Омеги откладывают яйца

Цзян Чэн сел на кровать, с некоторой брезгливостью провел рукой по чистым хлопковым простыням и задался вопросами без ответа: сколько омег делали здесь кладку? Сколько шичэней или вовсе дней каждый из них тут мучался? Сколько он сам тут пробудет? Специальные покои для омег, готовых снести яйцо, находились под землей, и, честное слово, Цзян Чэн понимал, почему в Цишань Вэнь такие порядки. Понимал всё, но отделаться от мерзкого чувства, что он всего лишь сосуд для продолжения рода, всё равно не мог. Чувство было верным, но толку в нём не было никакого. А ведь в старых легендах змееподобная богиня Нюйва, от которой и по другой легенде произошли омеги, вовсе не откладывала яиц. Она лепила людей из глины, сражалась с черным драконом, чинила небесный свод, но никогда, никогда, никогда не откладывала яиц. А детские сказки, созданные для развлечения, и не должны были объяснять, почему омеги были теми, кем были — всего лишь сосудами для рождения новых заклинателей. Женщина могла понести, что от альфы, что от омеги, но не каждый альфа мог зачать с омегой ребенка. Заставить понести омегу считалось почетным, и заклинатель, которому удалось, признавался искусным в весенних играх. А еще считалось, что самые сильные заклинатели рождаются от союза омеги и альфы. Всё это, разумеется, было ложью. Цзян Чэн был омегой в гареме и знал, что никакого особого искусства для зачатия не требуется – только и нужно было, что поместить корень Ян в нужное место. Положение Цзян Чэна теперь было унизительным, но если бы не он, забрали бы А-Ли, а этого допустить было никак нельзя. Сестра такой участи не заслужила. Хотя, наверное, такое в принципе нельзя было заслужить. Конечно, вместо Цзян Чэна рвался Вэй Ин, но кто ж возьмет в гарем альфу? То есть их брали иногда, для развлечения, но Вэй Усянь со своим незакрывающимся по поводу и без оного ртом, долговязый и худой, вообще не пришелся Вэнь Жоханю по вкусу. Хотя Цзян Чэн, впрочем, тоже — верховный Вэнь посетил его ровно два раза, и оба грубо снальничал. От первого Цзян Чэн разрешился пустым яйцом. Та беременность и кладка были легкими, вторая, она же текущая… ох. Ох. Цзян Чэн носил в себе яйцо уже месяц, и весь месяц оно давило на него изнутри, пока формировалась первая, гибкая скорлупа, которая после выхода яйца из тела твердой коркой застынет вокруг хрупкой новой жизни. В первую неделю Цзян Чэн полностью потерял зрение и вынужден был во всем полагаться на остальные чувства. Слуги в Цишань Вэнь отказывались ему помочь. Всю вторую неделю его тошнило от запаха еды, да и от всякого другого запаха тоже, а тело покрылось красными пятнами, будто пыталось отвернуть плод, но не могло. А на третью Цзян Чэн не мог найти себе позу, в которой получилось бы провести хоть половину времени, за которое сгорала палочка благовоний, потому почти вся неделя прошла без сна. На четвертую его тело стало горячим, будто в лихорадке, на пятую — яйцо начало менять положение, распирая изнутри живот. На шестую же неделю все симптомы вернулись разом, но перед самой кладкой пропали за одну ночь — будто и не было их. Внутри Цзян Чэна зрело что-то, что, может быть, позже станет человеком. Ужас от этого был постоянным, но в конце концов Цзян Чэн смирился — над этими обстоятельствами власти у него не было. Чуть хуже стало тогда, когда яйцо начало спускаться вниз, ближе к прямой кишке, из которой оно позже выйдет. Цзян Чэна сотрясали спазмы, внутри живота все внутренности скручивались в узел, сидеть он больше не мог — только лежать, или, сгорбившись, ходить. Его везде и повсюду преследовал запах озона — с начала беременности он был лишь едва различим, но в последние дни сделался совсем невозможным. В итоге Цзян Чэн сорвался на всех слуг, выгнал их прочь и самостоятельно спустился в подземные покои. Хотелось напиться, но перед этим скорее разрешиться яйцом. Умереть хотелось тоже, потому что гордость, уязвленная его текущим положением, жгла Цзян Чэна изнутри, и только мысли о том, что вместо него могли быть