Хроники Рождества, или туда и обратно

      На страницах Великой Рождественской Книги обитали миры, о которых простые люди никогда не слышали — Царства со своей историей, своей верой и своим чудом. Бумага её была плотной, слегка шероховатой, впитавшей в себя волшебство и отголоски тысяч рассказанных судеб. Пока строки оставались светлыми, миры процветали. Пока в сердцах её обитателей жила надежда, страницы сияли мягким, тёплым светом.       Но однажды явился тот, кто возжелал переписать её историю. Кто-то жаждущий хаоса или власти, нашёл способ коснуться скверной светлых страниц. Книгу начала поглощать тьма...       Сначала едва заметные следы, словно копоть, по краям строк. Затем — чёрные прожилки, расползающиеся по листам, искажающие слова, поглощающие имена. Древнее зло, по чужой недоброй воле, распространяло гниль во всех Царствах. Страницы начали чернеть, и вместе с ними миры теряли равновесие, и тьма стала разрастаться дальше.       Чтобы сохранить порядок и противостоять злу, во всех Царствах издавна назначались Хранители. Они не были богами и не всегда были героями, но высшими силами волшебства и чистотой сердца, они возвращали покой в свой мир, когда беда приходила на родные земли. Каждый Хранитель был привязан к своему Царству, обязан оберегать его от тьмы и возвращать чудо, когда оно угасало.       Не все хотели становиться Хранителем. Но у древнего волшебства на каждого свои планы...       Если быть совсем честным, во всё это Хёнджин ввязался по собственной глупости. Однажды, разбирая груду конвертов и скучных счетов, он наткнулся на необычное письмо. Конверт был тяжёлым, запечатанным тёмным воском, а вместо адреса выведено витиеватым почерком — «Господину Хвану». Хёнджин, недолго думая, решил, что это очередная шутка друзей. Новая игра, розыгрыш — да что угодно, только не настоящее послание.       Сломав печать, он вытащил лист бумаги и пробежал глазами по строкам, не особо вникая в смысл. Фразы звучали странно и напыщенно. Одну особенно закрученную он прочёл вслух, просто чтобы посмеяться:       «...и да примет достойный из рода бремя света, да станет щитом для мира, хранящегося в сердце Царства, и мечом, сторожащим покой его днями и ночами...»       В самом конце, под изящной завитушкой, стояла отдельная строка. Хёнджин, всё ещё ухмыляясь, прочёл её нараспев, пародируя героев старых сказок:       «Сердцем вольным соглашаюсь, словом свободным подтверждаю, долг сей на вечные времена на себя принимаю».       Но слова те были не простым набором букв, а согласием принять на себя бремя по защите родного мира от тёмных сил. Когда он узнал смысл сказанного, было уже поздно что-то менять. Древнее волшебство не признаёт шуток и не отменяет добровольно данных обетов.       Так, почти год назад, Хёнджин стал Хранителем Царства Басилеи. Титул почётный, тяжёлый и совершенно непонятный. Он не знал, что должен делать, как ему отличить истинную угрозу всему миру от обычных людских бед, и уж точно не чувствовал себя героем.       Особенно тяжело было из-за деда.       Хван Соджун пришёл в ярость, узнав о случившемся. Он заявился на порог дома Хёнджина мрачнее тучи.       — Бестолочь, — ругался он. — Ты хоть понимаешь, что натворил?       Соджун гонял его по дому, не щадя ни своей спины, ни достоинства, щедро раздавая подзатыльники и удары тростью.       Хёнджин хоть и смутно, но понимал. Именно поэтому ему было так стыдно. Его отец ни единожды рассказывал, что когда-то давно, по древнему ритуалу, было предсказано, что род Хван примет на себя обязанность Хранителя. Все ожидали, что эту роль возьмёт Соджун — умный, сильный, закалённый духом, и тогда ещё совсем молодой. Он готовился к этому дню всю жизнь: учил древний язык, хроники борьбы добра и зла, оттачивал тело и волю. Но годы шли, зов не приходил, и в конце концов он, похоже, смирился. Однако, на восьмом десятке лет, письмо наконец дошло. А Хёнджин, его легкомысленный и мечтательный внук по мнению едва ли не всей Долины, одним необдуманным действием перехватил судьбу, предначертанную другому.       Всё в этой ситуации было несправедливо. Соджун посвятил себя учению, а Хёнджин до сих пор не нашёл в жизни дела, которое захватило бы его настолько, чтобы отдавать ему себя целиком. Он с лёгкостью менял увлечения, предпочитая веселье с друзьями любому полезному ремеслу. На вопросы семьи о будущем только отмахивался, твердя, что ещё не встретил своего призвания. Разве мог он представить, что судьба отыщет его сама?       Год прошёл в тщетных попытках Хёнджина понять, что же, собственно, от него требуется. Он робко обходил границы родной Долины, чувствуя себя нелепо с дедовой старинной булавой за поясом. Мир, впрочем, был абсолютно спокоен. Земли плодоносили, времена года сменялись как положено, река не меняла русла, а вокруг царили тишина да покой.       Он начал подумывать, что Хранитель — должность условная и совсем не обременительная.       Но прежняя жизнь закончилась за месяц до Рождества, когда Хёнджину начали сниться кошмары.       Всё начиналось с мигрени и звона в ушах. Затем в снах стали возникать странные образы, с каждым днём делаясь всё отчётливее. Он помнил болезненный холод, поднимавшийся из самых глубин его тела, помнил, как кожа грубела и теряла чувствительность. Он помнил, как на его глазах собственная рука медленно превращалась в камень, и ничего не мог с этим поделать. Хёнджин просыпался в ужасе, хватая себя за запястье, чтобы убедиться, что оно всё ещё тёплое и живое.       Позднее, в тех же снах, ему стало являться жуткое чудовище, возвышавшееся каменным истуканом. Хёнджин стоял перед ним, скованный невидимыми путами, и чувствовал, как холод ползёт от ступней вверх, вновь обращая плоть в камень, сантиметр за сантиметром, обжигая нестерпимой болью. Он просыпался в холодном поту с ощущением, будто часть души навсегда застряла в том кошмаре.       А потом он узнал, что то же самое снится и младшему брату булочника, и жене лесника, и половине детей на главной улице. Тяжёлый, удушающий страх пополз по Долине. Люди боялись ложиться спать. Свечи горели до самого рассвета, но их свет уже не разгонял тьму и не спасал от ужаса ночи. А однажды утром старый сосед Хёнджина не вышел покормить кур. Его нашли в своей постели: тело было живым и тёплым, а вот ноги — от ступней до колен — стали холодными, серыми и твёрдыми. Каменными.       Тогда Хёнджин понял, что это не просто сны. На земли Царства Басилеи, за которые он теперь в ответе, пришло настоящее зло. Его собственная глупость и необдуманные слова стали судьбой, которая наконец настигла его.       С тяжёлым сердцем, в десятый раз за год, он отправился к деду, готовый к новой порции гнева и подзатыльникам. Но то, что ждало его там, оказалось куда страшнее. Гнев Соджуна, казалось, иссяк, растворившись в напряжённой тишине. Он слушал Хёнджина, не перебивая, только пальцы до побелевших костяшек сжимали привычную трость.       Соджун тяжело поднялся и скрылся в глубине своего дома, в комнате, служившей библиотекой. Он вернулся скоро, согнувшись под тяжестью огромного тома в потёртой коже с металлическими застёжками, похожими на сплетённых в узел змей.       — Это Бестиарий, — сказал дед, сдувая пыль с обложки. — Книга чудовищ нашего мира. Всё, что когда-либо угрожало Долине, описано здесь. Хранители веками собирали знания о порождениях мрака.       Осторожно перелистывая страницы, исписанные выцветшими чернилами и разрисованные древними гравюрами, они нашли... его. На пожелтевшей странице было изображено существо — огромное, будто собранное из острых обломков скал, с мертвенно-зелёными глазницами. Подпись гласила: «Малум. Дух окаменевшего хаоса. Питается теплом жизни, обращает плоть в камень. Рождается в самом сердце недр необузданной природы и уничтожает всё живое, куда распространится его сила.»       Чуть ниже говорилось о сути его уязвимости: «Сила Малума в единстве с безжизненной материей. Но найдётся против него союз немыслимый: символ жизни, заключённый в обличье смерти. Там, где порядок возведён на месте хаоса, а мёртвое воссоединено с живым началом, сила Малума обратится прахом.»       Дед хмыкнул и резко захлопнул книгу. Он посмотрел на растерянного Хёнджина и покачал головой.       — Ну что ж, Хранитель, — произнёс Соджун серьёзно, оставив привычную насмешку. — Наше Царство в большой опасности. И теперь только ты можешь заставить беду отступить.       Хёнджин открыл рот, не нашёл что сказать, и снова его закрыл. Он попытался собраться с мыслями, но те разбегались, отказываясь складываться во что-то внятное.       — Что же мне делать? — вырвалось у него наконец. — Я не понял ни слова из этой книги! Каким ещё «символом жизни, заключённым в обличье смерти» я должен победить этого каменного великана? Прочитать ему стихи?       Соджун повздыхал ещё с полминуты, а потом сказал:       — С древними книгами никогда не бывает просто. Зачастую они не дают прямого и понятного ответа, а оставляют пространство для рассуждений и собственных решений Хранителя. Понять значение этих слов тебе придётся самому.       — Но я ничего не понимаю... — растерянно сказал Хёнджин, а затем поднял умоляющий взгляд на деда. — Ты ведь изучал эти книги и всё, что связано с Хранителями! Как бы ты трактовал слова в Бестиарии?       Соджун фыркнул. Он снова открыл книгу, пролистал несколько страниц назад и, видимо, нашёл заветные строки. Прочитал их ещё раз.       — Хм, вот смотри, — начал дед серьёзно и морщины на его лице в свете свечей стали видны ещё чётче. — «Символ жизни, заключённый в обличье смерти»... Самый очевидный для воина символ жизни — это меч. Он даёт жизнь одним, отнимая её у других. Но простой меч — это просто кусок заострённого металла в «обличье смерти». Чтобы он стал «союзом немыслимым», в него нужно вложить тот самый «символ жизни». Сделать так, чтобы мёртвая сталь несла в себе живое начало.       Хёнджин нахмурился, изо всех сил пытаясь ухватить смысл сказанных слов. Но тот не поддавался, вертлявой лисой ускользая в недра необременённой рассуждениями головы Хранителя.       — То есть... «оживить» меч? — предположил он, вжимаясь в спинку потрёпанного кресла в ожидании неизбежного подзатыльника.       — Только не в том смысле, как ты думаешь, — хмуро поправил дед. — Я думаю, что тут нужен надёжный клинок. И на него стоит нанести защитную руну, как символ, который будет воплощать собой жизнь, её рост и порядок — всё то, что отрицает Малум. Понятно?       — А-а-а, это та руна, которую бабы на портках мужикам на зиму вышивают? — неожиданно вскинулся Хёнджин.       Подзатыльник он всё-таки получил, насупился и замолчал.       — Та, да не та, балбес! — подбоченился дед. — Те руны, что простой народ использует, настоящих сил в себе не несут. Чтобы носить на рубахе, на дверном косяке вырезать или на подоле вышить — годятся. Успокаивают, да, иногда и помочь могут, — Соджун хмыкнул и добавил тише: — Но не против истинного зла.       — А чего тогда настоящие не используют? — не понял Хёнджин.       — А потому что опасно без знаний их использовать! Ошибёшься — и хоронить будет нечего.       Хёнджин замер. И это с такими жуткими древними чарами ему придётся иметь дело?       — Что побледнел? — усмехнулся Соджун. — Меч тебе надо выковать хороший и крепкий. Лучше всех с этим Чан справится. Иди к нему, расскажи, что нужно. Я тебе руну подготовлю, Чан на рукоять меча нанесёт, — он ненадолго замолчал, подумал и посмотрел на Хёнджина с отеческой тревогой. — А вот к чудовищу, не обессудь, самому идти придётся. Такова участь Хранителя.       — И где мне его искать? — обречённо спросил Хёнджин.       — А тут уж только Хранитель знать будет, — развёл руками Соджун. — Присмотрись, ты обязательно найдёшь ответ.       Дед не стал затягивать прощание. Он выдал Хёнджину ещё пару скупых наставлений, напомнил о времени, о том, что зло не дремлет, а потом буквально выпихнул внука за порог прямо на мороз — так быстро, что он едва не запутался в собственных ногах.       — Иди уже, Хранитель, — проворчал Соджун, захлопывая дверь. — Великие свершения сами себя не сделают.       Великие свершения. От этих слов во рту противно закислило. Хёнджин натянул воротник мехового плаща повыше. Постоял так немного, уставившись в серое небо, тяжело вздохнул и, сунув руки в карманы, медленно поплёлся в сторону кузницы.       Разумеется, он выбрал самую длинную дорогу.       Встречаться с кузнецом не хотелось едва ли не больше, чем с самим Малумом. С чудовищем, по крайней мере, всё было проще: оно хотело уничтожить всё живое — а тебе нужно ему этого не позволить.       С Чаном всё было куда сложнее.       Они не были врагами. Чан никогда не делал ему ничего плохого, не задирал, даже вроде бы и не осуждал никогда. В этом-то и заключалась вся ирония ситуации. Чан был… хорошим. Он был всего на три года старше, но уже снискал всеобщее уважение. Умный и рукастый, мастер, каких поискать. Поговаривали, что каждая незамужняя девушка мечтала заполучить Чана в мужья. Красивый и статный кузнец был любимцем всей Долины. И до зубного скрежета раздражал Хёнджина.       С самого детства имя «Чан» было для него апофеозом родительского недовольства.       «Вот бы тебе с Чаном дружить, ума бы набрался!» — вздыхала мать.       «Сходи к Чану в подмастерья, глядишь, дело себе нашёл бы!» — ворчал отец.       «Чан себе уже дом построил, а ты всё бездельничаешь!» — фыркал дед.       И Хёнджин злился. Злился на сравнения. Злился на собственную посредственность. И, в конце концов, невзлюбил самого Чана.       Впрочем, кое в чём Хёнджину всё же повезло: природа наградила его по-настоящему выразительной внешностью. Высокий, изящно-красивый, он всегда притягивал к себе восторженные взгляды. Его аккуратные и правильные черты лица дополняли полные чувственные губы, а тёмные отросшие волосы, придавали чертам утончённость. На него, пожалуй, засматривалось не меньше девиц, чем на кузнеца. Особенно когда пошли по Долине слухи, что он теперь Хранитель. Вот только самому Хёнджину это было глубоко безразлично.       Он не видел себя ни мужем, ни главой семейства. Не представлял, чем хотел бы заниматься, и уж точно не горел желанием просыпаться каждое утро ради одного и того же дела. Ему было проще и привычнее проводить время с друзьями-балбесами, смеяться, спорить, и просто убивать время, как будто оно у него было бесконечным.       Судьба не стала спрашивать, к чему он готов, а к чему нет. Она просто взяла и расставила всё по своим местам.       За этими невесёлыми мыслями длинная дорога неожиданно кончилась. Ноги сами принесли Хёнджина туда, куда он так не хотел приходить. Перед ним возвышалась знакомая постройка с широкими дверями и высокой трубой, из которой в небо поднимался тёмный дым.       Хёнджин долго мялся у двери, не решаясь зайти. Он убеждал себя, что помощь Чана нужна не ему, а всей Долине, что без хорошего меча ему не одолеть каменную тварь. Он то подходил вплотную и клал руку на железную ручку, то отходил назад, отдёргивая ладонь. Так повторилось несколько раз.       В какой-то момент собственная нерешительность начала его раздражать.       — Соберись уже, — пробормотал Хёнджин себе под нос.       Подобравшись, он уверенно шагнул к двери и уже потянул ручку, как сзади раздался спокойный голос:       — Привет.       Хёнджин от неожиданности вздрогнул и резко обернулся. В паре шагов от него стоял Чан собственной персоной. На широкие плечи был небрежно наброшен плащ, распахнутый на груди, светлые волосы собраны в хвост. Он стоял, засунув свои большие, сильные руки в карманы. И смотрел на незваного гостя с едва скрываемым любопытством. Сколько он стоял там и что успел увидеть, Хёнджин предпочёл не задумываться.       — П-привет, — выдавил он в ответ, чувствуя, как заранее заготовленные слова разлетаются в голове всполошённой мошкарой.       Чан не задавал вопросов, не торопил и не уходил. Он просто стоял напротив и чего-то ждал.       — Что? — не выдержал Хёнджин.       Чан пожал плечами.       — Не знаю, — спокойно ответил он. — Это ты что-то хотел.       — Я? — Хёнджин искренне удивился, на мгновение и вправду забыв, зачем пришёл.       — Ты просто так дверь в кузницу подпираешь? — в голосе Чана проскользнула лёгкая игривость. Или... издевка?       — А может, я… мимо проходил? — выпалил Хёнджин, неожиданно раздражаясь.       Чан склонил голову набок, и в его тёмных глазах зажглись весёлые искорки.       — А ты… мимо проходил? — переспросил он, едва сдерживая расползающуюся улыбку.       — Нет, я по делу, — насупился Хёнджин, капитулируя. Разговор складывался идиотский, неловкий и совершенно для него унизительный.       Чан кивнул, получив, кажется, ожидаемый ответ.       — Зайдёшь? — спросил он и указал подбородком на дверь за спиной гостя.       В кузнице царил идеальный порядок, превращавший её в образцовую мастерскую. У каждой вещи было строго отведённое место. Ни слоёв пыли, ни паутины в углах, даже каменный пол был аккуратно подметён. Массивный горн полыхал жарким пламенем, а рядом, на специальной подставке, аккуратной пирамидкой лежали дрова. В самом центре стояла наковальня, отполированная до серебристого блеска бесчисленными ударами. На стене висели молоты и клещи, на полках дожидались своего часа стальные заготовки, прутья разной толщины, уже откованные мечи без рукоятей. Этот продуманный до мелочей порядок был таким же чистым отражением сути Чана, как беспорядочный поток мыслей — отражением самого Хёнджина.       Чтобы унять не отступающее чувство смущения, Хёнджин выпалил всё разом, не глядя на кузнеца: про мигрени, про кошмары, про разговор с дедом, про чудовище, которое приходило во снах и превращало тело в камень. Про Бестиарий. Про древние слова, смысл которых он до конца не понимал, но которые должны стать спасением для жителей Басилеи. Также он рассказал и про идею деда о мече и руне на нём.       — …И только так можно его победить, — закончил Хёнджин, запыхавшись от долгой речи.       Пока он переводил дыхание, в кузнице воцарилась тишина. Чан слушал, не перебивая, его лицо было серьёзным и сосредоточенным. Он не выражал сомнений в словах Хёнджина, и не насмехался над его страхами.       — Хорошо, — наконец сказал он. — Я сделаю.       — Правда? — недоверчиво переспросил Хёнджин, ожидавший хоть каких-то возражений или скептического настроения к своему рассказу.       — Думаю, дня три понадобится, — спокойно ответил Чан. — У меня есть подходящая заготовка.       Хёнджин кивнул. Разговор, к которому он так готовился, завершился неожиданно быстро, оставив после себя неловкую пустоту.       — Значит... через три дня прийти?       Чан улыбнулся завораживающе мягкой улыбкой, обнажая очаровательную ямочку, которая вдруг с новой силой подняла в душе Хёнджина назойливое раздражение.       — Можешь и раньше, — сказал Чан. — Если захочешь. Но меч будет готов через три дня.       — Ладно, — буркнул Хёнджин, чувствуя, что больше ничего умного сказать не сможет. — Спасибо.       Он кивнул на прощание и почти выбежал из душной кузницы на мороз, жадно вдыхая холодный воздух полной грудью.       Прошло два дня.       Для жителей Долины это были дни, наполненные страхом. Хёнджину стало казаться, что сами кошмары становились отчётливее. А сегодняшний слух о купце с соседней улицы, у которого окаменела рука, распространил по улицам ужасную догадку. Теперь в перешёптываниях на рынке, в торопливых разговорах соседей у колодца слышалась нарастающая паника. И всё чаще Хёнджин ловил на себе вопросительные взгляды, полные немого укора.              Он старался не показываться на людях и избегал разговоров с семьёй. Он выходил из дома только по необходимости, прячась от неозвученных вопросов, что читались в глазах соседей. Что он мог им сказать? «Я работаю на этим»? Это мало походило на утешение. Груз ответственности, который раньше казался абстрактным, теперь давил на плечи — о ирония! — каменной глыбой.       К вечеру пошёл снег. Большие и тяжёлые хлопья медленно засыпали улицы пушистым белым покрывалом. Мир вокруг погрузился в тишину. Не в силах сидеть в четырёх стенах, Хёнджин накинул плащ и вышел из дома. Он шёл не глядя по сторонам, погружённый в свои мысли. Очнулся он только тогда, когда перед самым носом возникла знакомая кузница.       Хёнджин замер, удивлённый предательством собственных ног. Его тут же посетило странное чувство дежавю: не так давно он уже стоял здесь, сомневаясь. Повторять всё ещё раз по тому же сценарию было бы совсем глупо.       Но раз уж тело само привело его сюда, значит где-то в недрах разума была причина? Может стоит узнать, как идёт работа? Утешение показалось достаточно убедительным, чтобы Хёнджин шагнул вперёд и толкнул тяжёлую дверь.       Его тут же окатило жаром, мгновенно растопив осевшие на волосах и ресницах снежинки. Внутри было светло, огонь в горне потрескивал и разбрасывал искры.       Чан стоял спиной к двери, склонившись над массивным верстаком, залитым светом двух масляных ламп. Он был полностью погружён в работу. Тяжёлый кожаный фартук накинут прямо на голый торс и мягкий свет ламп выгодно подчёркивал каждую мышцу широкой спины и крепких рук. По загорелой, золотистой от отблесков огня коже скользили блестящие дорожки пота. Они собирались в тяжёлые капли у лопаток, чтобы затем завораживающе медленно скатиться вниз по покатым, чётко очерченным изгибам.       Хёнджин знал, что Чан силён. Знал, но всё же был не готов к тому, насколько захватывающим может быть это зрелище. Увидев его в своей стихии таким — сосредоточенным и необъяснимо притягательным, — он на несколько долгих секунд замер на месте, не в силах отвести взгляд. Холодные после зимнего воздуха щёки запекло огнём, словно и его самого засунули в жаровню.       Должно быть, Чан почувствовал сквозняк от приоткрытой двери — он обернулся. Его сосредоточенное лицо тут же смягчилось, едва он увидел гостя. Он улыбнулся той же мягкой, непринуждённой улыбкой, что и два дня назад.       — А, это ты! Привет, проходи.       Хёнджин моргнул, стряхивая наваждение, кашлянул для видимости и шагнул вглубь, притворив за собой тяжёлую дверь.       — Мимо проходил, — начал он как можно небрежнее, хотя вряд ли кого-то мог этим обмануть. — Хотел узнать, как тут всё продвигается. Кошмары усиливаются. Про купца слышал уже?       Чан серьёзно кивнул, отложив в сторону тонкий напильник.       — Да, слышал. Прискорбно.       Он вытер ладонь о фартук и, слегка помедлив, добавил тише:       — Я теперь тоже вижу эти сны…       Хёнджин невольно приподнял бровь.       — Правда? Такие же?       — Да. В моей семье их все теперь видят, — подтвердил Чан, и в его обычно спокойном голосе впервые проскользнула тревога.       Ответить на это было нечем. Слова сочувствия звучали бы куцо, а уверенности, которой можно было бы поделиться, у Хёнджина не было. Он перевёл взгляд на огонь, где дрожащее пламя облизывало стенки кузнечного горна. Но, к счастью, Чан не стал затягивать тяжёлую паузу:       — Я почти закончил. Осталось совсем немного. Взглянешь?       Хёнджин подошёл ближе, однако оставил между ними подобающую дистанцию, чтобы не пересечь ту границу, которую сам когда-то скрупулёзно выстроил. На верстаке уже лежал почти готовый, наверняка тяжёлый и невероятно красивый меч. Работа ещё не была закончена, но даже так было видно, насколько она безупречна. Хёнджин никогда не любил оружие, но то, что он видел перед собой походило не на обычный инструмент смерти, а на высшее проявление кузнечного мастерства.       — Ого, — невольно вырвалось искреннее восхищение. — И правда… почти готов.       Он хотел добавить что-то ещё, что-то вроде «прекрасная работа» или «ты молодец», но слова застряли в горле. Хвалить Чана вслух казалось ему неким предательством по отношению к самому себе, ко всем прошедшим годам затаённой неприязни.       В зимнем плаще, насквозь прогретом жаром кузницы, стало невыносимо душно, а в голове начинало плыть. Хёнджин тут же скинул плащ и, оглядевшись, бросил его на стоявший неподалёку деревянный ящик с инструментами.       — Руна большая? — спросил Чан, вновь склонившись над мечом.       — Нет, примерно вот такая, — Хёнджин показал размер руны между большим и указательным пальцами.       Не найдя свободного табурета или хотя бы какого-то чурбака, он ловко запрыгнул на верстак, свесив ноги. Отсюда удобно было наблюдать, как ловкие руки Чана заканчивают своё творение.       Вдруг взгляд Хёнджина скользнул дальше и зацепился за нижнюю полку стеллажа, где стоял неглубокий деревянный ящичек. И в нём лежали совершенно неожиданные для этого места вещи — цветы. Из железа.       Несмотря на грубость материала, стебли и лепестки цветов были тонкие и изящные. Может незабудки, а может ирисы. Хёнджин никогда в них не разбирался. Неподатливое железо вдруг обратилось в неожиданно хрупкое изделие. Работа была настолько тонкой, что от неё перехватывало дух.       — …Хёнджин?       Он вздрогнул и посмотрел на Чана. Тот повернулся и нашёл глазами заинтересовавшие Хёнджина предметы.       — А это… — кузнец вдруг смутился, почесал тыльной стороной ладони затылок. — Это так… небольшой эксперимент. Баловство. Работы в этом месяце было не так много... Думал, может на продажу выставить, если кому-то понравится, конечно.       — Очень красиво, — сказал Хёнджин начистоту, уже не думая о внутренних запретах, что сковывали его пять минут назад.       Чан лишь смущённо пожал плечами. Неловкую тишину нарушил сам Хёнджин, неожиданно начав расспрашивать о деталях работы над клинком. А потом разговор пошёл сам собой — о древнем зле, пришедшем в Долину, о нелёгкой доле Хранителя, о забавных случаях из детства и общих знакомых.       Хёнджин, зашедший на пару минут, незаметно пробыл в кузнице несколько часов. Самое странное заключалось в том, что за всё это время он ни разу не почувствовал ни неловкости, ни скуки. Напротив, впервые за долгие недели, отягощённые кошмарами и тяжестью долга, в его душе наступило долгожданное спокойствие.       Утром следующего дня он отправился к деду. Соджун выглядел постаревшим за последние дни. Мигрень и кошмары добрались и до старшего представителя рода Хван. Но несмотря на усталость, дед все эти дни упорно искал сведения о каменном чудище. Старые трактаты редко говорили прямо. Бестиарий описывал природу Малума, но не давал точной инструкции по уничтожению. Поэтому Соджун лез глубже — в охотничьи заметки, полузабытые хроники, искал записи тех, кто хоть раз сталкивался с тварью. Он рассказал, что вычитал в своих фолиантах: Малум слабеет при дневном свете, убить его можно лишь ударом в сердце, а логово его — всегда каменная пещера. Выманить из неё можно смешав кровь с заговорённой солью у входа.       Дед вручил ему последние дары. Небольшой холщовый мешочек оказался полон крупной, серой соли. Крошечный пузырёк содержал тёмную, густую кровь.       — Свиная. Проще всего добыть и духи земли её примут, — проворчал дед.       Хёнджин ждал привычного подзатыльника на прощание или благословенного пинка для храбрости. Но вместо этого Соджун тяжело поднялся, подошёл к внуку и крепко обнял его.       — Возвращайся, — тихо сказал он. — Царство ждёт своего Хранителя. Не подведи нас.       Хёнджин сдержанно кивнул, так крепко впившись в холщовый мешок, что костяшки пальцев побелели. Сердце сжалось от накатившей вдруг тоски и он поспешно вышел на мороз.       Дорога к кузнице снова оказалась длинной, но только на этот раз совсем по другой причине. После вчерашней болтовни с Чаном, идти туда стало куда проще. Только после того, как он возьмёт в руки готовый меч, дорога ему будет только в одно место — в глубины старого леса.       Он знал, где находилось логово Малума. Теперь оно являлось ему в кошмарах постоянно: огромная, зияющая пасть пещеры в скалистом склоне, поросшая мхом и густым папоротником. Место это было знакомо с детства. Они с друзьями проверяли там свою храбрость, спорили, кто дольше просидит в жуткой темноте под писк летучих мышей. Теперь же ему предстояло войти туда одному. И летучие мыши там были, пожалуй, самыми безобидными созданиями.       Чан его уже ждал. Готовый меч лежал всё на том же верстаке. Руну нанесли на эфес быстро и аккуратно. И в тот самый момент, когда Хёнджин мысленно смирился с участью одинокого (возможно вскоре — мёртвого) героя, Чан неожиданно произнёс:       — Тебе не стоит туда идти одному. Я пойду с тобой.       