчинами не стоишь». Месяц изоляции. Месяц без него. Но он обеспечил, чтобы этот месяц был отравлен. Чтобы она не могла быть свободной. Чтобы каждая мужская фигура на улице, каждый коллега-врач, даже продавец в магазине вызывали у неё леденящий ужас. Он посадил в неё жучка страха и собственничества, который будет пищать в её голове каждый день, каждую ночь. Она не уходила в отпуск. Она отправлялась в тюрьму, которую он построил для неё в её же собственном сознании. И самыми прочными решётками в ней были его последние слова. Он все ещё владел ею. Даже на расстоянии. Особенно на расстоянии.