Его победа

Вечер в общежитии U.A. выдался тихим и томным, что было редкостью после бесконечной череды тренировок, тревог и перестрелок. Нейто Монома стоял у двери в свою комнату, ощущая под пальцами прохладную металлическую ручку, а в груди – непривычное для него, не связанное с ненавистью к классу 1-A, волнение. Рядом с ним, слегка переминаясь с ноги на ногу, стояла Аяно из вспомогательного курса, та самая тихая девушка с пронзительными серыми глазами, которая всегда казалась ему загадкой. Они болтали на кухне за чаем, разговор плавно тек от обсуждения квирков до чего-то более личного, и вот теперь он, слегка набравшись смелости, предложил показать ей свою, как он выразился, «скромную обитель истинного джентльмена». Она согласилась с улыбкой, и теперь они были здесь. Комната, в которую он её привёл, была, разумеется, идеально убрана, но при этом в ней чувствовалась его личность – книги по стратегии и этикету аккуратной стопкой на столе, пара дорогих духов на тумбочке, застеленная без единой складки кровать. «Проходи, располагайся, не стесняйся, – голос Мономы звучал чуть более бархатисто, чем обычно, он явно старался сбросить с себя маску вечного крикуна и насмешника. – Это мое личное пространство, где я позволяю себе отбросить всё лишнее и просто быть собой». Аяно медленно вошла, осматриваясь с любопытством, её взгляд скользнул по фотографии на стене, где юный Монома позировал рядом с родителями в каком-то огромном особняке. «У тебя очень… стильно, – тихо произнесла она, садясь на предложенный им стул. – Я почему-то думала, что тут будут плакаты с твоим лицом и списки „преступлений“ класса А на стенах». Он рассмеялся, и этот смех был искренним, без привычной истеричной ноты. «О, эти списки у меня в голове, дорогая, они не требуют материального воплощения! – Он подошёл к мини-холодильнику и достал две банки сока. – А плакаты с моим лицом я считаю дурным тоном. Скромность – украшение героя, как говорил мой дед». Они снова заговорили, и постепенно воздух в комнате стал меняться. Расстояние между стулом и кроватью, на которую присел Монома, казалось, уменьшалось само по себе. Он ловил её взгляд, удерживал его на секунду дольше, чем того требовала вежливость, его жесты становились плавнее, выразительнее. Он рассказывал истории из детства, смешные и не очень, и с каждой из них его рука то поправляла волосы, то невзначай касалась её запястья, передавая сок. «Знаешь, Аяно, – сказал он вдруг, отставив банку в сторону и наклонившись чуть ближе, так что она могла уловить тонкий аромат его духов, – ты сегодня выглядишь невероятно. Твоя улыбка… она освещает всю комнату куда лучше, чем эта жалкая лампа». Она покраснела, но не отстранилась. «Ты всегда такой… прямой?» – спросила она, и в её голосе слышалось смущение, смешанное с интересом. «Только когда вижу нечто по-настоящему стоящее, – парировал он, и его пальцы теперь уже мягко обвили её запястье, большой палец водил по нежной коже. – И мне кажется, что под этой тихой оболочкой скрывается целая вселенная. Я бы очень хотел… её исследовать». Его слова повисли в воздухе, густые и сладкие, как мёд. Он не спрашивал, можно ли её поцеловать – он считывал её ответ по расширившимся зрачкам, по участившемуся дыханию, по тому, как её губы слегка приоткрылись. Он просто медленно, давая ей время отпрянуть, приблизил своё лицо к её и коснулся её губ своими. Первый поцелуй был осторожным, пробным. Второй – уже более уверенным, страстным. Он встал, не разрывая контакта, и мягко притянул её к себе, заставив встать со стула. Их тела соприкоснулись, и он почувствовал, как она вся напряглась на мгновение, а затем расслабилась, её руки поднялись и запутались в его белоснежных волосах. «Монома…» – прошептала