Коктейль Молотова

      «Господин Кан, Вы отлично справляетесь с работой. Через полтора месяца, нашей компании будет нужно отправить кого-то из наших сотрудников в командировку в Швейцарию для очень важной встречи. Надеюсь, Вы свободны в этот период времени.»       Именно с этих слов и началась вся история.       Кан Хён-у — невероятный хемоинформатик, работающий в Амстердаме уже не первый год. Это далеко не все сюрпризы, касающиеся этого мужчины: не так часто можно встретить метиса русского и корейца. Несмотря на своё имя, всё детство и юношество он провёл в Москве вместе с матерью. Безусловно, отец тоже активно участвовал в жизни Хён-у до того, как тому исполнилось лет так пять. После этого, старшему Кану пришлось улететь к себе на родину, в Сеул. Благо, даже после этого при первой же возможности, Хён-у вместе со своей матерью навещали отца, прилетая в Южную Корею.       Отучившись одиннадцать классов, парень смог поступить за границу. Выбор пал на Амстердам. Там Хён-у теперь и живёт, и работает.       И вот, кажется, весь труд Кана Хён-у окупился, наконец-то стал замечанным начальством. В командировку его отправляют впервые, поэтому он даже и не знал, чего ожидать от неё.       Да, с обучением языка пришлось, мягко говоря, трудно. Хоть основы немецкого языка из курса школьной программы всё ещё были где-то в мозгах Хён-у, в Швейцарии собственный диалект. За полтора месяца в идеале всё, конечно, выучить не удалось, но уровень между B1 и B2 был достигнут...

***

      Амстердам хорош тем, что даже дождь здесь имеет свою, выверенную до нанометра, логику. Он идёт не когда вздумается, а по расписанию, предсказуемо и аккуратно, как всё в этом городе. Кан Хён-у ценил предсказуемость. Она была надёжным фундаментом, на котором можно было построить всё что угодно: карьеру хемоинформатика, мелодию для новой песни и многое другое.       Но сегодня его собственная логика дала сбой. Он стоял в чистом, стерильном зале аэропорта Схипхол, с билетом на Цюрих в одной руке и чашкой отвратительного кофе в другой, и ловил себя на мысли, что ему скучно. Командировка в швейцарский офис, три дня презентаций о моделировании молекулярных связей, вежливые улыбки коллег. Даже обыкновенное чувство малейшего предвкушения отсутствовало.       Он провёл рукой по вьющимся блондинистым волосам, поправляя резинку, стягивающую верхнюю часть в хвост. Голубовато-зелёные глаза с характерным азиатским разрезом скользнули по табло. Ещё час. Вспомнилась мама, Александра Евгеньевна, и её слова, сказанные перед его отъездом из Москвы:       «Голова у тебя, сына, как у отца — сложная. А вот душа... Иногда ей нужно не просчитывать, а просто выстрелить».       Она имела в виду метафору. Но Хён-у, обученный ей же стрелять по мишеням с двенадцати лет, понял буквально. Скука — плохая мишень. Для неё не было алгоритма.       Он не знал, что в тот же самый момент, за тысячу километров к северо-востоку, в Цюрихе, чья-то абсолютно нелогичная, хаотичная душа как раз готовилась устроить выстрел. И цель была выбрана наобум.

***

Даниэль Рейхенбах ненавидел этот галстук. Он душил, как петля, символизируя всё, что он презирал: условности, притворство, вынужденную роль «наследника», которую на него напялил отец. Его тёмные, почти чёрные глаза с холодным безразличием смотрели на город за окном лимузина. Концы волос, когда-то ярко-красные, теперь были выцветшими, лишь одна алая прядь на чёлке отчаянно кричала о бунте, который ему пришлось запрятать под дорогой костюм.       — Задание простое, — сказал отец. — Навестить одного должника. Просто поболтать. Твоё первое самостоятельное поручение, Даниэль. Не подведи.       Поболтать. У Рейхенбахов это слово имело особый, металлический привкус. Даниэль усмехнулся. Логика отца была прямолинейна, как удар ножом. Логика самого Даниэля была больше похожа на разорвавшуюся гранату — непредсказуемая и с разлётом осколков. Он не видел смысла в долгих разговорах. Все когда-нибудь умрут — эта мысль, холодная и успокаивающая, была его главным моральным компасом. И компас сейчас показывал на северо-запад, в район, где селились приезжие специалисты вроде банковских аналитиков или... Химиков.