Хёнджин округлил глаза. Даже сама эта мысль казалась ему абсурдной.       — Нет, не нужно, — тут же ответил он. — Это только мой долг.       — Ты сам говорил, что чудовище сильное, — не сдавался Чан. — Идти одному мало того что самоубийственно, так и вовсе неразумно. Вдвоём ведь шансов больше. Стратегия у тебя есть?       — Переживаешь за Долину? — фыркнул Хёнджин, ощущая как к горлу подкатывается ком едкой обиды. — Или не веришь, что я справлюсь? А может, сам хочешь побыть героем?       Чан опешил и растерялся.       — Я не это имел в виду… — начал он, видимо собираясь объяснять дальше, но Хёнджин его резко перебил.       — Я Хранитель Царства Басилеи, — сказал он холодно. — Беречь его от зла — моя участь. И моя судьба. Помощники мне не нужны.       Хёнджину от своих собственных слов стало тошно, он и сам не понял, откуда вообще вылезло это высокомерие. Может, от страха, что кто-то увидит его трусость — что будет почти наверняка — вблизи. Может, от упрямого желания наконец сделать самому что-то достойное, без сравнения с правильным Чаном, который всё умеет и всё знает.       «Правильный» Чан замолчал, похоже, принимая его выбор, и кивнул.       — Подожди, я сейчас.       Он скрылся за небольшой дверью, ведущей в подсобку. Хёнджин ненадолго остался один в тишине кузницы. Вдруг его взгляд снова зацепился на деревянный ящичек с железными цветами. Их хрупкое, совершенное изящество манило, как противоядие от грубой жестокости предстоящего.       Им овладел внезапный, необъяснимый порыв. Осторожно, как самый последний бессовестный воришка, он подошёл и выхватил из ящика один маленький стебелёк с миниатюрным бутоном на конце. Изделие тончайшей работы почти ничего не весило и Хёнджин быстро сунул его в карман плаща. Сердце бешено заколотилось то ли от факта содеянного, то ли от стыда и нелепости ситуации.       Чан вернулся быстро, неся в руках кольчугу и шлем.       — Давай помогу тебе это надеть, — сказал он без предисловий.       — Зачем? — удивился Хёнджин.       — Думаешь, Малум не будет сопротивляться? — насмешливо хмыкнул в ответ Чан.       О такой прозаичной вещи Хёнджин действительно не думал. В его голове была выстроена чёткая схема: найти, выманить, убить. Сам механизм «убийства» оставался где-то на задворках сознания, словно разум сам отказывался его рассматривать, чтобы сохранить рассудок и не провалиться в пучину паники и ужаса.       Молча он позволил Чану надеть на него тяжёлую железную рубаху. Сам взгромоздил на голову шлем. Полностью упакованный, с мечом в одной руке и мешком с дарами деда в другой, Хёнджин вышел за порог. Морозный воздух всегда резко контрастировал с жаром кузницы, но он вдохнул его полной грудью, собираясь с духом. Хёнджин поправил плащ, засунул меч в ножны у пояса и сделал первый шаг.       — Это плохая затея — идти туда одному, — раздался голос сзади.       Чан снова пытался его переубедить. Хёнджин обернулся.       — Нет, — сказал он уверенно. — Я сам должен пройти этот путь.       Хёнджин развернулся и, не оглядываясь, зашагал к чёрной линии леса на горизонте. В кармане его ладонь цепко держала маленький железный цветок — идиотский талисман, в который вдруг всей душой захотелось поверить. Он надеялся, что в его упрямстве виновата не гордость, а спрятанная глубоко внутри доблесть. О том же, что между гордостью и глупостью проходит тонкая грань — Хёнджин узнает совсем скоро.

༺❄༻

      Если бы можно было переиграть сказанные слова или отменить сделанные действия, Хёнджин, не задумываясь, продал бы душу за одну только такую возможность. «Помощники мне не нужны». О, наивный глупец! Какая жалкая, ничтожная вещь — гордость — перед лицом древнего зла, которое за долю секунды способно стереть тебя в пыль.       Логово Малума он нашёл быстро, детские воспоминания оказались довольно точной картой. Ритуал с солью и кровью сработал безотказно. И в тот миг, когда из чёрного зева пещеры донеслись грузные шаги, вся его гордость, доблесть и остатки здравого смысла покинули его разом.       Не раздумывая, Хёнджин юркнул за ближайший валун, прижимая к груди меч. Он дрожал мелкой дрожью, чувствуя себя не героем, а перепуганным зайчишкой. Из пещеры вырвался рёв, не похожий ни на одно ранее встречавшееся ему животное. От этого вопля Хёнджин вжал голову в плечи, зажмурившись.       Собрав последнюю волю в кулак, он решился выглянуть из-за валуна.       И тут же забыл как дышать.       Бестиарий солгал. Не до конца, конечно, суть всё же оставалось верной: груда камня вместо тела, зелёные глазницы. Но книга не передавала весь масштаб увиденного создания. Малум напоминал не живое существо, а ожившую и поднявшуюся на ноги скалу. Его тело, сложенное из тёмных, острых каменных плит, скреплённых какой-то мерзкой чёрной слизью, возвышалось над землёй в три человеческих роста. Каждый его шаг заставлял почву под ногами дрожать, с него осыпались камни и куски замёрзшей грязи. Прорези глаз отливали ядовито-зелёным светом.       Пока впечатлённый Хёнджин смотрел на это воплощение первобытного ужаса, Малум повернул свою каменную башку. Зелёные «глаза» медленно прошлись по небольшой поляне перед входом в пещеру и… остановились на его валуне. Похоже, убежище Хёнджина найдено.       Не раздумывая, он рванул из укрытия и побежал со всех ног не разбирая пути. Он бежал, пока в ушах не застучала собственная кровь.       Но далеко убежать не смог.       В голове, насквозь пропитанной паникой, вдруг явилось воспоминание: лицо матери, испуганные глаза соседских детей, дед, с печалью смотрящий ему вслед. Долина. Если он сейчас сбежит, все они скоро погибнут.       Хёнджин не позволил больше себе сомневаться ни мгновения, он развернулся и побежал обратно.       Малум всё ещё был на поляне. Он был огромен, но неповоротлив, как глыба. Отчаянно дрожа, Хёнджин выскочил из-за сосны и со всей силы рубанул мечом по каменной ноге чудовища.       Меч громко лязгнул по твёрдой поверхности, не причинив урона. От столкновения по руке Хёнджина пробежала болезненная вибрация. Малум взревел, но, видимо, не от боли. Скорее, от ярости. Он обернулся с поражающей для своей массы скоростью, и Хёнджин едва успел отпрыгнуть. Мимо его лица со свистом пронеслась рука-валун.       «Надо за спину!» — мелькнула в голове догадка. Он бросился за спину монстра, замахнулся и нанёс второй удар, вложив в него всю свою силу. Но снова результат был не утешительным. Только искры разлетелись от соприкосновения металла с камнем. На самом же Малуме — ни царапины.       Леденящий душу страх начал заполнять всё естество Хёнджина. Меч не работает. Заговорённая руна на эфесе — бесполезна. Если меч даже не царапает шкуру, как он сможет дотянуться до скрытого где-то внутри сердца?       В это мгновение Малум, окончательно взбешённый, развернулся и снова прочертил широкую дугу своей каменной рукой. Хёнджин рванул за ствол ближайшей ели. И даже почти успел. Почти...       Удар едва его зацепил, но этого хватило. Его отшвырнуло, и он упал ничком на землю. Рот и нос тут же забились снегом, меч вылетел из ослабевших пальцев.       Оглушённый болью, он почти ничего не слышал. Но Малум приближался. Его тень накрыла Хёнджина, закрыв собой дневной свет. Чудовище наклонилось низко-низко, и он зажмурился, ожидая последнего, решающего удара.       Только его не последовало.       Вместо этого над ним вдруг раздался тонкий визг. Хёнджин от удивления даже приоткрыл глаза. Огромная каменная голова была в метре от него, но чудовище не спешило нападать. Вдруг Малум резко дёрнулся назад, развернулся и, тяжело ступая, засеменил прочь. Обратно в свою пещеру.       В лесу снова воцарилась благодатная тишина.       Ошарашенный Хёнджин лежал, распластавшись на снегу, и не верил, что всё ещё жив. Потом, на дрожащих, не слушающихся ногах, он кое-как поднялся. Осмотрел себя: плащ порван, в сапогах полно снега, всё тело ныло от ушибов, но ран не наблюдалось. Ледяными пальцами он поднял меч и свалившийся с головы шлем.       Но тут его взгляд упал на землю. Рядом с отпечатком его тела, в притоптанном снегу, лежало кое-что до боли знакомое. Украденный железный цветок. Хёнджин медленно наклонился и взял его.       «И правда… талисман», — пронеслась мысль в опустошённой голове.       Почему Малум отступил? Пожалел ли? Или просто не увидел в нём серьёзной опасности?       Обдумывать всё это он будет потом. Сейчас надо было выбираться. Хёнджин сунул цветок обратно в карман, и, прихрамывая, побрёл прочь из леса, даже не пытаясь сдержать слёзы стыда и облегчения.       Очнулся он только у кузницы. Как добрался и почему именно сюда, вспомнить всё равно не смог бы. Он стоял, уставившись на знакомую дверь и судорожно сжимал пальцами в уцелевшем кармане своё новоявленное чудо — цветок.       Дверь с грохотом отскочила от косяка, впуская внутрь вихрь морозного воздуха и закутанную в рваный плащ фигуру Хёнджина. Чан, поправлявший щипцами угол раскалённой заготовки, резко обернулся.       Хёнджин стоял на пороге, и, наверняка, вид у него был такой, будто его не просто протащили через все сугробы Долины, а ещё и хорошенько приложили о каждый встречный булыжник. Снег хлопьями таял на его плечах, полуоторванный рукав плаща болтался тряпкой. Он сделал шаг вперёд, пошатнулся — и тут же оказался в крепких руках кузнеца.       — Эй, ты как? — встревоженный голос Чана прозвучал прямо над ухом.       Когда ответа не последовало, он, не церемонясь, перехватил Хёнджина за талию и усадил на ближайший чурбак. Аккуратно вынул из окоченевших пальцев Хёнджина меч и сдёрнул с него промокший насквозь плащ. Он не торопил, давая спокойно отдышаться, и внимательно вглядывался в бледное, запавшее лицо.       Наконец, Хёнджин «оттаял» и вместо подробного рассказа выдавил разочарованное:       — Это всё не работает!       Кузнец нахмурился.       — Меч? — тихо спросил он. — Или руна?       — Да всё! — Хёнджин тряхнул головой, и брызги воды от растаявшего на волосах снега полетели на горячие угли, зашипев. — Ничего не сработало!       Чан тут же подобрался, стал серьёзным и собранным.       — Так. Давай по порядку. Что случилось? Ты его нашёл?       И тогда Хёнджина прорвало. Слова полились едва разборчивым потоком: про пещеру, про жуткий рёв, вырвавшийся из чёрной пасти, про животный ужас, заставивший спрятаться за валун. Про позорное бегство и ещё более позорное возвращение. Про бесполезные удары меча по каменной шкуре. Про страшный взмах руки-валуна, сбивший его с ног. И про то, как чудовище нависло над ним, заставив проститься с белым светом, а потом... ушло. Оставив его едва живого от страха валяться в снегу.       Чем дальше уходил рассказ, тем мрачнее делалось лицо Чана. Когда Хёнджин замолчал, кузнец тяжело вздохнул:       — Зря ты один пошёл. Только вот... почему он всё-таки ушёл? Ты что-то сделал?       — Ах, если бы! — Хёнджин криво усмехнулся. — Нет. Он просто посмотрел несколько секунд и ушёл. Может, он не может убивать просто так, физически? Только с помощью своей магии во снах?       — Древнее зло, и вдруг такое принципиальное? — фыркнул Чан. — Тут что-то не сходится. Давай ещё раз. В деталях. Как ты лежал? Куда упал меч? Он видел руну на эфесе?       Хёнджин нахмурился, выуживая из путаницы воспоминаний нужную картину.       — Меч выронил, когда падал. Нашёл рядом. Шлем откатился. Я лежал на спине… — он невольно обхватил себя руками, снова проживая те жуткие события. — А он наклонился надо мной. Совсем низко. А потом вдруг тонко и противно так взвизгнул. И ушёл. Я поднялся, подобрал меч, шлем и цветок. И побежал со всех ног.       Он умолк, поймав на себе вопросительный взгляд.       — Какой цветок? — медленно переспросил Чан. — Сейчас на дворе зима, Хёнджин. Цветы не растут.       И в этот миг Хёнджин всей душой пожалел, что Малум всё-таки не обратил его в камень прямо на той поляне. Лежать бездушной глыбой где-нибудь под сосной казалось куда более достойным для него финалом, чем сидеть здесь под пристальным взглядом Чана и умирать от стыда.       — Железный, — с трудом выдавил он наконец, уставившись в пламя горна, опасаясь встречаться с внимательным взглядом напротив.       Чан замер. Затем его взгляд медленно перешёл на скромный ящичек в углу, потом — обратно на Хёнджина.       — Такой? — тихо спросил он.       Хёнджин кивнул, надеясь, что заливающая сейчас лицо и уши краска спалит его бренное тело до тла. Затянулась неловкая пауза. Чан, кажется, решил не давить и не требовать объяснений.       — Ладно, — сказал он. — Значит, кроме тебя и твоего оружия рядом был только он. Ты его уронил?       — Наверное, — пожал плечами Хёнджин.       — И Малум взвизгнул и отступил сразу после этого?       — Получается, что так.       — Странно...       А ведь и правда, с чего бы чудовищу щадить того, кто сам напал? Его явно что-то спугнуло. Они опять замолчали, переваривая произошедшее, и теперь уже вдвоём наблюдали за пляшущим огнём в горне.       — Послушай, — наконец сказал Чан. — Ты уверен, что в той книге было прямо указано: «нужен меч с руной»?       — Там был какой-то малопонятный текст, — устало махнул рукой Хёнджин. — Дед мне его истолковал. Он в этом разбирается.       — А ты его наизусть не помнишь? — с надеждой в голосе уточнил кузнец.       В памяти Хёнджина всплыл смятый листок, который Соджун сунул ему вместе с мешочком соли и свиной кровью. Бесполезная бумажка с переписанными рукой деда словами из Бестиария, которую он чуть не выбросил, но в итоге просто запихал в плащ. Он порылся в уцелевшем кармане и вытащил её. Вместе с цветком. На мгновение он застыл, но потом, стиснув зубы, положил цветок на верстак — как улику его поражения по всем фронтам.       — «Малум. Дух окаменевшего хаоса… — начал он зачитывать. — …Сила Малума в единстве с безжизненной материей. Но найдётся против него союз немыслимый: символ жизни, заключённый в обличье смерти. Там, где порядок возведён на месте хаоса, а мёртвое воссоединено с живым началом, сила Малума обратится прахом».       — «Мёртвое воссоединено с живым началом…» — как эхо, повторил Чан. Он протянул руку, и Хёнджин отдал ему листок.       — «Сила Малума в единстве с безжизненной материей», — прочёл он дальше. — Значит, всё неживое — его сила. При этом должна быть именно неживая материя — камень, скалы, даже... железо. Всё это сюда подходит.       Хёнджин задумчиво кивнул. После слов деда он и не думал возвращаться к этим загадочным строкам.       — «Найдётся против него союз немыслимый: символ жизни, заключённый в обличье смерти...» — продолжил Чан. — Похоже, здесь требуется не просто жизнь. Символ жизни. Не сама жизнь, а нечто её символизирующее... Да, цветок подходит идеально. Только он, в нашем случае, не живой. Он — мёртвое железо. Безжизненная материя, принявшая облик живого создания.       Хёнджин почувствовал, как по позвоночнику пробежал холодок, не имеющий ничего общего с морозом за дверью.       — Порядок, возведённый на месте хаоса... Мёртвое, притворяющееся живым. Живое, заключённое в металл. Видимо, это невозможная вещь по мнению древнего зла.       — Чудо, которого в природе не должно быть... — глухо добавил Хёнджин.       — И которое рушит любое «разумное» устройство мира Малума, — кивнул Чан. — Для него, судя по всему, есть только два состояния: живое умирает, мёртвое остаётся мёртвым. А тут… мёртвое делает вид, что живёт. Да ещё в его стихии. Прямо у него под носом.       — Он не понимает, — задумчиво прошептал Хёнджин. — Не знает, что с этим делать.       — И боится, — тихо заключил Чан. — Потому что всё, что не вписывается в порядок его восприятия — хаос. А он ведь сам дух хаоса. Только здесь хаос — не привычное ему разрушение, а наоборот невозможная в его представлении жизнь.       Хёнджин кивнул, чувствуя как на него снисходит озарение. Жаль, соседствовало оно с чувством абсолютной бредовости всей этой истории.       — Думаешь, этот давно почивший Хранитель, написавший такую запутанную инструкцию, имел ввиду что-то вроде железных цветов?       — Кто знает, — пожал плечами Чан. — Может вместо цветов у него было что-то другое, но с таким же смыслом?       — Возможно, конечно, расплывчатость формулировки обоснована разнообразием вариантов, но ведь мог бы выражаться и поточнее, и попроще! — возмутился Хёнджин, пряча за сварливостью облегчение. Ведь если бы не Чан с его догадками, что делать дальше, он совершенно не знал.       На рассвете они договорились встретиться у кузницы и идти в лес вместе. Взять и цветы, и меч — на случай, если их догадка всё же окажется ошибочной, оружие не будет лишним. На этот раз Хёнджин не спорил. Дикое, животное нежелание снова погружаться в пережитый кошмар в одиночестве было сильнее любой гордости. Глубоко в душе, где можно было не лгать себе, он был даже рад.       Для плана нужна была приманка, а свой запас он растратил в первой, позорной, вылазке. Наскоро обсудив с Чаном детали, Хёнджин бегом пустился к дому деда.       Соджун выслушал его сбивчивый рассказ, сидя в своём потрёпанном кресле. По лицу старика промелькнула досада — его толкование оказалось ошибочным и едва не стоило внуку жизни. Но затем, когда Хёнджин объяснил, как они с Чаном вдвоём разбирали строки Бестиария, лицо деда смягчилось, он одобрительно покивал.       — Хорошо, что рядом с тобой оказался Чан, — мягко сказал Соджун. — Рад, что вы нашли общий язык.       Хёнджин недовольно скривился, но спорить не стал. Что-то внутри, назло всем старым обидам, соглашалось со словами деда.       Получив новый мешочек с солью и пузырёк с кровью, Хёнджин, валясь с ног от усталости, поплёлся домой. Голову опять начало стягивать беспощадной мигренью. Он рухнул на кровать, едва раздевшись, и сон накрыл его почти мгновенно.       И от этого стало только хуже.       В эту ночь кошмар обрёл небывалую силу. Хёнджин брёл по безжизненной Долине, где в каждом доме, на каждой улице сидели или лежали каменные фигуры. Лица соседей, друзей, матери, деда — все обращены в холодный камень с застывшими масками предсмертного ужаса. Ни звука не проносилось над Долиной. Но вот из-за поворота улицы долетел яростный и дикий рёв, уже хорошо ему знакомый. Хёнджин побежал. Он бежал, спотыкаясь о заледеневшую брусчатку, но чудовищный звук не отдалялся, а только нарастал. Догонял. И Хёнджин упал. Невыносимая тяжесть придавила его спину к земле, выжимая последний глоток воздуха. Он не мог дышать, лёгкие судорожно рвались в жалких попытках вдохнуть...       Хёнджин закричал и сел на кровати, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Сердце колотилось так сильно, будто пыталось вырваться из окаменевшей, как ему сначала показалось, груди. Он ощупал себя — кожа белая и тёплая, не каменная. Со стоном облегчения он повалился назад на подушки. Этот сон был страшнее всех прошлых вместе взятых. Времени у него не оставалось.       