сестра или брат, помогали держать её в узде. Если Цзян Чэн таким образом спасал свой родной клан и родных людей — он был согласен терпеть. Да и в конце концов, омеги, приносящие по яйцу каждый цикл, не жили долго. В скромной подземной комнате Цзян Чэн был рад остаться, наконец, один: слуги не рисковали соваться к наложнику с дурным нравом. Но и одиночество надолго ему не грозило, потому что целитель всё же был обязан его навестить. В прошлый раз Цзян Чэна едва ли осмотрели — но тогда и не было нужды. Теперь же на пороге возник молодой омега в уже привычных Цзян Чэну белых одеждах и с повязкой на лице. Вэнь, как и все лекари здесь. Он робко ступил внутрь скромных покоев и испуганно промямлил: — Я д-должен осмотреть вас. Цзян Чэн ухмыльнулся. Может быть, его положение и было незавидным, но юный заикающийся целитель почему-то развеселил его настолько, что даже мерзкие мысли все улетучились. Даже унижение перестало быть таким острым, потому что омега мялся, прятал руки и всем собой излучал неуверенность. Поэтому Цзян Чэн спокойно опустился на ложе и развел ноги. — Ну так смотри. Вэнь оставил медицинский сверток, тщательно омыл руки в кадке с водой и только потом приблизился к Цзян Чэну. Можно было бы накричать на него, но кричать Цзян Чэну отчего-то не хотелось. Ему всё ещё было забавно, настолько, что он даже забыл на минуту про яйцо, распирающее его изнутри. Чужие руки коснулись его тела и почти сразу исчезли. — Вы еще не раскрыты, — глухо сказал Вэнь из-под маски. — Но мне больно. Цзян Чэн вообще не собирался признаваться, что испытывает боль, но почему-то сделал это. Он никогда в жизни не жаловался — ни на свой вторичный пол, ни на то, что брат был сильнее и талантливее его, ни на свое текущее положение, но в этот раз у него появилось пространство для искренности, и слова сами сорвались с губ. Вэнь кивнул, потом подышал на свои руки и скользнул теплыми ладонями под просторную робу — аккуратно прошелся пальцами, ощупывая живот, провел ладонями по бокам, надавливая почти что нежно. От всех этих прикосновений Цзян Чэн почувствовал, что у него на загривке волосы становятся дыбом, а по плечам бегут мурашки. Эта деликатность была так не к месту, что казалась возбуждающей. Она и была возбуждающей. Раньше никто в Цишань Вэнь не прикасался к Цзяну Чэну так бережно. Лекари обычно бесстрастно, если не грубо осматривали его, слуги — раздраженно выполняли свои обязанности, завязывая одежды и собирая волосы в подобающую случаю прическу, Вэнь Жохань — первый и единственный партнер — задирал ханьфу и разворачивал спиной, а потом трахал, будто пытаясь специально сделать соитие как можно более быстрым и омерзительным. Никто не был так трогательно и неуместно нежен с Цзян Чэном. Ему вспомнилась Пристань Лотоса и детство, но он помотал головой, прогоняя непрошеные образы. Нет больше для него Пристани Лотоса, и ордена Юньмэн Цзян и брата с сестрой он больше никогда не увидит. — Плод большой, но я думаю, что вами всё в порядке, господин Цзян, — тихо сказал Вэнь-лекарь, — Если больно… могу я вас осмотреть в-вн-внутри? — Да, — хрипло сказал Цзян Чэн. Он понимал, что еще чуть-чуть и у него встанет. Но это был первый раз, когда он испытывал возбуждение вместо отвращения, поэтому… поэтому. Даже если целитель обратит внимание на нежданную эрекцию, то едва ли кому-то расскажет. А если и расскажет, то какая разница? “Боги, может дело в яйце?”, — подумал Цзян Чэн, выдыхая сквозь стиснутые зубы, когда очередной спазм скрутил и тут же отпустил его. Может быть, так оно и было. Вэнь щедро плеснул себе на руки масла, растер его между пальцами, и только после этого прикоснулся к анусу Цзян Чэна — с прежней аккуратность ввел сначала один палец, потом другой. — Не больно? Мне нужно посмотреть глубже. Цзян Чэну было приятно, а член уже начал наливаться кровью. Боль внутри отошла куда-то на задний план. — Продолжай. Чужие пальцы проникли в него, и это было совсем не больно — Вэнь был всё так же аккуратен. Круговыми движениями он ощупывал Цзян Чэна, который