Инстинкт "Бета"

      Открыть глаза оказалось невероятно сложно. В ушах стоял мерзкий, противный до безумия звон, сквозь который эхом раздавались чужие голоса. Среди них он не мог различить ни одного, хотя все были до боли знакомы. Когда яркий свет резанул по едва открытым глазам, Чонгук зажмурился и попытался отвернуться от этой неприятности, но внезапная адская боль вернула его в реальность и принесла осознание того, где он находится и что с ним произошло.       — Не дёргайся, Чонгук! — строго сказал мужской голос. Кто-то прижимал к ране на животе что-то плотное — по всей видимости, пытались остановить кровь.       — Что с Конгом и остальными? — едва слышно прохрипел морпех, пытаясь сфокусировать взгляд на собеседнике.       — Олух беспросветный! Тебя едва вытащили, а ты уже думаешь о динозаврах, — Яньмэй сейчас злилась на Чонгука из-за того, что тот совершенно не заботился о себе. — Операционная готова?       Кто-то из персонала медицинского блока быстро отчитался о приготовлениях, после чего морпеха увезли на экстренную операцию.       Нужно было работать быстро.       Операционная встретила его слепящим светом хирургических ламп и резким запахом антисептика. Чонгук ещё держался в сознании — ровно настолько, чтобы видеть склонившиеся над ним лица в масках и чувствовать, как чьи-то руки методично срезают с него остатки формы.       — Живот — приоритет, — отрывисто скомандовала Яньмэй, уже стоя у стола в перчатках. — Когти велоцираптора рвут слоями, а не режут. Там наверняка задет не один сосуд. Она была права. Когда тампоны убрали и рана открылась полностью, кто-то из ассистентов невольно выдохнул сквозь зубы. Три параллельных разрыва шли наискось через брюшную стенку — глубокие, рваные, с потемневшими краями. Коготь прошёл по касательной, но этого оказалось достаточно.       — Давление падает, — предупредил анестезиолог.       — Вижу. Работаем.       Плечом занялся второй хирург. Выбитый сустав — отдельная история: кость вышла из впадины с характерным хрустом ещё там, при эвакуации, и теперь мышцы вокруг успели спазмироваться намертво. Хирург работал с суставом методично и без лишних слов — вправить под наркозом было проще, но сначала нужно было убедиться, что связки целы.       Чонгук наконец провалился в беспамятство где-то между первым разрезом и звуком металлических инструментов на лотке. Последнее, о чём он успел подумать, было что-то смутное и злое — о том, что Конг лучше бы оказался жив. Иначе всё это было бы обидно до невозможности.       Когда он снова открыл глаза, звона уже не было. Была тишина — плотная, ватная, пропитанная запахом медикаментов и тихим гудением оборудования. Потолок над ним был белым и совершенно неинтересным, но Чонгук смотрел на него долго, просто потому что двигаться не хотелось. Вернее — не получалось.       Правая рука не слушалась совсем. Левая отзывалась, но лениво, как сквозь слой ваты. Он попробовал пошевелить пальцами — вышло. Уже что-то.       — Не геройствуй, — раздалось сбоку.       Яньмэй сидела на стуле у стены, и по тому, как она держала стакан с кофе — двумя руками, чуть сутулясь, — было понятно, что она не уходила вообще. Форма на ней была та же, что в операционной. Только маски уже не было.       — Сколько? — хрипло спросил Чонгук.       — Четыре часа на столе. Ещё шесть здесь, — она встала, поставила стакан и подошла ближе, профессионально скользнув взглядом по его показателям на мониторе. — Живот зашили в три слоя. Когти у твоего велоцираптора были грязные, так что антибиотики пойдут курсом. Плечо вправили, но рука будет на фиксаторе минимум три недели.       — Три недели, — повторил он с таким выражением, будто она сказала что-то оскорбительное.       — Три недели, — невозмутимо подтвердила Яньмэй. — И это если ты будешь вести себя как нормальный человек, а не как обычно.       Чонгук помолчал. Потолок всё так же был белым и неинтересным.       — Конг? — наконец спросил он. Тихо, почти без интонации. Но именно так, что стало понятно — он думал об этом всё то время, пока молчал.       Яньмэй не ответила сразу. Она взяла планшет с прикроватного столика, сделала в нём какую-то отметку — и только после этого посмотрела на него.       — Жив, — сказала она коротко. — Но это сейчас не твоя забота.       — Яньмэй.       — Чонгук, — в её голосе не было злости. Только усталость, которую она обычно не показывала. — Ты потерял два литра крови и едва не лишился руки. Позволь себе полежать хотя бы до утра, прежде чем снова лезть в пасть к чему-нибудь.       Он закрыл глаза. Не потому что согласился — просто сил спорить пока не было. Яньмэй это знала и не стала делать вид, что одержала победу.Она вернулась на свой стул. Подобрала стакан с кофе. Кофе был уже холодным, но она всё равно сделала глоток.       — Группа провалилась окончательно. Их усыпят и наверняка запустят второй поток. Однако твоей вины здесь нет, Чонгук, — нарушила тишину палаты Яньмэй, глядя на морпеха.       Он не спешил отвечать. Потолок над головой был всё таким же белым и пустым, и Чонгук смотрел на него — долго, не мигая, — пока тишина сама не сказала за него всё, что нужно.       — Меня спишут из-за травмы?       — Не знаю, что ты там придумал у себя в голове, но здесь не армия. Никого не списывают из-за травм — всегда есть возможность найти другую работу. А у тебя не всё критично. Просто нужно отдохнуть, и всё будет в норме.       Он кивнул. Или попытался — шея отозвалась тупой ноющей болью, и движение вышло едва заметным. Яньмэй сказала правильные слова. Разумные слова. Чонгук это понимал — где-то там, на поверхности, где всё ещё работала логика. Но глубже было другое.       Группа провалилась. Рапторы, которых он месяцами пытался выстроить в подобие управляемой системы, — всё рассыпалось. И он лежит здесь, прикованный к койке с зашитым животом и рукой в фиксаторе, и даже не может сказать, что сделал всё возможное. Потому что результат говорит сам за себя. Результата нет.       В груди что-то сжалось — не от боли, хотя и она никуда не делась. Что-то другое, тяжелее. Привычное, если честно. То самое ощущение, когда ты не справился, и никакие объяснения не делают это легче.       Дыхание стало чуть глубже — непроизвольно, как будто тело пыталось вытолкнуть это из себя. Не вышло. Под бинтами на животе отозвалось тянущей болью, и Чонгук на секунду замер, дожидаясь, пока отпустит.       — Другая работа, — повторил он наконец. Без интонации. Просто вслух, будто пробуя слова на вкус и не находя в них ничего, за что можно зацепиться.       Он не боялся боли и не боялся работы. Он боялся стать тем, кого терпят. Кому находят место — не потому что он нужен, а потому что выбросить неудобно. В армии таких не держали. Там было проще и честнее: либо тянешь, либо нет. Пальцы левой руки медленно сжались в кулак поверх одеяла. Почти незаметно.       — Я не умею отдыхать, — сказал он тихо. И это прозвучало не как жалоба — скорее как констатация факта, который самого его раздражал.       Яньмэй смотрела на него. Он не смотрел на неё — всё тот же потолок, всё та же белая пустота. Только теперь смотреть на неё было сложнее по другой причине. Не из-за слабости. Из-за того, что она видела его сейчас таким, каким он не привык себя показывать, — не раненым. Растерянным.       А это было куда неприятнее любой физической боли.       Яньмэй не торопилась заполнять тишину. Поставила стакан, скрестила руки — не защитным жестом, скорее задумчивым — и какое-то время просто смотрела на него с тем выражением, которое Чонгук за несколько месяцев так и не научился читать до конца.       — Ты знаешь, сколько людей я видела с такой же логикой? — произнесла она наконец. Спокойно, без нажима. — Приходят в себя после операции, и первое, о чём думают, — не о том, что живы, а о том, насколько они теперь полезны.       — Это не логика, — сказал Чонгук.       — Нет. Это хуже, — она чуть наклонила голову. — Это рефлекс.       Морпех не ответил. Где-то в районе шва снова начало тянуть — монотонно, без острых вспышек, просто фоновый сигнал, который тело посылало без остановки, напоминая о себе. Чонгук научился его игнорировать примерно за первые два часа. Сейчас это давалось чуть хуже.       — Рапторы реагировали, — сказал он неожиданно для себя. — Не так, как нужно. Но реагировали. Там было что-то — я почти нащупал.       — Чонгук.       — Я не говорю, что провала не было, — голос остался ровным, только чуть тише. — Я говорю, что там было что-то, что можно было довести. Если бы у меня было больше времени. Если бы я не лежал здесь.       Яньмэй долго молчала.       — Ты понимаешь, что сейчас сам себя обвиняешь в том, что тебя чуть не убили? — спросила она наконец.       Он не ответил. Это само по себе было ответом.       Она встала. Прошла к окну — там за стеклом была темнота и редкие огни периметра — и остановилась спиной к нему, глядя наружу.       — Второй поток запустят без тебя. Это уже решено, и не тобой, — голос у неё стал чуть другим — не мягче, нет, Яньмэй редко позволяла себе мягкость в том смысле, в котором это слово обычно понимают. Скорее точнее. — Но никто не говорил, что ты к нему не вернёшься. Когда восстановишься.       — Если восстановлюсь.       Она обернулась. Посмотрела на него — не с раздражением, не с жалостью. С тем особым взглядом, который бывает у людей, привыкших видеть худшее и всё равно продолжающих работу.       — Когда, — повторила она. Твёрдо. Без вариантов.       Чонгук почувствовал, как что-то в груди — то самое сжатое, тяжёлое — чуть отпустило. Совсем немного. Ровно настолько, чтобы дышать стало легче.       Он не поблагодарил её, а она и не ждала.       За окном снова что-то крикнуло в темноте. На этот раз ближе.       Яньмэй вернулась на стул, взяла планшет и сделала вид, что изучает показатели. Чонгук закрыл глаза — не потому что хотел спать, а потому что иногда проще думать в темноте.       Рапторы реагировали и там было что-то, Чонгук в этом уверен на все сто и даже двести процентов. Просто не хватило сил и времени. И он держался за эту мысль — единственную, которая сейчас имела смысл.       Через несколько дней боль притупилась до терпимой, хотя каждое движение всё ещё отдавалось эхом под бинтами. Чонгук уже мог сидеть, мог поворачивать голову без того, чтобы мир поплыл перед глазами. Рука в фиксаторе раздражала, но он привык.       Яньмэй разрешила посетителей. Недолго, строго по списку, и с напоминанием, что если кто-то его утомит — выгонит без разговоров.       Намджун долго не решался войти в палату, мялся у самой двери, пока не услышал хриплый и тихий голос с той стороны.       — Так и будешь там стоять?       По лицу Намджуна непроизвольно расползлась тёплая улыбка — облегчение, острое и почти болезненное, на мгновение сжало грудь. Всё же за столь короткое время они неплохо поладили. И всё же Намджун до последнего боялся услышать тишину вместо этого голоса.       — Думал, ты спишь, — ответил он, наконец переступая порог. Голос прозвучал тише, чем обычно, будто громкие слова здесь были неуместны. Будто могли что-то сломать.       — Пытался. Не получается, — Чонгук чуть приподнял голову с подушки, и было видно, что даже это движение далось ему с усилием. Взгляд мутноватый, но насмешливый. — Ты принёс что-нибудь нормальное поесть или опять эти больничные… как их… картонки?       Намджун усмехнулся и поднял пакет, но внутри у него всё ещё было холодно. Он видел рапторов. Видел, на что они способны. И то, что Чонгук вообще жив, уже граничило с чудом.       — Фрукты. Сказали, тебе нельзя ничего тяжёлого.       — Конечно, нельзя, — Чонгук закатил глаза, но уголки губ всё равно дрогнули в подобии улыбки.       — Садись уже. Выглядишь так, будто на похороны пришёл.       Намджун вздрогнул — слова попали точно в цель. Потому что именно так он себя и чувствовал последние два дня. Как будто балансировал на краю чего-то невыносимого.       — Заткнись, — пробормотал он, садясь на стул у кровати и ставя пакет на тумбочку. Руки предательски дрожали, и он быстро сжал их в кулаки, пряча на коленях. Пауза.       Намджун смотрел на бледное лицо, на капельницу, на повязку — широкую, туго стянутую, скрывающую то, о чём он даже думать не хотел. На синяки под глазами. На слишком медленное дыхание.       — Ты… как? — спросил он наконец, и голос прозвучал глухо. Почти испуганно.       — Живой, — Чонгук пожал плечом — и тут же поморщился, сдерживая гримасу боли. — Это главное, нет?       Намджун сглотнул. Кивнул. Но внутри что-то переворачивалось. Потому что «живой» — это не то же самое, что «в порядке». Потому что он помнил крики по рации. Помнил кровь на песке. Помнил, как его собственное сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу, пока он бежал к вольеру.       — Ты напугал меня до смерти, — признался Намджун тихо, почти шёпотом. Слова вырвались сами, прежде чем он успел их остановить.       