Сладкий яд

      Кровь.       Она стекала по его предплечью тёмными ручейками, смешиваясь с пылью и металлической стружкой, прилипшей к коже. Нож — старый, кухонный — затупился о его плоть после тысяч порезов. Лезвие скользило, рвало, а не резало, оставляя рваные края ран. Но Максим не останавливался.       Он сидел на кухне, зажав нож в окровавленной ладони. На столе — точильный камень, привезённый из Томска Матвеем когда-то «для бытовых нужд». Теперь Максим водил по нему лезвием с одержимостью маньяка.

Скр-скр-скр…

      Звук точильного камня резал тишину, как стекло. Металлическая пыль летела в лицо, оседала на ресницах. Максим не моргал. Он должен заточить лезвие. Должен прорезать эту пустоту.       Удар. Лезвие вонзается в бедро, и Максим сдерживает крик, закусывая губу до крови. Новая рана. Глубже. Грязнее. Металлические опилки въедаются в мясо — он чувствует их остроту, как иглы под кожей.       Матвей не отвечает 32 часа.       Десятки пропущенных звонков. Сотня сообщений, оставшихся без ответа. Последнее: «Прости. Я больше не буду тебя беспокоить. Просто… дай знать, что ты не забыл меня».       Максим роняет нож. Тело охватывает озноб — мелкая дрожь, будто под кожей колется лёд. Он ползёт в гостиную, оставляя кровавый след по линолеуму. В углу — разбитая рамка с фото: Матвей обнимает его на фоне Омска. Улыбки. Ложь.       Его накрывает волна тошноты. Максим хватается за горло, ощущая, как желчь поднимается по пищеводу. Рвёт в пустоту: только слюна и кровь от прокушенных губ.       Вибрирует телефон. Максим падает на колени, царапая пол ногтями, стараясь дотянуться. Экран светится: 1 новое сообщение от Матвея. Сердце бешено бьётся, пальцы скользят по крови.       «Занят. Не пиши.»       Три слова. Три ножа.       Максим долго смотрит на экран, пока буквы не расплываются в мыльное пятно через пелену слёз. Потом медленно поднимает нож с пола. Не заточенный. Не промытый. С крошками металла, въевшимися в лезвие.       Он режет запястье. Полосы образуют нечто похожее на букву «М». Металлическая пыль входит в раны, жжёт как яд.       — М… Матвей… — хрипит он, впиваясь взглядом в потолок.       Как он примет это? Сладостной улыбкой? Скажет: «Максенька, ну зачем ты портишь то, что принадлежит мне?» А потом прикоснётся к ранам, заставив кричать от боли, но Максим будет благодарен даже за это.       Он падает на бок, прижимая окровавленное лезвие к животу. Его трясёт — теперь уже в истерике, беззвучной и страшной. Слёзы текут по щекам, смывая серую пыль.       Во входную дверь постучали. Не позвонили в звонок. Пять чётких ударов. Тайный код Матвея.       Максим встаёт, хватаясь за стену. С кровоточащими ранами, с ножом, торчащим из бедра, как гротескный аксессуар. Он волочится к двери, оставляя за собой след.       Дверь открывается — там стоит Матвей.       Каштановые волосы уложены идеально. В руках — термос чая, которым он никогда не делится. Его жёлто-карие глаза скользят по Максиму, останавливаясь на окровавленном ноже.       — Ого, — шепчет Матвей, входя без приглашения. — Ты решил стать моим личным… мясником? Решил порезать себя на суп?       Он ставит термос на тумбочку, отодвигая разбитую кружку с плесенью. Подходит вплотную. Пальцы в белых перчатках приподнимают подбородок Максима.       — Это отвратительно, — говорит Матвей, но в его голосе нет брезгливости. Только холодный восторг. — Ты знаешь, что металлическая стружка в ранах вызывает сепсис?       Максим молчит.       Матвей резко выдёргивает нож из бедра. Тот кричит, падая на колени.       — Тише, тише, — Матвей гладит его по волосам, будто собаку. — Я ведь специально тебе этот точильный камень подарил. Знал, что тебе понравится играть с огнём.       Он берёт Максима за руку, ведёт в ванную. Заставляет сесть в пустую ванну. Включает ледяную воду из душа.       — Будем чистить грязь, — улыбается Матвей, направляя поток воды прямо на раны на запястьях и ноге.       Максим дрожит от боли. Металлические частицы вымываются из мяса, окрашивая воду в розовый цвет с серебристыми блёстками.       — Кто ты без меня? — спрашивает Матвей, выжимая антисептик на рваные края ран.       — Ни… кто… — Максим давится слезами.       — Правильно. И запомни: в следующий раз я позволю тебе сгнить здесь. Понял?       Максим кивает, цепляясь взглядом за лицо Матвея — единственный маяк в своём болоте. Он готов терпеть всё. Даже если «очищение» — это пытка. Даже если «любовь» — это яд.       Матвей вытирает руки, бросая окровавленные салфетки в лицо Максима.       — Не смей умирать без моего разрешения. Ты мой.       И Максим верит. Между истерзанным телом и ледяным полом ванны, он чувствует счастье.       Потому что Матвей пришёл.

Тьма — это не отсутствие света, а его извращение. И Максим давно научился видеть во мраке.