никогда не знал такого прикосновения внутри. Такого ласкового, такого будоражащего, такого… Ох. У Цзян Чэна всё-таки встал. Но Вэнь никак не отреагировал. За тканевой маской не было видно его лица, и Цзян Чэн не мог предположить, о чем он думает. Лекарь продолжил осмотр: тремя пальцами двинулся, заставляя мышцы раскрыться, ввел их по последнюю фалангу и нащупал внутри вход в яйцевод. Цзян Чэн почувствовал, как огромное, какое же оно было огромное, яйцо внутри него двинулось вниз на долю цуня. Боль смешалась с возбуждением. Тело начало выделять смазку — Цзян Чэн почувствовал в воздухе собственный запах. Всё это вместе заставило его глубоко вздохнуть — и выдохнуть вместе со стоном. Но этот стон не смутил Вэня. — Оно большое, — шепотом сказал он. Или смутил, но недостаточно. Вэнь продолжил: — Я м-могу помочь вам. Пальцами… “О да”, — подумал Цзян Чэн. Он не понятия не имел, что делал бы, если бы Вэнь сейчас оставил его наедине с гигантской штукой внутри и с абсолютно неконтролируемым возбуждением. Он заговорил, собирая остатки воли, чтобы голос звучал спокойно и немного надменно: — Сделай это. Вэнь кивнул, но вытащил пальцы, и Цзян Чэн опять не смог сдержать слишком откровенного выдоха — в этот раз разочарованного. Озоном вокруг пахло так сильно, что его затошнило. — Одно мгновение. Теплое масло теперь было и между бедер Цзян Чэна, в его анусе и — ох — на эрегированном члене тоже. Вэнь или знал, что делает, или угадывал интуитивно. Цзян Чэн подхватил себя под колени, бесстыдно разводя ноги. Он хотел открыться, насколько это было возможно, чтобы почувствовать всё. Ощущения были сладкие, как патока, и он не был намерен упустить ни капли удовольствия. Внутри Цзян Чэна были уже четыре длинных пальца. Целитель касался его, кажется, везде. Цзян Чэну раньше никогда не нравилось самоудовлетворение с пенетрацией, но теперь он знал, что после обязательно попробует сам. Если, конечно, гуево яйцо не разорвет ему задницу. Вэнь растянул его и ласковыми и медленными движениями помогал яйцу продвигаться вниз. Цзян Чэн чувствовал всё — каждое смещение плода, каждое манящее движение пальцами, когда Вэнь-лекарь задевал всё чувствительное, что только было внутри. Вздохи быстро стали неприлично громкими. Цзян Чэн попытался закусить ткань, чтобы быть тише, но Вэнь погладил его по бедру, привлекая внимание, и сказал: — Здесь толстые стены. Никто нас не услышит. Почему Вэнь сказал “нас” — Цзян Чэн не знал, но поверил на слово. Он не кричал, потому как не было нужды. Только вздыхал, стонал и, боги, почти скулил, когда яйцо наконец вышло из полости и оказалось в прямой кишке. Оно огромным куском податливой склизкой плоти распирало Цзян Чэна изнутри, а из ануса текло, и вся постель пропиталась липкой смазкой и ароматным маслом. Вместе с пальцами Вэня это было так много, так остро, почти больно, но вместе с тем удивительно, непредсказуемо хорошо. — Вытащи его, — простонал Цзян Чэн, запрокидывая голову. Ему казалось, что еще секунда и он порвется. Вэнь сжал его член и провел по нему рукой. И этого оказалось вполне достаточно, чтобы Цзян Чэн забылся и простонал теперь уже удовольствия. Вэнь, явно поощряемый звуками, задвигал ладонью быстрее. Было больно — и одновременно так приятно. Когда яйцо на треть вышло из тела Цзян Чэна, он забыл как дышать. Лишь нелепо хрипел, пытаясь заглотить хоть немного воздуха, будто выброшенная на берег рыба. Вэнь продолжал пальцами выталкивать яйцо. От этих сумасшедших движений Цзян Чэн чувствовал, как конвульсивно сжимается его задний проход, как мышцы дрожат в попытках исторгнуть яйцо прочь, и как спереди всё горит от возбуждения. — Еще немного. Пожалуйста, попытайтесь расслабиться. Прежний Цзян Чэн бы покрыл Вэня отборной бранью, но с огромным, чудовищно огромным яйцом в заднице он теперь мог только стонать. Самая широкая часть яйца растянула Цзян Чэна до предела. Он стиснул зубы, но контролировать звуки из своего горла ему давно было не под силу. Вэнь тихо, ласково продолжал что-то говорить ему, пусть