она его имя между поцелуями, и это звучало как заклинание. «Нейто, – поправил он шёпотом, губы скользнули по её шее к ключице. – Позволь мне сегодня быть просто Нейто». Он медленно, шаг за шагом, вел её к кровати, его пальцы уже расстегивали пуговицы на её блузке, встречая лишь робкое, но не препятствующее движение её рук. Всё происходило как в тумане – шепот, жаркие прикосновения, смесь запахов духов, сока и чего-то нового, щекочущего нервы. Он был удивительно нежен и внимателен, постоянно сверяясь с её реакцией взглядом, тихими вопросами: «Тебе хорошо?», «А так?». И когда в конце концов они оказались полностью беззащитными друг перед другом, под мягким светом настольной лампы, он ещё раз посмотрел ей в глаза, ища окончательного согласия, и, увидев его, окончательно стёр дистанцию между ними. Позже они лежали рядом, под одним одеялом, и тишина была уже не неловкой, а глубокой, насыщенной. Аяно прижалась головой к его плечу, а его рука бездумно перебирала её волосы. «Я не ожидала, что ты… такой, – прошептала она в темноту. – Не таким, как на занятиях». Он усмехнулся, и в этой усмешке не было и тени его обычного высокомерия, только усталость и странная, новая для него нежность. «Класс А – это одно, а ты… ты совсем другое. Ты – реальность, а не соперник». И в этот момент, глядя в потолок и чувствуя тепло её тела, Нейто Монома, наследник величайшего злодея, на секунду почувствовал себя просто счастливым парнем, который нашел в этой безумной геройской жизни свой маленький, тихий и очень личный островок покоя. Он не спрашивал разрешения. Разрешение читалось во всей её позе, в том, как она замерла, не отводя глаз, в легкой дрожи ресниц. Он просто медленно, давая ей последний шанс отступить, приблизил свое лицо к ее. Первый поцелуй был пробным, почти невесомым — просто соприкосновение губ, сухое и теплое. Он отстранился на сантиметр, вглядываясь в ее зрачки, расширившиеся в полутьме комнаты. Увидев в них не протест, а молчаливое ожидание, он вернулся. Второй поцелуй был уже другим. Это был не вопрос, а начало утверждения. Его губы стали более уверенными, настойчивыми. Он приоткрыл рот, и его язык мягко, но решительно коснулся линии ее губ, прося впустить его внутрь. Она вздохнула, и этот вздох стал его пропуском. Его руки поднялись, одна опустилась на ее талию, притягивая ближе, а другая погрузилась в ее волосы у затылка, слегка запрокидывая ее голову, чтобы углубить поцелуй. Он исследовал вкус ее рта — сладковатый от сока, теплый, смущающе настоящий. Его собственное дыхание стало сбиваться, когда он почувствовал, как ее язык ответно встретился с его. Не разрывая поцелуя, он поднялся, заставив ее встать вместе с ним. Их тела сплотились по всей длине, и он издал тихий, сдавленный стон, почувствовав мягкость ее груди, прижатой к его грудной клетке. Его пальцы спустились к пуговицам на ее блузке. Каждое движение было медленным, обдуманным, сопровождалось новым поцелуем, новым касанием. Ткань расступилась, открывая тонкую ткань лифчика. Он оторвался от ее губ, и его дыхание стало горячим на ее коже, спускаясь по шее к ключице. Его губы и язык выписывали влажные узоры на этой нежной плоскости, а пальцы тем временем нашли пряжку на ее спине. Когда последняя преграда упала, и он отстранился, чтобы взглянуть на нее, воздух на мгновение застыл. Он смотрел с почти благоговейным восхищением, прежде чем снова прикоснуться — уже не тканью, а кожей. Сначала кончиками пальцев, обводя контур, заставляя ее вздрогнуть и выдохнуть его имя: «Нейто…» Это было все, что ему было нужно. Он наклонился и взял один сосок в рот, нежно обхватив его губами, а кончиком языка водя по напряженной, чувствительной кожице. Вторая его рука ласкала