Strangers

Иногда Сэм ловит себя на мысли, что с ним действительно что-то не так. Он пытается убедить себя, что это временно, что он справится, перерастёт, вылечится, но ощущает себя человеком, который застрял в песочных часах: всё вокруг сыпется, тянет вниз, к одной и той же точке, к одной и той же зависимости, к одному и тому же неизбежному… Он ходит на свидания. В уютные кафе, где пахнет корицей и чужими жизнями. Слушает людей, которые улыбаются правильно, смотрят заинтересованно, спрашивают его имя, его планы, его мечты, а он ищет россыпь веснушек и морщинки в уголках глаз. И каждый раз всё срывается. Сэм слышит Импалу раньше, чем понимает, что вообще слушает. Звук пробирается под кожу, отрывает от учебников, от нормальной жизни, и мир дёргается, сдвигается на полсантиметра в сторону, и вдруг ничего, кроме этого рокота мотора, не имеет значения. Дин стоит под фонарем, и Сэм чувствует, как всё внутри него обрывается, и ему не на что опереться. Пол становится слишком мягким, слишком зыбким, как и вся реальность вокруг. Он бессилен. Сэм садится в Импалу, — приветственный кивок, хлопок двери и мотор ревёт. Город разлетается вокруг них лоскутами света, кусками вывесок, редкими людьми на тротуарах, и Дин гонит так, словно пытается обогнать то, от чего бежит всю жизнь, и Сэм вглядывается в него тайком, потому что он не умеет не смотреть. Запах бензина, тёплого салона, старой кожи. Дин что-то говорит — односложные фразы, обрывки историй, какие-то неуловимые детали, от которых веет опасностью и домом одновременно. И Сэм смеётся, хотя ему не смешно, а Дин смотрит так, будто этот смех делает ему больно, но он не может попросить остановиться. Город проплывает мимо, стекает по стеклу огнями, будто кто-то разлил краску, и Сэм ловит себя на мысли, что хочет зависнуть здесь навсегда — в этой междустрочности, между прошлым и настоящим, между правильным и разрушительным, между тем, что должен, и тем, от чего не может отказаться. Дин целует его каждый раз, и каждый раз Сэм отвечает. Губы Дина обжигают, дразнят, заставляют забыть обо всём — об учёбе, о планах, о случайных незнакомцах. Руки Сэма блуждают по его плечам, скользят под куртку, ощущая тепло кожи. Заднее сиденье Импалы становится их убежищем, их греховным алтарем. Дрожащие руки расстёгивают пуговицы, снимают ремни. Воздух наполняется спёртым дыханием и тихими стонами. Каждое прикосновение обжигает кожу, каждое движение отдаётся гулкой волной по всему телу. Сэм чувствует, как Дин ведёт его к краю, к той точке, где разум отключается, и остается только животное желание, только потребность быть ближе, глубже, сильнее. Сэм пытался забыться, вытеснить, выбить из себя другими. Лишь бы не Дин. Но кто, если не Дин? И Сэм знает, что рано или поздно это закончится плохо. Он знает, что это неправильно, что это разрушает их, но словно не может остановиться. Он просто хочет быть с Дином, здесь и сейчас, пока мир вокруг них потакает их безумию, а реальность кажется отдалённой дымкой. Ночи в мотелях сливаются в один бесконечный кошмар и сладкий сон. Комнаты пропитаны запахом дешёвого мыла и пота. Дин спит беспокойно, вздрагивает и стонет во сне, а Сэм не может уснуть, смотрит на его измученное лицо и понимает, что они оба обречены. По утрам они не обсуждают произошедшее. Никогда не обсуждают. Они останавливаются у какой-то пустой парковки под мигающим жёлтым светом, и Дин резко выходит из машины, словно ему нужен воздух, иначе он задохнётся. А Сэм выходит следом и понимает — сейчас будет боль, опять, снова, каждый раз. — Ты можешь остаться… — Ты можешь вернуться… Сэм хочет сказать, объяснить, уговорить, но в этих словах слишком много того, от чего Дин отступает каждый раз, поэтому Сэм говорит что-то неопределённое, длинное, отчаянное, что Дин слушает, сжав пальцы так, будто держится из последних сил. И потом — как всегда — отводит взгляд. Слова застревают в горле, а Дин стоит, отвернувшись, вдыхает ночной воздух, будто пытается вычистить им лёгкие от скверны. Сэм чувствует, как внутри натягивается струна, готовая вот-вот лопнуть. Он знает, что должно произойти, но всё равно не готов. Они не кричат, уже давно не кричат. Может, это и к лучшему. Они едут обратно в Стэнфорд. Дин хмурится и кусает губы. Сэм смотрит в окно, как мимо проносятся огни ночного города, и чувствует, как внутри что-то умирает. Дин высаживает его у общежития. Останавливает машину, глушит мотор и прощается. Сэм выходит, хлопает дверью и уходит прочь, не оглядываясь. Он знает, что если обернется, то не сможет уйти. Дин не отвечает на сообщения, а Сэм перестаёт звонить. Он окунается в учёбу, пытается заглушить боль, заполнить пустоту. Встречается с другими, случайными, незнакомыми. И снова — чужие лица, которые смешиваются в одно, и чувство, что он ходит по кругу. Ищет в их объятиях забвение, но находит только пустоту. Песочные часы снова начинают отсчёт. А затем, как в замкнутом круге — снова — он слышит звук мотора под своими окнами. И ночь укрывает их под своим одеялом, закрывает глаза на грех, украшает блестящими огоньками и опьяняющей вседозволенностью. А утро отрезвляет яркими лучами и безжалостной реальностью. Сэм возвращается в Стэнфорд, а Дин пропадает на разветвлении дорог. Сэм не знает, как назвать происходящее, а Дин не вписывается ни в какие рамки. Незнакомцы окружают Сэма и повторяют истории, рассказанные десятки раз. И Сэм отвечает, смотря в чужие глаза, а по ночам вслушивается в тишину. Время течёт и выхода нет. И, может быть, его никогда и не было.