это, очевидно, совсем не помогало. Цзян Чэн пнул лекаря пяткой, не зная, как показать свое негодование. Тот тут же подхватил его под коленом, заставляя развести ноги ещё шире. Они оказались так близко к друг другу, что Цзян Чэн почувствовал тепло чужого тела и — о, небо — вставший член, которым Вэнь случайно прижался к его бедру. От этого ощущения всё чувства внутри смешались, мышцы сжались, и по всему телу прокатилась сладкая судорога почти оргазмического удовольствия. Яйцо выскользнуло и с оглушительным хлюпом оказалось, наконец, вне тела Цзян Чэна. — Господин, вы… Цзян Чэн сжал колени колени вокруг талии Вэня и просящим движением повел бедрами. Вэнь понял без слов — стиснул пальцы у основания члена, а потом по маслу, смазке и боги знает чему еще, что произвело тело Цзян Чэна, начал дрочить. Теперь Цзян Чэн опять скулил, но в этот раз только от удовольствия, подаваясь вперед, стискивая пальцы на чужих плечах, прося еще и еще и еще, забываясь в движении, пока наконец всё тело не взорвалось чистым восторгом и им же не выплеснулось наружу. Ох. Цзян Чэну потребовалось какое-то время, чтобы вновь осознать себя — потным, болезненно горячим и странно легким, то ли из-за почти сосущей пустоты внутри, то ли от недавнего оргазма. Вэнь-целитель тем временем аккуратно обтер яйцо и убрал его в корзину. Цзян Чэн в первый раз увидел то, что произвело его тело, и ужаснулся. Да как в нем вообще помещалось яйцо диаметром минимум четыре цуня? Немыслимо. Потом Вэнь принялся обтирать Цзян Чэна полотенцами. Горячая мокрая ткань стирала с тела Цзян Чэна все жидкости, оставляя в воздухе легкий травяной аромат. Цзян Чэну даже захотелось уснуть. Вэнь тихонько потряс его за плечо и негромко спросил: — Сможете встать? Я поменяю вам постель. Цзян Чэн кивнул, сводя чуть подрагивающие ноги. Больно уже не было — он просто чувствовал себя измученным. Вэнь с прежней аккуратностью сначала помог ему сесть, потом подняться и пройти несколько шатающихся шагов до пуфа. Он присел на корточки напротив и заглянул Цзян Чэну в глаза. — С вами всё хорошо, господин Цзян. Это было естественно. Крови не было. Не беспокойтесь. — Спасибо, — тихо поблагодарил Цзян Чэн. Он не мог вспомнить, когда последний раз говорил “спасибо”. Может быть, давным-давно, еще в Пристани Лотоса? Может быть, ему стоило бы делать это чаще? Может быть, все беды Цзян Чэна были от того, что он никогда не умел благодарить? В несколько уверенных движений Вэнь стащил испачканное белье, перевернул матрас и застелил его свежими простынями. Глаз Цзян Чэна зацепился о застиранные пятна на матрасе, и он снова подумал — сколько? Сколько их тут таких — бесконечно беременных, без конца несущих яйца после посещений Жоханя? Насколько ещё хватит их смиренного терпения? Каково терпение самого Цзян Чэна? Разве он стал племенной скотиной? Уже опускаясь на чистые — наверняка выстиранные такими же омежьми руками — простыни, Цзян Чэн понял, что его терпение закончилось. Он больше так не хотел, лимит его вынужденного смирения полностью вышел, потому что продолжать жить так, даже зная, что он бережет своих близких, было невозможно. Последнюю мысль Цзян Чэн додумывал, уже лежа в чистой, мягкой постели. Вэнь поправил покрывало и явно собрался удалиться, но Цзян Чэн цепко схватил его за запястье и дернул на себя. В голове всё опять перемешалось: это странное, почти чуждое ему возбуждение, чужие ласковые руки и темные исступленные глаза Вэня. Что-то здесь было помимо общего возбуждения, между ними и вообще. Может быть, это была судьба. — Останься. — Господин Цзян, я… Цзян Чэн снова дернул Вэня, резко и сильно, заставляя упасть на кровать. Откуда взялись силы, он не знал, но вся усталость растворилась в один момент. Цзян Чэну хотелось определенных вещей, и он был намерен их получить. Он навис над лекарем и повторил: — Останься. Он и сам не знал, мог ли о таком просить, но Вэнь кивнул и ласково погладил Цзян Чэна по щеке. — У вас тут никого нет, да? Цзян Чэн пожал плечами и ничего не ответил. Произносить вслух