Утро принесло ему ещё один страшный подтверждающий знак: за ночь в Долине десять человек проснулись с окаменевшими конечностями. Весть разнеслась мгновенно, посеяв панику. Он видел, как соседи в ужасе собирали пожитки, готовясь бежать неизвестно куда. Были среди них и те, кто ломился в дом к Соджуну, умоляя старого мудреца что-то сделать, объяснить. Хёнджин знал, что дед успокаивал людей, говоря, что Хранитель уже решает проблему. Но тот факт, что никто из охваченных страхом соседей не пришёл за помощью напрямую к нему, тяжестью лежал на сердце. Мерзкий голос внутри повторял — они в тебя не верят.       Собрав волю в кулак, Хёнджин вышел из дома. У дверей кузницы его уже ждал полностью готовый и собранный Чан. В руках у кузнеца был уже знакомый деревянный ящик, хранивший их единственную надежду.       Добрались до логова почти бегом. На поляне, чуть дальше от входа в зловещую пещеру, они вытоптали в снегу широкий ровный круг. По его краям Чан стал втыкать в промёрзлую землю железные цветы, оставив лишь один разрыв — будущий вход для древнего зла. План был простым: заманить Малума внутрь, а когда он окажется в центре, Чан закроет проход оставшимися цветами.       Осталось самое опасное. Хёнджин достал приманку. Руки даже почти не дрожали, когда он сыпал соль и окроплял её густой кровью у самого входа в пещеру.       Малум не заставил себя ждать. Знакомое скрежетание каменных плит и тяжёлая поступь из глубин логова заставили сердце Хёнджина ёкнуть. Он отбежал на безопасное расстояние, оставаясь в поле зрения пещеры.       — Эй, урод! Сюда! — крикнул он сорвавшимся голосом, когда из входа показалась огромная тень.       На этот раз Малум был в разы злее, а движения его — резче. Он увидел Хёнджина, и его рык обещал нарушителю своего покоя как минимум четвертование. Он двинулся вперёд тяжёлой поступью и довольно быстро для своей огромной массы.       Хёнджин побежал. Только на этот раз уже по плану. Он чувствовал спиной чудовище, дышащее ему в затылок. Грохот грузных шагов сотрясал землю. Это было жуткое воплощение его ночного кошмара, и только силой воли он заставлял ноги нести его вперёд, к цели.       Он влетел на поляну и развернулся. Малум, ослеплённый яростью, зашёл на утоптанный снег, внутрь круга. Притаившийся за стволом сосны Чан, тут же метнулся вперёд и вонзил в землю последние цветы, сомкнув кольцо.       Ловушка захлопнулась.       Малум замер. Его каменная башка медленно повернулась, зелёный свет глазниц очертил периметр, словно отсчитал один за другим тонкие железные силуэты. От наступившей тишины у Хёнджина зазвенело в ушах.       А затем над поляной прокатился неистовый вопль жуткой нечеловеческой ярости. Малум затопал, завертелся на месте, как загнанный в капкан зверь. Он заорал снова, и от этого крика железные цветы вокруг вдруг полыхнули багровым светом, как будто раскаляясь изнутри. Но они не оплавлялись и не сгибались — напротив, жар, казалось, только оттенял их искусственную форму, делая похожими на настоящие, живые цветы.       С чудовищем стало происходить нечто невообразимое. Прожилки тёмной слизи, скрепляющие каменные плиты из которых состояло его туловище, начали стекать вниз, превращаясь в чёрную жижу. Сами же плиты заходили ходуном, едва удерживая форму. И вдруг одна из пластин на его груди отошла особенно сильно. Хёнджин увидел под ними нечто, напоминавшее живую плоть. Сердце.       Чан подбежал к нему с другого края поляны.       — Отвлеки его! — крикнул Хёнджин, обнажая меч.       Чан не стал задавать вопросов, кивнул и рванул на противоположную сторону. Он кричал что-то неразборчивое и размахивал руками, бросая в монстра комьями снега.       Всепоглощающая ярость Малума немедленно обратилась на нового раздражителя. Чудище развернулось к Чану, подняв для сокрушительного удара свою валунообразную руку. Каменная броня на его груди приподнялась, обнажив на мгновение плоть под ней.       Этого хватило. Хёнджин побежал со всех ног. Всё страхи, сомнения и прошлые неудачи остались где-то позади. Он оттолкнулся от земли и подпрыгнул, чтобы достать до цели. Вложил в удар всю силу, отчаяние и надежду, и меч вошёл в открытую щель, едва достав до сердца.       Малум взревел полным боли и гнева рёвом. Он заметался. Его каменная рука смахнула Хёнджина, как щепку. Он полетел назад как тряпичная кукла, и в голове его пронеслась только одна абсурдная и совершенно отстранённая мысль: «Это становится странной традицией — получать рукой каменного монстра по своему многострадальному телу».       Затем затылок хорошенько приложился о твёрдую, промёрзшую под тонким слоем снега землю, и звуки вместе со светом разом исчезли.       Сознание возвращалось к Хёнджину медленно и неохотно, сквозь пульсирующую в висках боль, ноющую спину и острый спазм в боку одновременно. Его бережно, но настойчиво растолкал Чан.       — Живой? Ты как? — встревоженный голос кузнеца звучал как будто издалека.       Хёнджин кряхтя приподнялся на локте, и сильная рука тут же обхватила его под плечо, помогая сесть. Всё вокруг поплыло перед глазами. Потребовалось несколько секунд, чтобы Хёнджин смог наконец нормально осмотреться.       Перед ним всё та же хорошо знакомая поляна. По её краю стояли их железные цветы. А в центре, на месте, где ещё совсем недавно возвышалось древнее зло, лежала груда обычных, ничем не примечательных булыжников.       — Когда ты воткнул в него меч, — сказал Чан довольно, — он просто взял и развалился!       Он хлопнул Хёнджина по плечу, и тот аж охнул от новой волны боли.       — И всё? — осипшим голосом переспросил Хёнджин, не веря глазам. — Мы его победили?       — Ты его победил, — поправил Чан, и на его лице расплылась широкая, светлая улыбка, от которой Хёнджину необъяснимым образом вдруг стало теплее.       Хёнджин фыркнул, всем видом показывая, что думает о подобной героической атрибуции. Он осторожно лёг обратно на спину. Холодный примятый снег оказался божественным бальзамом для его пострадавшей спины. Он закрыл глаза, позволяя сердцу потихоньку успокоиться.       Рядом послышалось шебуршение, скрипнул снег и кто-то растянулся рядом с ним, почти соприкасаясь плечом. Хёнджин приоткрыл один глаз.       — Поздравляю, Хранитель, — сказал Чан, глядя в низкое, серое небо. — С первым подвигом.       — Ага, быть Хранителем — великая честь, — проворчал Хёнджин. — Жаль, от неё нельзя отказаться.       — А ты пробовал что ли?       — Да, — буркнул Хёнджин. — Уточнял. Нельзя.       Чан звонко рассмеялся. А Хёнджин только тяжело вздохнул, чувствуя как последнее напряжение покидает тело.       — Спасибо. Без тебя я бы не справился.       Эти слова произнеслись неожиданно легко. И Хёнджину было очень важно их сказать.       — Пожалуйста, — так же тихо ответил Чан, всё ещё улыбаясь. — Обращайся. Если хочешь, я тебе ещё таких цветов сделаю.       — Зачем? — не понял Хёнджин и повернул к нему голову.       — Ну, не знаю… — Чан сделал вид, что внимательно разглядывает облака. — В вазу поставишь. Будут напоминать о твоём геройстве. И обо мне.       Хёнджин снова почувствовал этот дурацкий, совершенно ребяческий румянец на своих щеках.       — Ой, да иди ты… — проворчал он и отвёл глаза.       Кряхтя, Хёнджин с трудом поднялся на ноги. Каждая мышца в теле безжалостно ныла. Он отмахнулся от протянутой Чаном руки и осторожно подошёл к груде камней.       Теперь, вблизи, в ней невозможно было узнать прежнее чудовище. Сейчас это действительно была просто большая куча невзрачных булыжников. Только кое-что всё же выбивалось из общей картины: сверху, прямо из макушки каменной горы, торчала рукоять его меча. А имуществом разбрасываться он не привык.       Хёнджин скривился, оценивая расстояние. Потом, цепляясь руками за холодные и скользкие валуны, полез наверх. Он добрался до меча, обхватил рукоять обеими руками — и потянул. Железо с противным скрежетом высвободилось из каменных тисков. В процессе он чуть не соскользнул вниз, но с трудом удержал равновесие. Обратно спускался практически сползая на животе по мокрому камню.       Они добрались домой на исходе дня. Уставшие, промёрзшие до костей, но совершенно счастливые и с чувством выполненного долга. И, не иначе как им в благодарность, свершилось настоящее чудо! Едва каменное сердце древнего зла перестало биться, чары, сковывавшие Долину, исчезли. Окаменевшие конечности жителей вернулись в прежнее состояние, а тяжёлый запах страха, витавший в воздухе, бесследно растворился.       Ночь, последовавшая за победой, была первой за долгое время спокойной. Ни раскалывающей голову мигрени, ни жутких кошмаров. Покой окутал Долину, возвращая на земли Басилеи мир и благодать.       А поутру вернулись шум и радость. Дети с визгом носились по улицам, лепили снеговиков и строили крепости. Жители улыбались, украшали дома гирляндами из шишек и рябины, готовясь к главному празднику в году — Рождеству. Хёнджин, к его огромнейшему смущению, теперь оказался центром всей этой радости, его величали не иначе как «Хранителем рождественского чуда».       Ирония судьбы была в том, что, ещё совсем недавно тайно жаждавший признания, Хёнджин теперь от него буквально сбегал. Каждая похвала и «спасибо, герой» заставляли его краснеть, мямлить что-то невнятное и искать повод поскорее улизнуть от благодарных жителей. Даже друзья-балбесы со своими дружескими подколами действовали ему на нервы. Слава, как оказалось, была очень утомительной.       