Грёзы

Рафаил выглядел одновременно и как жертва, и как тот, кто наслаждается своим падением. Его лицо стало открытой книгой: дрожащие ресницы, закушенная губа и этот полувздох-полустон, который он больше не пытался сдерживать. Взгляд был прикован к лицу Рафаила — к этому контрасту между ангельской чистотой и тем хаосом, который Давид так старательно в нём пробуждал. — Посмотри на меня, — Давид наклонился ближе к ангелу, его глаза потемнели, отражая не только азарт охотника, но и какую-то глубокую, почти демоническую жажду. — Обитатели «Астреи» перетопчутся. Пусть знают, что за этой дверью сегодня происходит нечто куда более интересное, чем их расследования. Давид коснулся большим пальцем нижней губы Рафаила, заставляя того чуть приоткрыть рот. — Не сдерживайся. Мне нужно знать, насколько глубоко я смогу тебя завести, прежде чем ты попросишь остановиться. Без лишних предупреждений, Давид подался вперед, одним плавным, но решительным толчком заполняя его собой. Давид почувствовал, как мышцы Рафаила судорожно сжались, принимая его, а из горла ангела вырвался тот самый звук — не то вскрик боли, не то высшая степень блаженства. Давид начал двигаться — размеренно, глубоко, бережно оберегая каждый всхлип Рафаила. Он чувствовал каждое сокращение его мышц, каждую дрожь, пробегавшую по ангельскому телу. Одной рукой он поддерживал его за затылок, пальцами зарываясь в тёмные волосы, а другой нежно оглаживал его бок, успокаивая и подстрекая одновременно. - Ты такой прекрасный в этом своем хаосе, — выдохнул Давид ему в самое ухо. — Забудь про «Астрею». Забудь про весь мир. Сейчас есть только этот ритм и то, как ты льнешь ко мне. С каждым толчком Давид видел, как Рафаил все больше теряет связь с реальностью, погружаясь в океан ощущений, которые раньше были ему недоступны. Это падение не было болезненным — оно было похоже на свободный полет, в котором Давид был его единственной опорой. Рафаил чувствовал себя так, словно его вековая тишина была грубо, но желанно разбита вдребезги. Когда Давид заполнил его, мир ангела схлопнулся до одной-единственной точки — там, где их тела соприкасались. Это не было похоже на небесный свет, к которому он привык; это был огонь — земной, обжигающий, пахнущий кожей, азартом и чем-то темным, что Давид принес с собой. Вместо того чтобы оттолкнуть эту тьму, Рафаил потянулся к ней навстречу. Его тело, обычно такое спокойное и послушное, теперь предавало его, откликаясь на каждый толчок Давида с пугающей жадностью. Рафаил перестал сдерживаться. Он позволил себе не просто принимать, а требовать, выгибаясь навстречу каждому движению, становясь для Давида той самой открытой книгой, которую тот так жаждал прочесть.