такие вещи он не собирался. Он, конечно, был одинок — но еще и болезненно горд. Один тонкий слой его одежд и так был испачкан, поэтому Цзян Чэн просто стянул их с плеч и сбросил на пол. Потом потянулся к повязке на лице Вэня и велел: — Сними. Тот покорно снял её — лицо у него оказалось юное, наивное и очень смазливое. Цзян Чэн задумался о том, почему настолько миленький омега не замужем. Почему он тут в качестве лекаря? Но спросить напрямую смелости не нашлось. Он провел ладонями по груди Вэня, сминая ткань, и собственные плотские желания вернулись, но теперь мягкой, побуждающей волной. — Мы можем…? — начал было Цзян Чэн, но запнулся. Он и не знал, как назвать то, чего он хотел от Вэня. Близость, весенние игры или просто способ удовлетворить внезапную похоть? А на языке почему-то вертелось слово “утешение”. Цзян Чэну нужно было совсем немного. Вэнь мягко отстранил его руки. На его лице явно отразилась внутренняя борьба. — Если нас застанут, то… — Казнят, — безразлично закончил за него Цзян Чэн, — Тебе есть до этого дело? Не всё ли равно? И без того огромные глаза Вэня расширились. Он переплел пальцы с пальцами Цзян Чэна и тихо, очень робко сказал: — У вас же будет ребенок? Цзян Чэн обернулся к пышно украшенной корзине. Потом пожал плечами — он чувствовал ничего, кроме выкручивающего душу отвращения, которое поселилось там с первого его дня в Цишань Вэнь. Он не хотел, чтобы этот ребенок появился в такой ужасный мир. В этом ужасном мире не должны были рождаться никакие дети — во всяком случае, Цзян Чэн этого не хотел бы. Он бы и сам предпочел не рождаться. — Мне не нужен ребёнок. Я не могу так больше. Он правда не мог. Не из-за гордости, природной вспыльчивости или чего-то подобного. Просто не мог придумать, зачем еще можно мочь. На месте императорского наложника его ждали от силы десять лет, полных вот этого — непрошенного секса и бесконечных кладок. Разве Цзян Чэн этого когда-то хотел? Но что ему было делать? Вэнь медленно моргнул, потом потянулся и бережно прикоснулся своими губами к его — это даже поцелуем нельзя было назвать. — Вам нельзя внутрь, — отстранившись, прошептал он, — Но всё остальное — можно. — Раздевайся. Но вопреки этим словам Цзян Чэн сам снимал чужие одежды. Потому что каждое их общее движение отдавало острой безнадежностью, и от того хотелось сильнее, ласковее, чтобы почти что любовно, хоть они вообще не знали друг друга. Когда Вэнь снял нижние штаны, Цзян Чэн увидел длинный, уродливо зашитый шрам внизу его живота. Не силах проигнорировать, Цзян Чэн провел по нему пальцами. — Это… ? — Яйцо лопнуло внутри, — ровно ответил Вэнь, спихивая свои одежды с кровати на пол, — Теперь больше не смогу понести. Цзян Чэн не мог отвести взгляда от юного, красиво тела и огромного шрама на бледной нежной коже, продолжая кончиками пальцев водить по рубцу. — У тебя был муж? Вэнь издал непонятный звук, потом мягко повел плечами и усмехнулся: — Шутите? Верховный заклинатель берёт всех, кого только захочет. — Но вы ведь… “Родственники” — Цзян Чэн не смог этого сказать. Хотя про Жоханя слухи ходили разные. Вэнь прижался к нему всем своим горячим телом. По коже Цзян Чэна побежали мурашки. — Мы точно должны об этом сейчас говорить? Цзян Чэн потряс головой, отгоняя наваждение. Чудовищный, чудовищный мир. Они оба и вправду нуждались хоть в каком-то утешении. Чужие ласковые ладони гладили Цзян Чэна везде, возвращая его в реальность. Вэнь выцеловывал дорожку на его шее, обвел кончиком языка линию челюсти, прикусил мочку. Он весь был мягкий, ласковый и какой-то правильно волнующий воображение. Его хотелось брать, ему хотелось отдаваться. — Возьмите меня, господин Цзян, — шепотом попросил он, — Если умирать, то хотя бы не просто так. Цзян Чэн опустил ладонь вниз, лаская его, и почувствовал, как быстро заводится сам. У Вэня был красивый член — Цзян Чэн прикасался к нему и чувствовал радость. Он хотел бы взять Вэня лежа, на коленях, или чтобы тот сверху опускался на него. Может быть, вовсе три раза, может, больше. Взять