Дерьмовые дни и два литра сока

Это дерьмовый день. Чан не может сказать по-другому, хотя обычно старается не ругаться. Потому что этот день не просто плохой, отвратительный или ужасный — он дерьмовый, и этим всё сказано. Всё идёт не так, начиная с пролитой прямо на белую рубашку чашки кофе с утра и заканчивая жуткими пробками на дорогах по пути домой, а так же сильным ливнем, что добирается до кожи через слои одежды всего за считанные секунды, пока парень бежит от машины до подъезда. Этот день дерьмовый. И Бан чувствует себя точно так же. Дома пахнет чем-то вкусным — вроде мясом жаренным и чесноком, и этот запах приятно щекочет ноздри, однако не заставляет себя чувствовать хоть немного лучше. Требуется некоторое время, чтобы Чан снял мокрую одежду, разулся и прошёл вглубь квартиры, с тихим ругательством наступая прямо в маленькие лужи, что накапали с его промокшего пальто. Это отвратительное чувство, которое вызывает ещё больше раздражения, и парень резко, чуть пошатываясь, снимает с ног мокрые носки, кидая их прямо в угол прихожей. Феликс на кухне выглядит таким милым, таким тёплым. На нем забавный фартук с изображением пары котят, который Бан как-то в шутку подарил ему, и который тот теперь надевает каждый раз, когда готовит. Его улыбка как всегда мягкая, полная нежности, а во взгляде столько любви, когда он оборачивается, чтобы посмотреть на вошедшего Чана. В его руке деревянная лопатка с каплями густого красного соуса, но он откладывает её слишком быстро, чтобы после подойти ближе, привычно заключая парня в объятия. — Привет, любимый… — шепчет тихо, целуя пару раз в висок — я и не услышал, как ты пришёл. Как твой день? Чан почему-то вдруг ощущает чужие прикосновения слишком липкими. — Да… Что ты готовишь? — не хочется говорить об этом дне, и Бан просто переводит тему. — Жаркое. Почти готово, но у тебя есть время, чтобы принять душ, пока я накрываю на стол. — Да я, знаешь… Не особо голоден. — Правда? — в глазах Ли что-то меркнет, и он смотрит с лёгким удивлением — ты… ел на работе? — Нет, просто не хочу — отзывается Чан, чувствуя непонятное раздражение — я очень устал, лягу спать. — О… Ладно, как хочешь. Бан хочет улыбнуться, но просто не может выдавить это из себя. Прикосновения Феликса, которые обычно приносят покой и тепло, дают ощущение дома и спокойствия, сейчас почему-то обжигают. Они кажутся липкими и неприятными, тепло его тела отдаётся неприятными мурашками, а запах почти готовой еды вызывает приступы тошноты. Хочется скорее уйти отсюда — в спальню или ванную, чтобы принять душ, смыв с себя остаток этого дня, и Чан правда даже не замечает, как в чужих глазах появляется легкое волнение. Вдруг хочется пить, и Бан отстраняется от тела младшего, подходя к фильтру с водой. Парень утопает в каких-то своих мыслях, делая всё на автомате. Руки будто работают отдельно от мозга, и шум в голове мешает воспринимать всё чётко и ясно. Хочется просто смочить сухие губы, и это желание маячит единственным направлением в раздражающей темноте. На секунду парень будто глохнет: не слышно звуков вокруг, голоса Феликса, бульканья из кастрюли на плите, сигнализации машины за окном — только бесконечный вязкий туман. — Ты вылил мой сок? — раздаётся вдруг рядом, и Чан даже вздрагивает, переводя стеклянный взгляд на Ли. — Что? — Мой сок… Он был в этой кружке, зачем ты его вылил? — Я ничего не выливал — отзывается Чан сквозь зубы, сильнее сжимая в руках чёрную кружку — тут стояла пустая кружка. — Это не так. Я налил в неё сок не так давно. Там была ещё половина… — Отстань, не было тут ничего, ясно? Я просто налил воды. — Но это был последний сок… — Не было тут ничего. Отвали, Ликс, серьёзно. — Да что с тобой, Чанни? — несмотря на накаляющуюся атмосферу Феликс всё равно звучит со знакомой мягкостью — плохой день? Чану это снова кажется до раздражения приторным. — Ничего со мной, ясно? Ничего. Просто отвали от меня — шипит парень, не в силах контролировать язык — не трогай и не говори. Я не хочу… Чан не договаривает, не давая ещё большей грубости сорваться с языка. Феликс смотрит на него пару секунд удивлённо, обиженно даже, с непониманием, а потом просто вздыхает и отводит взгляд. — Ладно… Ладно, как скажешь. Кажется, Ли понимает, к чему это ведёт, поэтому пресекает возможную ссору сразу, как чувствует её. Феликс правда ненавидит ссоры. Чан просто поджимает губы и покидает кухню. Он ссоры тоже ненавидит, поэтому предпочитает уйти. Вечер кажется таким же дерьмовым как и весь день. На самом деле, Чан хочет есть, просто от еды тошнит, как и от разговоров, которые наверняка были бы за ужином, и от взгляда Ли тоже тошнит, и даже от его присутствия рядом. Бану так стыдно за это, ведь как может любимый человек