Измотанным всеобщим вниманием его и застал дед. Он пришёл поутру, опираясь на свою верную трость.       — Ну что, герой, — тепло подмигнул он, переступая порог. — Костюм для бала уже подобрал?       — Какого бала? — удивился Хёнджин, чей мозг имел полезное свойство начисто забывать все «несрочные» дела.       Однако с возращением памяти ему помогла верная дедова трость, хорошенько приложившись по бедной Хёнджиновой спине.       — Ах ты, бестолочь несусветная! — взревел Соджун. — Кому я книгу в руки вручал? Кому про ежегодное собрание Хранителей толковал? Опозорить нас перед всеми Царствами вздумал?       — Ой, да помню я, помню! — поспешно соврал Хёнджин, ловко уворачиваясь от следующего удара. — Пошутил просто!       — Шутник хренов! — фыркнул дед, немного успокаиваясь. — Готовься, завтра на стыке дня и ночи портал откроется. И не вздумай явиться без сопровождения!       Недолго Хёнджину суждено было прожить спокойно. Новая головная боль не заставила себя ждать.       Да, он читал об этом в старой дедовой книге. В ночь Рождества Хранители всех Царств Великой Рождественской Книги собирались в Зимнем Дворце — месте, сокрытом между мирами, вне времени и пространства. Попасть туда можно было только через личный портал, открывавшийся для каждого Хранителя. Целью собрания было празднование, укрепление связей и главное — исполнение ритуального танца. А для танца… для танца каждому Хранителю нужен был верный спутник.       Всё это всплыло теперь в памяти Хёнджина, заставляя его страдальчески простонать вслух. С порталом, вроде бы, проблем быть не должно, древняя магия сама приведёт его к нужному месту. А вот где в сжатые сроки найти того самого «верного спутника» — это был вопрос. Хоть ты опять в лес беги да Малума из груды камней поднимай в качестве сопровождения!       Погружённый в очередные тяжёлые думы, он вышел из дома. Долину засыпал красивый пушистый снег, в украшенных к празднику домах горел уютный свет. И ноги сами принесли его к знакомой двери. Опять.       Хёнджин мог бы с этого посмеяться, но моральных сил уже не оставалось. Он толкнул дверь кузницы, но та не поддалась — заперта. Хёнджин вздохнул.       «На что я надеялся? Все готовятся к празднику. И он, конечно, не исключение…» — пронеслось в голове.       Он побрёл обратно, понуро уставившись себе под ноги, но вдруг сзади раздался голос:       — Привет.       Хёнджин вздрогнул и обернулся. По дороге его нагонял Чан. Щёки розовые от мороза, в руках — свёрток с какими-то вещами.       — Увидел, как ты шёл от моей кузницы, — сказал кузнец, слегка запыхавшись. — Заходил?       — С чего бы? — буркнул Хёнджин скорее по старой привычке, чем по необходимости.       — Не знаю. Может, что-то нужно было? — Чан прищурился, пряча улыбку.       И тут Хёнджина осенило. А как это будет звучать? «Пойдём со мной на бал между мирами»? Даже в его собственной голове это звучало бредом.       — Нет, ничего, — нахмурился он и отвернулся. — Просто гулял.       Чан кивнул, но уходить не спешил, внимательно разглядывая Хёнджина.       — Ты какой-то совсем… не в духе. Всё в порядке?       Конечно, стоило промолчать, сделать вид, что всё хорошо, и не впутывать Чана в очередную идиотскую историю. Но почему-то в присутствии именно этого человека у Хёнджина неконтролируемо прорывает словесную плотину.       — Не особо, — сдавленно признался Хёнджин.       И понеслось: про дурацкий бал в межмировом Дворце, про обязательный ритуальный танец, про необходимость являться не в одиночку, про то, что он всех там ненавидеть будет, потому что никого не знает, и про то, что все эти традиции давно пора отменить за ненадобностью.       Хёнджин говорил много. То повышал голос, то практически ныл и жаловался на судьбу, глядя куда-то мимо Чана, в заснеженную даль. А когда наконец словесный поток иссяк и он снова посмотрел на кузнеца, то увидел мягкую, понимающую улыбку.       — Ты хотел меня туда пригласить, да? — просто спросил Чан.       Хёнджин застыл, поперхнувшись словами, и тут же закашлялся, скрывая неловкость.       — Ещё чего… — напыжился он. Только вышло так неубедительно, что в это не поверил бы даже он сам.       — Во сколько нужно быть у тебя? — продолжил Чан, напрочь игнорируя его замешательство.       — В… в десять, — честно ответил Хёнджин, перестав сопротивляться.       — Хорошо. Тогда в десять я буду на месте, — кивнул Чан. От появившейся радостной улыбки на его щеке проступила та самая, невероятная ямочка. — До встречи.       Прежде чем Хёнджин успел что-либо ответить, кузнец уже развернулся и зашагал прочь уверенной походкой, оставив его стоять одного посреди заснеженной улицы.       Хёнджин смотрел ему вслед, пока широкая спина не скрылась за поворотом. И тут с его губ непроизвольно сорвался смех. Сначала тихий, а потом всё громче и громче. Он смеялся над своей глупостью, над идиотскими метаниями и детскими выходками, над всей этой нелепой ситуацией. Какой же он дурак! И как же сильно ему повезло, что Чан оказался в разы умнее его и проще.

༺❄༻

      Чан прибыл без пяти десять. Когда Хёнджин открыл дверь, все заготовленные заранее слова тут же испарились.       Кузнец стоял на пороге не в обычной рабочей одежде, а в добротном, прекрасно скроенном костюме тёмно-синего цвета. Ткань мягко ложилась по широким плечам, подчёркивая его крепкую стать, а тяжёлый плащ перекинут через руку. Светлые волосы собраны в аккуратный хвост, на губах привычная улыбка. Он выглядел не просто хорошо, а невероятно притягательно.       — Привет, — сказал Чан, и его взгляд скользнул по Хёнджину. В нём тоже можно было заметить неподдельное восхищение. — Ты потрясающе выглядишь.       Хёнджин, облачённый в чудом найденный в глубинах шкафа чёрный бархатный костюм, купленный пару лет назад для свадьбы какого-то далёкого кузена, снова смутился. Костюм, к его собственному удивлению, действительно сидел идеально, делая его стройную фигуру ещё более изящной.       — Спасибо, — сказал он, пряча глаза. И тут же спохватился: — Ты…       Он хотел сказать «тоже», но не успел. Их отвлекло тихое гудение открывающегося портала — время пришло. Прямо на стене в прихожей вдруг развернулся правильный овал абсолютной черноты. Он не отражал свет, не был зеркальным или похожим на поверхность водной глади. Сквозь него не было видно места, где им предстояло выйти по другую сторону. Вокруг овала, на самой стене, появились неизвестные Хёнджину письмена, светящиеся золотым светом. Это порождение древней магии пугало и завораживало одновременно. Даже читая о нём в дедовых книгах, невозможно было подготовиться к тому, что нечто подобное может оказаться в четырёх стенах обычной комнаты.       Хёнджин нерешительно сделал шаг ближе. Он был Хранителем, ему полагалось идти первым. Неуверенно протянул руку к необычной поверхности. Пальцы коснулись её и встретили лёгкое сопротивление, как от натянутой тонкой ткани. В первую секунду он почувствовал холод тёмной глади, но тот быстро сменился просачивающимся изнутри теплом. Хёнджин отдёрнул руку назад.       Чан стоял позади и не торопил его, наверняка завороженный не меньше, чем он. Наконец Хёнджин решительно кивнул, зажмурился и быстро шагнул вперёд, чтобы не передумать.       Переход занял меньше секунды. Он не ощутил ни падения, ни жара, ни холода. Он даже описать свои ощущения наверняка не смог бы. Разве что — словно через густой мёд прошёл и оказался в новом месте. Почувствовав под ногами твёрдую поверхность, он открыл глаза. Но шага сделать не смог — так и остался стоять на месте, ошеломлённый.       Чан, вышедший следом и не успевший затормозить, наткнулся на его спину. Он хотел что-то сказать, но быстро замолк, такими же круглыми глазами, как и у Хёнджина, глядя на красоту перед ними.       Они стояли на огромной площади, заполненной порталами. Десятками порталов. Все уникальные и совершенно на другие не похожие. Над ними простиралась бесконечная, мерцающая россыпь звёзд, более ярких и близких, чем те, что Хёнджин видел в родном Царстве.       Однако величие главного здания, к которому вела широкая аллея, заставило их забыть о порталах. Зимний Дворец. Он сиял так, словно сам состоял из миллионов мельчайших звёзд. Его величественные стены, бесконечные колоннады, золочёные купола и шпили излучали мягкий внутренний свет.       Едва они переступили его порог, как сразу попали в анфиладу невероятных залов. Коридоры и галереи, казалось, не имели конца. Высоченные потолки, арочные проёмы, где вместо обычных окон сияли витражи. Но только это были совсем не обычные витражи. Картинки внутри каждого двигались и жили собственной жизнью. Вот по лесу из-за пушистых елей выскакивает серебристый олень; вот в невиданном алом замке танцуют маленькие крылатые создания; вот янтарный корабль проплывает по небу. Они светились живым и тёплым светом. Однако на некоторых витражах краски тускнели, стекло мутнело и покрывалось паутиной чёрных трещин, а изображения искажались в болезненных гримасах.       «Вера угасает», — с грустью подумал Хёнджин, вспоминая слова из книги.       Между витражами стояли зеркала в тяжёлых рамах. Заглянув в одно, Хёнджин увидел не своё отражение, а знакомую улицу Долины, только засыпанную не снегом, а пеплом. Он отпрянул. В другом зеркале промелькнуло лицо незнакомой девушки в странном головном уборе, верхом на железном изделии, названия которого Хёнджин не знал. Она, казалось, посмотрела прямо на него, прежде чем изображение растворилось.       