Запах яблок и опилок

В конюшне пахнет яблоками и опилками. Я прохожу мимо пустых стойл к самому дальнему, где томится Мейбл. Джеймс уже там — кормит свою любимицу с ладони кусочками сушеных фруктов. Мейбл берет их одними губами, издавая протестующий всхрап, стоит отвести руку. — Хочешь попробовать? — спрашивает Джеймс не оборачиваясь. — Давай. — Я подношу дольку яблока к морде Мейбл. — Угощайся. Лошадь трясет гривой и тут же захватывает гостинец, мазнув меня по руке теплыми влажными губами. — Ах ты ненасытная хитрюга. — Джеймс смеется. — Хватит, Джейни. До твоего прихода она слопала уже два яблока. Выводи ее из стойла, немного прокатимся. Я хмурюсь и в нерешительности отступаю к стене конюшни. Лихой наездницы, к огорчению родителей Джеймса, из меня не вышло. Миссис Крест была очень разочарована, узнав, что мое детство прошло на ферме в Ирландии, а не в Дербишире, где я могла бы скакать на лошади по вересковым пустошам, упражняясь в конкуре. Не могла я порадовать ее и кулинарными навыками — моим фирменным блюдом оставались горячие бутерброды, как и знаниями этикета — я путала вилку от омаров с ложкой для устриц (или наоборот). В одной из энциклопедий о настоящей леди, что нашлась в библиотеке университета, я прочла, что для уважения окружающих любой даме необходимо владеть несколькими языками, уметь танцевать, писать изящные акварельные наброски и непринужденно вести беседу. Не припомню год издания книги, но подозреваю, что из студенток Карни, тест на настоящую леди не прошла бы ни одна. Впрочем, для того, чтобы отбиваться от назойливых поклонников, навыков мне вполне хватало: порой резкий удар в живот способен объяснить те вещи, где слова оказываются беспомощными. Видя мое промедление, Джеймс сам берет Мейбл под уздцы и выводит из стойла. Мы выходим в загон, где нас уже дожидаются два шлема. Так. Стоп. Мне все же придется залезть на лошадь? Мейбл мне нравится, но я нервничаю при мысли, что нужно подняться от земли на несколько футов в высоту. — Не переживай, милая, — говорит Джеймс, и я уже было открываю рот, чтобы ответить, как вдруг понимаю, что он обращается к Мейбл. — Все будет хорошо. Упс. То есть, по мнению моего парня, это я представляю угрозу для его ненаглядной коняшки? — У Мейбл нежная душа. — Джеймс перехватывает мой гневный взгляд. — Нужно быть аккуратной. Вставай на ступеньку. Дай-ка я тебя подсажу. Я не успеваю ничего возразить, как он уже опускает меня в седло и вручает поводья. — Вот и все. Чуть прижми ноги к бокам, старушка сама поймет, что от нее требуется. Главное держи спину прямо и старайся не упасть. Ему-то легко говорить, он всю жизнь катается, чуть ли не с рождения. Я же чувствую себя на редкость неуверенно. Позвонки Мейбл проступают под кожей ребристой дугой, и на какую-то долю секунды мне кажется, что я ненароком сломаю ей хребет. — Нно, вперед! — Джеймс трогает поводья и чуть похлопывает рукой по холке. Фыркнув, Мейбл переступает с ноги на ногу и медленно идет по кругу. Мне почти нестрашно. Главное — не смотреть вниз, со спины Мейбл трава кажется на удивление далекой. Падать наверняка очень больно. Чтобы немного успокоиться, я глажу лошадь по жесткой шерсти на шее. Та слегка колется, но Мейбл, должно быть, приятно, потому что она останавливается и поворачивает ко мне морду с маленькой белой звездочкой на лбу, утыкаясь в ладонь. — Ты ей нравишься! — довольно выдыхает Джеймс. Глядя на него, я чувствую легкую досаду: даже в наши самые нежные минуты он всегда предельно сосредоточен, словно в любой момент что угодно может пойти не так и ему придется срочно все исправлять. Сейчас же он кажется на удивление умиротворенным и расслабленным. Звучит, будто я ревную к лошади, но… Помню, как однажды я долго разглядывала спящего Джеймса: плотно сжатые челюсти, поднятые плечи, воинственно вздёрнутый подбородок, будто Джеймс и во сне вел вечный бой с нарушителями дисциплины в Карни. Теперь его не узнать: ворот рубашки расстегнут, волосы растрепаны, на лице блуждает мечтательная улыбка. Ничего общего с суровым собранным старостой Роузвуда. И, признаться, эта версия Джеймса нравится мне куда больше обычной. Намного больше. До Карни Джеймс вместе с Тристаном и Грантом учились в интернате в Англии. Я видела здание на фотографиях из выпускного альбома: особняк из серого камня в георгианском стиле с крикетными полями и озером поблизости. Грант как-то упоминал, что Джеймс не участвовал в общих школьных забавах: пока остальные мальчишки лупили друг друга подушками или устраивали забег вокруг озера, Джеймс или читал у себя в комнате, или пропадал на конюшне. Животные уже тогда были ему ближе людей. Слова Гранта заставили меня задуматься: я вспомнила наши шумные вечеринки в Роузвуде. Джеймс никогда не веселился со всеми, только