так сильно раздражать без причины? Феликс ведь такой хороший, теплый, заботливый и солнечный, а Чан его обидел просто так, просто из-за того, что у самого день незадался. От этого ещё более дерьмово. Бан принимает душ, а потом просто лежит в постели, гоняя в голове мысли. Через прикрытую дверь комнаты слышны передвижения младшего: он заканчивает готовить ужин, потом, кажется, ест, моет посуду, тихо звеня тарелками, затем идёт в ванную, потом смотрит телевизор в гостиной. Он ни разу не заглядывает в их спальню, ни разу не проверяет старшего, и Чан немного благодарен за это, потому что не хочет снова сорваться, но так же понимает, что это просто из-за того, что Феликс наверняка обижен. Вдруг хочется заплакать от собственной ничтожности и несдержанности, потому что как вообще можно быть таким дерьмовым парнем? Чан правда позволяет паре слезинок скатиться по щекам. За окном уже поздний вечер, когда Феликс всё же приходит в спальню. Он тих, как призрак почти — не шумит, не шуршит, не бурчит себе под нос, как обычно делает, даже не замечая. Чан считает это милым, и сейчас расстраивается, когда не слышит знакомого бормотания. Он не спит, потому что кровать кажется слишком пустой и холодной, слишком чужой, чтобы можно было устроиться достаточно удобно. Без Ли тут совсем не так, совсем плохо, и сейчас Бан так сильно хочет его обнять, так хочет быть ближе, потому что, на самом деле, очень замёрз где-то в сердце, в душе, однако на деле даже не шевелится, боясь быть пойманным. Феликс закрывает шторы, погружая комнату во мрак. Потом, кажется, раздевается привычно до белья, шурша тихонько одеждой, и занимает свою половину кровати, хотя они обычно спят в обнимку посередине. Чан не шевелится: всё лежит, свернувшись почти на самом краю своей половины, укрытый одеялом лишь по плечо, и смотрит пустым взглядом в темноту перед собой, глотая тихие слёзы. Это больно, холодно и почему-то страшно, а Феликс кажется таким далёким, таким недоступным, что хочется выть. — Эй, я знаю, что ты не спишь. Чан дёргается едва заметно, но достаточно, чтобы это уловил Ли. — Чан… Чанни, любимый — он всё ещё где-то там, за его спиной: не касается, не целует привычно, но говорит мягко и с долей волнения — я не знаю, что случилось, но ты, кажется, очень расстроен. Я могу оставить тебя одного, если хочешь. Просто дам тебе столько времени, сколько нужно, пока ты не будешь в порядке. Но если тебе нужен я… если хочешь поговорить или просто помолчать, то дай мне знать, милый, и я буду рядом. Чан правда не думает, что сейчас достоин любви Ли. Не после того, как обидел его, как сорвался незаслуженно, но Феликс, кажется, считает иначе, когда двигается ближе, чтобы тёплой ладонью погладить чужое холодное плечо. Прикосновения теперь не обжигают, а лишь приятно греют. — Душа моя… Чан поворачивается так быстро, как может, немного путаясь в одеяле. Феликс удивлённо охает, но просто позволяет ему уткнуться в свою голую грудь, размазывая по коже соленые слёзы, и обнимает крепко-крепко, носом зарываясь в волосы на макушке. Бан пахнет привычно шампунем с ароматом мяты, и Ли вдыхает его полной грудью, после оставляя короткий поцелуй. Старший в его руках трясётся мелко, всхлипывает приглушённо и что-то бормочет иногда, но как бы Феликс не пытался понять, он может разобрать только отдельные куски. — I had a shitty day… — воет Чан, цепляясь за чужие плечи до лёгкой боли — просто… просто… — Т-ш-ш, ничего… Ничего, Чанни, всё хорошо — шепчет Ли, поглаживая чужую дрожащую спину — я здесь, я тебя держу… — Прости… Прости мне так жаль, я такой ужасный… Ужасный парень… — Ну что ты, что ты… Ты просто устал, так бывает… Т-ш-ш, я рядом, маленький, всё хорошо… Глаза сильно болят от слёз, голова трещит, отдаваясь пульсацией в висках. Хочется просто отключиться, просто погрузиться в темноту, но Чан всё ещё здесь, всё ещё чувствует чужие руки, что обнимают крепко, гладят по спине и плечам, чувствует губы, целующие в макушку, ощущает тепло, на самом деле так необходимое прямо сейчас, когда всё кажется слишком ужасным, чтобы переживать это в одиночку. — Я… Я правда вылил твой сок? — заикается Бан, чувствуя поцелуй на лбу. — Ты даже не заметил этого, верно? — усмехается Феликс, перебирая чужие прядки на затылке — ничего. У тебя был плохой день, я понимаю. — Я куплю тебе завтра ещё, обещаю… Самый вишневый и самый большой. — Хорошо-хорошо, любимый. Сейчас засыпай, ты вымотался сегодня. Чан лишь кивает мелко, пытаясь прижаться ещё ближе. — Ну-ну… Всё хорошо, я рядом — шепчет Ли, поглаживая чужие плечи — я люблю тебя, Чанни. Спи спокойно, душа моя. И Чан правда спит. А на следующий день покупает Ли два литра вишнёвого сока, после сцеловывая его вкус с любимых губ.