И повсюду были люди. Другие пары. Вот рядом с ними прошла женщина в облегающем комбинезоне из сияющей ткани, с непонятным попискивающем браслетом на запястье. К вискам её спутника были прикреплены железные пластины, светящиеся голубым светом. Чуть дальше, у витража, перешёптывалась пара, одетая в лёгкие, струящиеся одежды. У них на плечах сидели маленькие, драконоподобные существа. Рядом с ними беседовали двое: один в разрисованных цветными знаками латах, другой — в длинном плаще, поверх... женского платья?       Все они были Хранителями. И у каждого — свой спутник. Они пересекались взглядами, кивали друг другу и улыбались. Атмосфера вокруг, вопреки переживаниям Хёнджина, сложилась вполне дружелюбная. Никто не смотрел с неприязнью или презрением.       — Добрый вечер, — раздался спокойный голос рядом.       К ним подошёл седой мужчина с длинной густой бородой. Он тоже был одет в непонятные серые одежды, но Хёнджин быстро перестал этому удивляться.       — Новые лица. Рад вас видеть. Откуда прибыли?       — Из Царства Басилеи, — нашёлся Хёнджин.       — Прекрасно, — мужчина улыбнулся. — Я — Арлин, из Самранови. Вы впервые здесь?       Хёнджин и Чан синхронно кивнули.       — Не теряйтесь. Скоро в Главном зале начнётся танец. И будьте осторожны с переходами, — Арлин кивнул в сторону одного из многочисленных арочных проходов. — Дворец живёт своей жизнью. Коридоры могут вести куда угодно или запутать, если в сердце поселились сомнения. Лучше пока не отходите далеко.       Поблагодарив его, Хёнджин и Чан, впечатлённые донельзя, решили последовать совету. Они нашли Главный зал — грандиозное место с высокими потолками, где уже собирались пары под тихую, незнакомую музыку. И остались неподалёку.       И тут случилось неожиданное. Хёнджин, который ещё час назад боялся, что не найдёт общего языка с пришельцами из других Царств, обнаружил, что разговаривать с ними… невероятно легко. Они могли говорить о своих мирах, делиться маленькими повседневными чудесами и рассказывать о победах над недавно пришедшем на страницы Книги злом. Девушка из Царства с развитыми технологиями рассказала о «ржавой чуме», пожиравшей её город-улей, а Хёнджин делился историей про Малума и железные цветы. И его слушали с неподдельным интересом.       Незаметно страх и скованность отступили. Хёнджин расслабился и почувствовал себя на своём месте. Чан всегда был рядом, иногда помогал ему, местами подбадривал. От его присутствия рядом Хёнджину было спокойнее вдвойне.       Время во Дворце текло иначе. И вот тихая музыка сменилась торжественной. Свечи в огромных канделябрах засветили ярче.       Пришло время для ритуального танца.       И тут Чан наклонился так близко, что его губы почти коснулись уха Хёнджина, и тихо спросил:       — А как танцевать-то этот танец?       Тёплое дыхание на коже и сам вопрос на секунду парализовали Хёнджина. Смысл слов добирался до его сознания с небольшой задержкой, а когда всё-таки дошёл, глаза его округлились в немом ужасе.       Он забыл! Совершенно, окончательно, бесповоротно забыл! В голове тут же замелькали обрывки из дедовой книги, но ничего действительно важного вспомнить не смог. Единственное, что выбралось наружу из суматохи мыслей: «Танец в миру нашем не ведом. Настоятельно советуется Хранителю и избранному спутнику изучить его заблаговременно».       Паника на его лице, должно быть, была настолько красноречивой, что Чан тихо рассмеялся. От его тёплого смеха Хёнджину неожиданно стало спокойнее.       — Ладно, — сказал кузнец, в его глазах читалось понимание. — Будем смотреть на других и подстраиваться. Главное — не снести соседей.       Пары одна за другой стали занимать места в центре зала, разворачиваясь лицом друг к другу. Чан уверенно протянул руку ладонью вверх. Всё ещё смущённый и растерянный Хёнджин вложил в неё свою. Они встали с краю, на безопасном расстоянии от более опытных пар. На всякий случай.       Танец начался. Он не казался сложным — плавные движения, где пары перемещались по большому кругу, чередуя шаги: шаг вперёд и в бок, поворот, шаг назад и в бок, снова поворот. Но для Хёнджина и Чана, которые отчаянно косились на соседей, пытаясь угадать, правильно ли они двигаются, это превратилось в настоящее испытание. Хотя, стоит признать, довольное весёлое. Они кружились, то опаздывая на такт, то забегая вперёд. Сколько раз Хёнджин наступил Чану на ногу, а Чан — Хёнджину, сосчитать было невозможно. Один раз они едва не налетели на пару в облегающих фигуру голубых одеждах, но те лишь спокойно улыбнулись и грациозно уклонились от столкновения. Постепенно их движения стали чуть более уверенными. Хёнджин перестал так отчаянно смотреть под ноги, доверившись интуиции и крепкой руке, что его вела. И — о чудо! — они начали попадать в ритм.       Когда мелодия наконец закончилась, Хёнджин вздохнул с таким облегчением, как будто только что одолел ещё одно древнее зло. В глазах напротив читалось то же самое, смешанное с весельем и усталостью.       После танца они провели во Дворце ещё немного времени, блуждая по бесконечным, чудесным коридорам. Они разглядывали залы и очень много говорили обо всём на свете. И сейчас Хёнджин с удивлением ловил себя на мысли, что не может представить, как ещё недавно он избегал этого человека. С Чаном было легко. Интересно. И очень уютно.       Но всему приходит конец. Пары из других миров начали прощаться, направляясь к своим порталам. Хёнджин и Чан тепло простились с новыми знакомыми, обещая (возможно, даже искренне) когда-нибудь встретиться вновь.       Направляясь к порталу, они делились впечатлениями, смеялись над своими сомнительными танцевальными навыками, и повеселевший Хёнджин без промедления шагнул вперёд. В портал.       Всего мгновение — и он по другую сторону. Только ожидал он увидеть знакомые стены своей прихожей, а не… это.       Перед ним открылся совершенно незнакомый мир. Высоченные дома с рядами окон, покрытые шевелящимися и светящимися картинками, уходили в ядовито-жёлтое небо. Прямо в воздухе проносились шумные летательные аппараты, похожие на стрекоз. Только из железа. Внизу, на улицах, пробегали силуэты в непонятной одежде. Воздух здесь был спёртым и тяжёлым, совсем не похожим на свежесть Долины.       Хёнджин застыл с открытым ртом, а Чан, выйдя следом, снова врезался ему в спину.       — Да что ж ты… — начал кузнец, но и он осёкся, разглядывая гигантский движущийся гобелен, где танцевала полупрозрачная девушка.       — Кажется, нам не сюда, — с трудом выдавил Хёнджин.       — Похоже на то, — так же шокировано пробормотал Чан.       Не сговариваясь, они развернулись и, как ошпаренные, нырнули обратно в ещё не закрывшийся портал. На выходе они едва не сшибли с ног уже знакомую им женщину в облегающем комбинезоне и её спутника с железными пластинами на висках, которые как раз собирались войти в свой мир. Те удивлённо на них посмотрели.       — Извините… — выпалил Хёнджин.       — Перепутали… — добавил Чан с виноватой улыбкой.       И они, сгорая от стыда, рванули к своему порталу. На этот раз внимательно его осмотрев перед тем, как войти.       Оказавшись в стенах родного дома, Хёнджин наконец облегчённо выдохнул. Они переглянулись с Чаном и рассмеялись. Хёнджин мельком глянул на настенные часы. Десять часов.       — В момент, когда Хранитель проходит через врата, его мир замирает, — тихо объяснил он удивлённому Чану. — Ждёт, когда он вернётся. А во Дворце время течёт иначе.       Чан кивнул.       — Спасибо тебе за этот сказочный вечер, — сказал он.       Хёнджин улыбнулся в ответ, и они ненадолго замолчали, каждый погружённый в свои мысли.       — Ты, наверное, устал. Я пойду? — тихо спросил Чан.       — Конечно. Да, — спохватился Хёнджин. — Спасибо, что составил компанию. И за танец. И вообще… за всё.       — Пожалуйста, — ответил улыбкой Чан. Он сделал шаг к двери, но потом обернулся, и неожиданно смущённо добавил: — Я… тоже хочу тебя кое-куда пригласить.       Хёнджин поднял бровь в удивлении.       — Завтра вечером мы с друзьями собираемся у Гёнхи. Празднуем, болтаем. Ты придёшь?       Вообще, Хёнджин не слишком-то любил такие шумные посиделки, где собиралось пол-Долины, предпочитая им компанию старых приятелей. Но сейчас в нём самом всё изменилось. Он больше не был тем парнем, что бесцельно слонялся по улицам. Он был Хранителем Царства, победителем чудовища, почётным гостем межмирового бала в чудесном Зимнем Дворце. Что ему какие-то шумные посиделки? Тем более, что рядом будет Чан.       — Я приду, — уверенно сказал Хёнджин.       Они попрощались, и довольный кузнец скрылся за дверью. Хёнджин закрыл её, ещё секунду постоял, глядя на тёмное дерево. А по губам расплылась счастливая и спокойная улыбка.       Наконец-то он нашёл своё место.       И тьма отступила. Не навсегда — ибо тень неотделима от света, а покой вечен лишь в завершённых историях. Чёрные прожилки на страницах Великой Книги поблёкли, став едва заметным напоминанием о хрупкости равновесия.       Но пока в сердце каждого Царства есть Хранитель, готовый встать на его защиту, тьме не поглотить свет. Пока в людских душах теплится искра веры — страницы не почернеют. Они будут жить, наполняясь светом и надеждой.       Потому что пока есть те, кто верит в чудо, — сказке не будет конца.