***

      Когда самолёт Хён-у приземлился в Цюрихе, низкое швейцарское небо встретило его тем же дождём, что и амстердамское. Но здесь, среди аккуратных, как из конструктора, улиц, что-то уже пошло не так. Сигнал GPS заглючил, таксист понял его английский с трудом, а адрес отеля, который ему скинул секретарь, почему-то привёл к стройплощадке.       Хён-у замер посреди тротуара, капюшон ветровки наброшен на голову, водонепроницаемый рюкзак с ноутбуком и гитарой за спиной. Его нестандариный вид ума лихорадочно искал решение в реальном, сыром (даже мокром) мире. Вытащив телефон, чтобы перепроверить письмо, он не заметил, как с двух сторон тротуара замерли тёмные автомобили без номеров.       Дверь первой открылась. Вышел молодой человек в идеально сидящем костюме, с ненавистным галстуком и ярко-крадёной прядью, падающей на безразличное лицо. Его глаза, чёрные и пустые, как дула, встретились с глазами Хён-у — холодными, аналитическими, застигнутыми врасплох, но уже начинающими вычислять угрозу.       — Герр Бруннер? — голос Даниэля был ровным, почти скучающим. В нём не было ни капли вопроса.       Хён-У медленно опустил телефон. Сарказм, его верный щит, проснулся одним из первых.       — Если это швейцарский способ приветствовать гостей, — сказал он на чистом немецком, улавливая акцент собеседника, — То ваша туристическая индустрия сильно отличается от той, к которой я привык. Я Бруннером не являюсь. Очевидно, произошла ошибка.       Даниэль на секунду задумался, его взгляд скользнул по нестандартной внешности парня перед ним: смесь черт, светлые волосы, собранные в хвост, слишком умные глаза. В протоколе отца про «ошибки» не было сказано ни слова. Логика разорвавшейся гранаты сработала мгновенно.       — Знаете, — произнёс Даниэль, и в уголке его рта дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. — Мне всегда говорили, что хороший должник — тот, кто вовремя признаёт долг. А плохой — тот, кто начинает выдумывать про «ошибки».       Он сделал едва заметный кивок. Из машин вышли ещё двое. Хён-у, чьи мышцы помнили уроки матери, автоматически оценил стойку, расстояние, углы атаки. Его мозг, уже отбросив скуку, выдавал варианты со скоростью процессора. Но против трёх, один, без подготовки и в чужом городе — вариант был только один.       — Похоже, диалог зашёл в тупик, — констатировал Хён-у, с силой швырнув чашку от амстердамского кофе, которую он по абсурдной случайности всё ещё держал в руке, в лицо ближайшему «шестёрке». Бежевая жидкость брызнула на идеальный костюм.       На мгновение воцарился хаос. Его и ждал Хён-у. Он рванулся не назад, а в сторону, к узкому проходу между домами. Не побег — манёвр.       Даниэль не закричал, не бросился в погоню сразу. Он просто наблюдал, вытирая с лица случайную брызгу, и в его тёмных глазах вспыхнул неподдельный, почти ребяческий интерес. Предсказуемый должник Бруннер должен был молить или бежать к машине, а этот странный тип с гитарой за спиной и взглядом полководца выбрал же тактическое отступление в неизвестность.       «Интересно», — подумал Даниэль, и это слово в его голове прозвучало опаснее пистолетного курка.       А дождь в Цюрихе начал набирать обороты. Словно чувствуя, что чьи-то безупречные расчёты только что дали критический сбой, и что две абсолютно разные жизни, русско-корейского «учёного» и германо-швейцарского наследника мафии, теперь намертво спутались одной нелепой, роковой ошибкой.