следил за порядком. Признаться, иногда мне хотелось кинуть тортом ему в лицо, лишь бы на секунду расшевелить и заставить подурачиться вместе с парнями. Уже позже, когда мы начали встречаться, Джеймс обмолвился, что ни разу не уезжал из интерната на каникулы: его родители считали это нерациональным. Я изумилась: — И как долго ты…? — Пятнадцать лет. — И они не навещали тебя в школе? Даже на Рождество? — В этом не было необходимости, — отрезал Джеймс и быстро перевел разговор на другую тему. Я потом долго не могла выбросить из головы эту картину: гирлянды рождественских огней в домах, горы подарков под елкой и одинокий мальчик на скамейке возле озера — никому не нужный, всеми забытый. Не стоит удивляться, что Джеймс вырос таким колючим. Переписать его детство я не могу. И все же… — Джейни, — зовет меня Джеймс, выводя из задумчивости. — Все в порядке? Я вдруг осознаю, что мы прошли три круга, и теперь стоим в центре загона. Мейбл увлечённо жует траву. Все же для лошади она на редкость прожорлива. — Да. — Я улыбаюсь. — Все хорошо. Не поможешь мне спуститься? Джеймс качает головой, и прежде чем я успеваю удивиться, опускается на одно колено. Светлые чиносы моментально покрываются пылью. Что, черт возьми, происходит? — Джейни, — голос Джеймса звучит хрипло. — Это принадлежало моей прабабушке, и я подумал… Он протягивает мне коробочку, где поблескивает ободок кольца — крупные камни в центре, мелкие по бокам. О господи. Дыхание перехватывает, и сейчас я как никогда близка к тому, чтобы свалиться с Мейбл, бесславно закончив свои дни. Так и вижу трагические заголовки в газетах: студентка первого курса умерла при падении с лошади во время предложения руки и сердца. Можно не сомневаться, что этот тираж быстро раскупят. — Я знаю, что мы мало встречаемся, — продолжает между тем Джеймс. — Но знакомы мы гораздо дольше. Всегда мечтал сделать предложение девушке на лошади, — добавляет он смущенно. Джеймс, всегда собранный и одетый с иголочки Джеймс Крест, стоит в пыли, прося стать его женой. Я искренне надеюсь, что сейчас не сплю и не попала в альтернативную реальность, которая схлопнется с первыми рассветными лучами. — Да, — шепчу я еле слышно. — Я согласна. Джеймс тянется ко мне одновременно с Мейбл, привлеченной блеском кольца. Даже здесь у меня есть конкуренция, кто бы мог подумать. Стоит определенных усилий переключить внимание Мейбл на траву и надеть украшение мне на палец, но, в конце концов, у Джеймса все получается. — Оно идеально. — Я любуюсь тем, как камни переливаются на свету. — Спасибо. — Знаю, нам нужно многое распланировать. — Джеймс деловито отряхивает чиносы от пыли. — Надо назначить дату, разослать приглашения, сообщить родителям. Ну вот, опять он за свое: старый Джеймс вернулся. И все же я люблю его именно таким, с его бесконечными списками, правилами и морщинкой между нахмуренных бровей. Джеймс помогает мне слезть с лошади, и мы идем в конюшню. Перед стойлом Мейбл немного упрямится, и я не выдерживаю: — Можно я угощу ее еще одним яблоком? По лицу Джеймса скользит легкая улыбка: — Вы, девочки, из меня веревки скоро вить будете. Так и быть, разрешаю. Мейбл с наслаждением хрустит кусочком яблока, пока мы с Джеймсом смотрим на нее, держась за руки. Я вспоминаю, как впервые попала в эту конюшню, пытаясь отыскать брата. Дорога привела меня к Джеймсу, и он мне явно не обрадовался. Ты живешь в мужском клубе, Джейни. Думаю, тебе скоро предстоит определиться, с кем из ребят ты переспишь. И как только ты это сделаешь, для тебя все будет кончено. Прошел почти год, а я отчетливо помню каждое сочащееся ядом слово. Все переменилось, но обида не ушла до конца, засела тонкой иглой где-то под кожей. Даже теперь, когда ободок кольца приятно холодит палец, я не могу забыть охватившее меня тогда отчаяние. Должно быть, Джеймс тоже вспоминает тот эпизод. Его ладонь ложится между моих лопаток, ласково проводя по спине. — Джейни. Я молчу, стараясь сдержать слезы. Год назад мы ненавидели друг друга, и вот теперь стена между нами превратилась в тонкую перегородку, достаточно одного удара, и она рухнет, стоит только… — Прости. Ему не нужно говорить за что. Я утыкаюсь лицом в его грудь, вдыхая запах опилок и яблок. Вот и все. Ничего больше не нужно. Боль в сердце понемногу стихает, так ноют шрамы, прежде чем зарубцеваться навсегда. Я качаю головой: — Все в порядке. Мы выходим в наступающую ночь под сопение Мейбл за спинами. Завтра будет встреча с родителями Джеймса, разочарования и новые надежды, но сейчас все это кажется далеким и нестрашным. Я думаю о том мальчике у озера — одиноком, забытом, — и понимаю, что сегодня он наконец-то ушел оттуда. Не сразу, не без боли, но ушёл. Я крепче сжимаю ладонь Джеймса. Вместе мы справимся. Он больше никогда не будет один.