другую грудь, пальцы сжимали и отпускали, находили свой ритм. Он чередовал ласки, переходя от одной груди к другой, его дыхание стало горячим и прерывистым, а ее тихие стоны, смешанные с шепотом его имени, были для него лучшей музыкой. Его рука, скользнувшая по ее животу, встретила край юбки. Он нашел молнию, медленно расстегнул ее. Ткань с шелестом упала на пол. Его пальцы провели по коду ее бедер поверх тонкого хлопка трусиков, чувствуя, как все ее тело напряглось в ожидании. Он притянул ее к кровати, и она легла на спину, а он устроился рядом, продолжая целовать ее живот, линию таза, внутреннюю сторону бедра. Каждое прикосновение было обещанием. Его пальцы зацепились за резинку последней преграды и мягко стянули ее вниз. Теперь он видел ее полностью. Он замер на мгновение, просто глядя, потом его взгляд встретился с ее. «Ты невероятна…» — прошептал он хрипло, и это не было маневром или лестью, это вырвалось само, из самой глубины. Его рука легла на внутреннюю поверхность ее бедра, мягко раздвигая их. Он сначала просто гладил нежную кожу, затем его средний палец нашел теплую влагу между ее ног. Он провел им сверху вниз, медленно, изучающе, собирая ее сок, и она резко выдохнула, задрожав. Повторив движение несколько раз, смазав ее еще больше, он наконец коснулся входа. Он ввел один палец внутрь, всего на фалангу, наблюдая за ее лицом. Ее глаза были закрыты, губы приоткрыты. «Хорошо?» — его голос был низким, хриплым от желания. Она кивнула, не открывая глаз. Он ввел палец глубже, до самого основания, ощущая тесноту и влажное тепло, обволакивающее его. Он начал медленно двигать им, находя нежный, размеренный ритм. Через мгновение он добавил второй палец, и это заставило ее ахнуть и выгнуть спину. Его большой палец тем временем нашел и начал мягко тереть маленький, напряженный бугорок выше, кружа вокруг него, меняя давление. Его рот вернулся к ее груди, лаская, покусывая, усиливая волны ощущений, накатывавшие на нее. Ее дыхание превратилось в серию коротких прерывистых всхлипов, ее бедра начали двигаться в такт движению его руки, и он чувствовал, как ее внутренние мышцы все сильнее сжимают его пальцы. Он ускорил темп, следя за каждым ее изменением, подстраиваясь, доводя ее до того края, где все внутри нее сжалось в тугой, трепещущий узел, а затем разлилось жаркой, сокрушительной волной. Она вскрикнула, вцепившись ему в плечи, ее тело выгнулось, а потом обмякло на простынях. Он медленно вынул пальцы, поднес их к своим губам, не отрывая от нее темного, полного обожания взгляда, и облизал, не смущаясь. «Вкусно, — прошептал он, и в его глазах горел уже новый огонь, огонь, который ждал своего часа. — Но это была только прелюдия». И он, наконец, сбросив с себя последние одежды, расположился между ее раздвинутых бедер, своим твердым, тяжелым членом касаясь ее все еще пульсирующего влажного входа. «Теперь… теперь я хочу почувствовать тебя по-настоящему». Он вошел медленно, с той же почти болезненной бережностью, с какой держал хрупкую фарфоровую чашку из фамильного сервиза. Каждый сантиметр погружения был обоюдным открытием — для нее это была глубина и полнота, о которой она только догадывалась, для него — невероятная, обжигающая теснота и чувство, граничащее с святотатством. «Боже… Аяно…» — его голос сорвался на хриплый шепот, когда он погрузился до конца, прижавшись лобковой костью к ее лобку. Он замер, давая ей привыкнуть, чувствуя, как ее внутренние мышцы судорожно сжимаются вокруг него, а затем постепенно расслабляются, принимая его форму. Начав двигаться, он нашел ритм, который был не яростным натиском, а скорее глубоким, размеренным исследованием. Каждый толчок был долгим, почти до полного извлечения, и затем такое же