Цветок камелии

Третья весна в поместье ощущалась не по календарю, а по звукам. В поместье, перестроенном и залитом светом, было шумно. Не придворно, не церемонно — по-настоящему. Кто-то смеялся в саду, кто-то спорил на кухне, а из открытого окна тянуло запахом трав и свежего хлеба. Лексион сидел у стола с ребёнком на руках и выглядел при этом удивительно сосредоточенным. — Он опять смотрит так, будто собирается разобрать мир на составляющие, — заметил Келус, проходя мимо. — Это наследственное, — невозмутимо ответил Лексион. — Я проверял. Ребёнок, словно в подтверждение, сжал пальцами край его рукава и зевнул с видом существа, которому всё уже ясно, но пока лень объяснять. Келус остановился, посмотрел — и в его взгляде не было ни тревоги, ни напряжения, ни привычной холодной собранности герцога. Только спокойствие. Твёрдое, выстраданное. — Всё-таки странно, — сказал он. — Когда я думал о будущем, это точно не было в списке. — Ты плохо планировал, — мягко отозвался Лексион. Они улыбнулись друг другу — без показной нежности, без слов. Им это больше не требовалось. Аглая приезжала часто. Теперь — уже не одна. Её муж был человеком тихим, не любившим дворцовый блеск и совершенно не стремившимся к власти. Он держался рядом с ней так, будто знал цену вторым шансам — и не собирался его тратить. Когда Аглая, смеясь, положила руку на ещё не заметно округлившийся живот, Лексион посмотрел на Келуса и тихо сказал: — Мир, кажется, всё-таки умеет чиниться. — Иногда, — согласился он. — Если ему не мешать. У ребёнка было много посетителей. Дядя Кардин появлялся с подарками, которые формально назывались «развивающими», но на деле чаще всего оказывались миниатюрными магическими игрушками с сомнительной безопасностью. Келус каждый раз мрачно смотрел на них, а Лексион — внимательно проверял, не пытается ли что-нибудь взорваться. Дядя Джеремия приходил без подарков, зато с историями. Он мог часами сидеть у колыбели и рассказывать о вещах, которые ребёнок, по всем законам логики, не должен был понимать. Тем не менее тот слушал, широко раскрыв глаза, и засыпал именно на его голос. А дедушка Ригвин… Дедушка Ригвин стал появляться слишком часто для человека, который официально «не покидает башню без крайней необходимости». Он «случайно» оказывался в поместье, «ненадолго», «по делам», и каждый раз задерживался дольше, чем планировал. Его можно было застать сидящим рядом с колыбелью, задумчиво держащим крошечную ладонь двумя пальцами, словно боясь причинить вред. — Я проверяю защитные контуры, — строго говорил он, когда Келус поднимал бровь. — В третий раз за день? — уточнял тот. Ригвин кашлял и проверял ещё раз. Дедушка Дариан изменился заметнее всех. Он по-прежнему говорил мало и смотрел пристально, но теперь его суровость словно имела предел. Он позволял себе задержаться в детской дольше положенного, брал внука на руки — неловко, будто опасаясь сломать — и однажды даже… улыбнулся. Это было настолько неожиданно, что Лексион потом долго уверял, будто ему показалось. — Нет, — возразил Келус. — Я тоже видел. Мир точно треснул. О Мирабелль не говорили вслух. Её имя не было запретным — просто ненужным. Она оставалась в темнице: живая, обеспеченная всем необходимым и полностью лишённая того, чего хотела больше всего — контроля. Письма от неё приходили редко и оставались без ответа. Кронпринцем стал второй принц. Спокойный, не блиставший харизмой, но умеющий слушать. Империя впервые за долгое время дышала ровно — без дворцовых бурь и внезапных смертей. К вечеру Лексион вышел в сад. Келус последовал за ним. — Ты жалеешь? — спросил он без прелюдий. Лексион подумал. — О чём именно? — О том, что пришлось умереть. Лексион усмехнулся. — Нет. Это была очень продуктивная смерть. Келус хмыкнул и обнял его за плечи. Сад был полон света, голосов и будущего. И на этот раз — без подвоха.