Фото

Калифорния горела жёлтым светом окон второго этажа. Джонатан Байерс, прижимаясь к холодной коре дуба, сжимал в руках старый «Никон». Его миссия была простой: поймать дух Нэнси Уилер. Тот, что смеялся с ним в школе, а не тот, что растворился в золотом сиянии дома Стива Харрингтона. Объектив нашёл её в спальне. Не её спальне. Стива. Нэнси стояла у окна, оживлённо разговаривая. Потом в кадр вошёл он. Стив. Без пиджака, рубашка расстегнута. Он подошёл сзади, обнял её за талию, прижал подбородок к её плечу. Джонатан задержал дыхание. Палец потянулся к спуску. Щелчок. Стив что-то шепнул ей на ухо. Нэнси закатила глаза, но улыбнулась — смущённой, тайной улыбкой. Она обернулась в его объятиях, положила ладони ему на грудь. Он наклонился. Поцелуй был долгим. Джонатан видел, как расслабляется её спина, как её руки взбираются ему на шею, запутываются в волосах. Щелчок. Щелчок. Он ловил моменты. Её руку на затылке Стива. Его пальцы, вцепившиеся в складки её блузки у талии. Стив медленно повернул её, прижав спиной к оконной раме. Его руки скользнули под её блузку, и Джонатан увидел, как тонкая ткань приподнялась, обнажив плоский живот, тень нижнего белья. Нэнси запрокинула голову, её губы разомкнулись в беззвучном стоне, который Джонатан чувствовал сквозь стекло и расстояние. Его собственная кровь ударила в виски. Стив опустил голову, целуя её шею, ключицу. Одной рукой он расстегнул пуговицу на её джинсах. Медленно, не отрывая губ от её кожи. Змейка расстегнулась с тихим, невидимым звуком. Тень его руки исчезла за тканью. Нэнси вздрогнула, её глаза на секунду широко открылись, смотря в ночное небо над крышей Джонатана. Потом веки опустились. Её пальцы впились в волосы Стива, не отталкивая, а притягивая. Она что-то сказала, и Стив усмехнулся — властно, уверенно — и поднял её на руки. Нэнси обвила его бёдра ногами. Они отдалились от окна, к кровати. Джонатан придвинулся, меняя угол. Он больше не видел их лиц, только ноги, тени на стене, отражение в зеркале на комоде. Отражение было смазанным, но узнаваемым: Стив, скинувший рубашку, нависает над Нэнси, раскинутой на простынях. Её блузка была сдвинута, юбка задрана. Его рука двигалась между её бёдер, плавно, настойчиво. Нэнси выгнулась, её рот был открыт в крике, который заглушали стены и музыка снизу. Щелчок. Джонатан снимал тени: ритмичное движение тени Стива, дрожащий изгиб тени Нэнси. Он снимал отражение: как Стив, не отрывая взгляда от её лица, другой рукой расстегнул свои джинсы. Как он приподнял её бёдра. Как они на мгновение замерли — и он вошёл в неё. Даже в зеркале, даже в отражении, это было очевидно. Нэнси вскрикнула, её руки обхватили его спину, пальцы впились в кожу. Стив замер, затем начал двигаться. Медленно сначала, потом быстрее, с той же беззаботной, атлетичной грацией, с какой играл в баскетбол. Джонатан не мог оторваться. Жар стыда и возбуждения пожирал его изнутри. Он снимал всё: как тело Нэнси вздрагивало в такт его толчкам; как Стив наклонился, чтобы поймать её губы в поцелуй, заглушая её стоны; как её ноги обвились вокруг его поясницы, пятки упёрлись ему в спину. Он видел, как её руки скользнули вниз, сжимая его ягодицы, подтягивая его глубже, и от этого Стив зарычал — звук, который, казалось, Джонатан слышал сквозь все преграды. Темп ускорился. Кровать, отражённая в зеркале, поскрипывала. Стив теперь держал её за бёдра, почти приподняв над простынёй, его движения стали резче, требовательнее. Нэнси была вся запрокинута, одна рука закинута за голову, другая сжала простыню. Её глаза были закрыты, на лице — смесь концентрации и полного самоозабвения. Потом её тело напряглось, изогнулось. Беззвучный крик исказил её черты. Стив, увидев это, ускорился ещё, его собственное лицо исказила гримаса предельного напряжения — и он рухнул на неё, прижав к матрасу, его спина вздымалась в тяжёлых, прерывистых рывках. Щелчок. Последний кадр: они лежат, сплетённые, в луже отблесков уличного фонаря. Стив что-то шепчет ей в волосы. Нэнси кивает, её рука медленно гладит его по спине. Джонатан опустил камеру. Руки дрожали. В горле стоял ком. Он только что украл не просто момент. Он украл самое интимное доказательство их мира — мира, где Стив Харрингтон обладал Нэнси Уилер так, как Джонатан не мог даже вообразить. Он украл звуки её стонов, вид его тела, напряжение их кульминации. Он унёс это с собой в ночь Хоукинса — грязный, болезненный секрет, проявленный не на фотобумаге, а прямо в его памяти, отныне и навсегда. Он отвернулся от золотого окна, которое теперь казалось ему не символом счастья, а дверью в чужую, невыносимо реальную жизнь. В его кармане лежала плёнка, полная теней. А в голове — живые, яркие, невыносимые картины.