медленное, полное погружение обратно. Его предплечья упирались в матрас по бокам от ее головы, мышцы спины и ягодиц напрягались под кожей, играя четким рельефом при каждом движении. Он не сводил с ее лица глаз, ловя каждую гримасу наслаждения, каждое закатывание глаз, каждый беззвучный шепот его имени. Его дыхание, горячее и прерывистое, смешивалось с ее. Постепенно, увлекаемый нарастающей волной собственного желания и ее ответными движениями бедер, которые стали более уверенными и требовательными, он ускорился. Ритм стал более настойчивым, шлепки кожи о кожу нарушили тишину комнаты, смешавшись с их стонами и скрипом кровати. Он сменил угол, приподняв ее бедра, и это заставило ее вскрикнуть — новый, более высокий звук, полный неожиданного, острого удовольствия. Этот крик стал для него последней каплей. Его контроль, такой железный, начал трещать по швам. «Я не могу… я сейчас…» — он прорычал сквозь стиснутые зубы, его движения стали резкими, почти отчаянными. Одна его рука вцепилась в ее бедро, другая — в складки простыни рядом с ее головой. Он чувствовал, как знакомое, неумолимое напряжение собиралось внизу живота, растекалось по позвоночнику. С последним, глубоким толчком, пригвоздившим ее к матрасу, он издал низкий, сдавленный стон и замер, погрузившись в нее до предела. Волны оргазма прокатились через него, выжимая из каждого мускула спазм, затуманивая сознание белым светом. Он чувствовал, как его тело будто разряжается в ее, горячее и пульсирующее. Он рухнул на нее, стараясь перенести вес на руки, но его конечности не слушались, превратившись в вату. Лоб упал ей на плечо, грудь тяжело вздымалась, выбивая из легких горячий воздух. Он был полностью опустошен, обесточен. Они лежали так, слипшиеся, влажные от пота, в полной тишине, нарушаемой только их учащенным дыханием, постепенно возвращавшимся к норме. Через вечность, которая, возможно, была парой минут, он с неохотой отсоединился от нее и перекатился на бок, утянув ее за собой. Он прижал ее спиной к своей груди, обвил руками, втянул носом запах ее волос, смешавшийся с запахом секса и его дорогих духов. Никто не говорил. Говорить было не нужно и даже кощунственно. Он целовал ее в макушку, в плечо, просто касался губами кожи, без страсти, а с какой-то новой, тихой нежностью, которую сам не мог до конца распознать. Именно он нарушил тишину первым, голос его был сиплым, почти неузнаваемым. «…Ни капли не жалеешь?» — прошептал он ей в волосы. Вопрос вырвался сам, продираясь сквозь остатки эйфории. В нем звучала тень его обычной неуверенности, тщательно скрываемой под маской высокомерия. Она повернула голову, чтобы взглянуть на него через плечо. В ее серых глазах не было сожаления, только усталость и глубокая, спокойная ясность. «Заткнись, Монома, — сказала она тихо, и в ее голосе прозвучала теплая укоризна. — Лучше скажи, что у тебя есть вода. И, возможно, что-нибудь из еды». Он фыркнул, и это был чистый, неудержимый смех облегчения и радости, сотрясший его тело и ее вместе с ним. «Вода у истинного джентльмена, разумеется, имеется! И печенье отборное! Но слуга твой — в несколько обессиленном состоянии. Придется тебе смириться с моим обществом еще… о, хотя бы минут десять». Он притянул ее еще ближе, устроившись удобнее. За окном ночь была глубока и тиха. В этой комнате, пахнущей теперь им обоими, Нейто Монома впервые в жизни чувствовал себя не наследником титана зла, не соперником недостойных, а просто человеком, который нашел место, где ему не нужно было играть никаких ролей. Аяно уже начинала засыпать у него на руках, ее дыхание становилось ровным и глубоким. Он закрыл глаза, прижавшись щекой к ее волосам, и подумал, что, возможно, это и есть его величайшая, тихая победа.