столько раз, сколько только получится. Хотелось всего и сразу, ведь другого раза точно не будет. — Я правда собираюсь не дать ребенку прийти в этот мир, — неожиданно признался Цзян Чэн. — Как скажете. Я готов помочь, — пообещал Вэнь, приподнимая таз и разводя бедра. Слова его не вязались с действиями, но Цзян Чэну было абсолютно плевать — он и сам был возбужден донельзя. Теперь в воздухе витал запах смазки Вэня — медовый и травяной, чем-то похожий на запах цветущих подсолнухов. Цзян Чэн направил себя внутрь и едва не задохнулся от ощущений — тесно и горячо. Вэнь весь дрожал от нетерпения. Цзян Чэн понял, что так и не спросил его имя, но решил, что не станет. Ведь если человек перед ним — под ним, боги, как же это приятно — обретет имя, что-то внутри Цзян Чэна сломается и он потеряет контроль. Без имен им было проще. Вздорный наложник Цзян и Вэнь-лекарь — Цзян Чэн хотел, чтобы такими они остались в памяти других людей. Безымянными. — Вам хорошо, господин Цзян? В сводящей с ума ласковой скользкой теплоте Цзян Чэну было хорошо. Вэнь лихорадочно подавался ему навстречу, запрокидывая голову, прося еще и еще. Пустота внутри Цзян Чэна заполнилась до краев чувствами — желанием, негой, непрошеной бережностью — и ещё пониманием. Они целовались как в последний раз, хотя это был их первый. И Цзян Чэн принял решение — они оба умрут. Если первопредок Пань-Гу появился из вселенского яйца, а потом рос до тех пор, пока хаос не стал для него настолько тесен, что разделился на инь и ян, на небо и землю, то Цзян Чэн хотел бы сделать всё, чтобы из его яйца не появился никто. Чтобы восстановился бесформенный хаос, чтобы этот ужасно несправедливый мир наконец закончился хотя бы для него самого, и не было бы в нем никакого продолжения. Толкаясь внутрь чужого тела, Цзян Чэн думал о первых богах, собственном несчастье и о том, что Вэнь-целитель казался ему самым желанным существом, которое только существовало на этой земле. Они наслаждались друг другом до самого рассвета, о котором им напомнили слуги, принеся завтрак. Вэнь прятался под кроватью, пока вокруг Цзян Чэна расставляли столы со всеми возможными деликатесами. После они, обнаженные, кормили друг друга с рук, смеялись, а потом опять удовлетворяли друг друга. Цзян Чэн не знал партнера по весенним играм лучше — и не собирался узнавать. Вкус Вэня на его языке смешался с вином, подпитывал безумие Цзян Чэна, но он же приносил хоть какой-то мир в его душу. В нём было всё: желание, страсть, покой и всё-таки утешение. Уже следующим вечером, поднося собственное яйцо Красному Императору, Цзян Чэн впервые улыбался ему. Под длинным фиолетовыми ханьфу тело Цзян Чэна было украшено таким количеством меток любви, что хватило бы на три жизни вперед, а в просторном рукаве был спрятан кинжал. Он знал, что сеет смуту, знал, что последствия его действий будут совершенно чудовищны, но всё равно не собирался отступать. Вэнь, одетый в этот раз в белые с красным одежды, помог открыть корзину. И только увидев что-то вроде удовлетворения на лице Жоханя, Цзян Чэн стремительно вогнал лезвие в уже крепкую скорлупу, выпуская наружу белок, желток и собственную ярость. Никто не успел остановить его — всё же Цзян Чэн был прекрасным заклинателем и движения его были быстры. А потом время будто остановилось. Вэнь-целитель жался своей спиной к его в нелепых попытках защитить, Жохань как будто нарочно медленно вытаскивал саблю, а Цзян Чэн просто чувствовал себя счастливым. Содержимое его яйца растекалось, пронзенное кинжалом, превращая всё вокруг в хаос. Цзян Чэн не был ни Нюйва, ни Пань-Гу, но через него в мир приходил Хуньдунь. Неба больше не существовало, ведь линия горизонта скрылась во тьме, и у инь и ян не стало границ. Огненные всполохи плясали вокруг, пожирая ужас в лицах Вэней. И счастье, наконец, заполнило Цзян Чэна до краев и пролилось кровью из рта. И не было у него пределов, потому что умирая, Цзян Чэн сжимал руку человека, имени которого он так и не спросил. Ведь в первозданном хаосе имена им были не нужны.