Чонгук посмотрел на него долгим, усталым взглядом. Потом медленно выдохнул.       — Сам испугался, — сказал он просто. — Думал, всё. Конец.       И в этих словах — без бравады, без шуток — было столько правды, что Намджун почувствовал, как перехватило горло. Он отвёл взгляд, сжал челюсти.       — Но ты справился.       — Я бы в одиночку не справился. Спасибо, что все быстро сработали, — Чонгук покачал головой.       — Ребята из казармы тоже хотели к тебе прийти, но пока их не пускают. Яньмэй сказала, что сперва тебе надо набраться сил, — добавил Ким, чтобы поддержать разговор. Он увидел, как Чонгук дёрнул уголком губ — что-то среднее между улыбкой и гримасой. В груди у Намджуна слегка отпустило: значит, реагирует. Значит, ещё не ушёл в самокопания окончательно.       — Ох, представляю, как Минхо там переживал… — вздохнул Чонгук, откидывая голову обратно на подушку.       Движение оказалось слишком резким — Намджун заметил, как напряглась шея, как поморщилось лицо. Чонгук зажмурился на секунду, будто пытаясь переждать волну боли. Пальцы на здоровой руке сжались в кулак, костяшки побелели.       Намджун инстинктивно потянулся вперёд, почти коснулся его плеча, но остановился в последний момент. Рука зависла в воздухе — неловко, беспомощно. Он не знал, можно ли трогать. Не знал, будет ли это утешением или лишним раздражителем.       — Эй, полегче, — голос у него вышел тише, чем хотелось бы. Почти охрипшим. — Тебе ещё лежать и лежать, не торопись.       Он опустил руку обратно на колено, сжимая джинсы так, что костяшки побелели. Сердце колотилось где-то в горле — как будто он сам получил удар. Страшно. До тошноты страшно было видеть, как Чонгук — всегда такой крепкий, резкий, живой — с трудом справлялся даже с таким простым движением.       Намджун сглотнул. Во рту пересохло. Появился привкус металла — от собственного страха, от беспомощности, которая душила сильнее любой хватки.       Чонгук приоткрыл глаза. Посмотрел на него сквозь ресницы — усталый взгляд, но в нём мелькнуло что-то вроде благодарности. Или извинения. Намджун не был уверен. Зато он был уверен в том, как сжалась его грудь, когда их взгляды встретились. Словно кто-то вдавил кулак между рёбер и держал, не отпуская.       — Минхо прямо извёлся, — продолжил Намджун, стараясь вернуть разговор в безопасное русло, отвлечь от боли. Голос прозвучал чуть хрипло, и он прочистил горло, пытаясь взять себя в руки. — Чуть ли не каждый час спрашивал, когда можно будет навестить. Сказал, что принесёт тебе нормальной еды, как только Яньмэй разрешит.       Пальцы Намджуна судорожно разжали джинсы, оставляя в ткани глубокие складки. Он переплёл руки, пытаясь унять их дрожь, и спрятал между коленями. Дышать становилось легче, когда он говорил, — будто слова заполняли пустоту, в которой иначе разрасталась паника.       Уголки губ Чонгука слегка приподнялись — совсем чуть-чуть, но это уже была победа. Намджун почувствовал, как что-то тёплое разлилось в груди, вытесняя ледяной ком.       — Ему всегда казалось, что госпитальная еда — пытка похуже ранения, — прошептал Чонгук, и голос прозвучал чуть теплее.       Намджун выдохнул — долго, прерывисто, как после задержки дыхания. Он сам не заметил, что не дышал. Плечи расслабились, опали. Напряжение стекло вниз, к спинке кресла, но не ушло совсем — осталось тупой болью между лопаток. Мышцы ныли, словно он сам провёл час в спарринге.       — Он не ошибается, — усмехнулся Намджун, и на этот раз улыбка вышла почти настоящей. Уголки глаз смягчились. Он почувствовал, как челюсть наконец разжалась — всё это время он стискивал зубы, сам того не осознавая.       Но внутри всё ещё тянуло тяжестью. Потому что он знал: Чонгуку больно. И он ничем не мог помочь. В животе ворочалось что-то холодное и липкое — вина, бессилие, страх. Только сидеть рядом. Только быть здесь. Только слушать, как Чонгук дышит — неровно, осторожно, берегя каждый вдох, — и чувствовать, как собственное сердце подстраивается под этот ритм. Намджун вжался спиной в кресло, разгладил ладонью джинсы на бедре — движение механическое, успокаивающее. Смотрел на Чонгука и думал: «Только не отпускай. Держись». И, может быть, иногда этого достаточно.       На какое-то время между ними повисла тишина — плотная, почти осязаемая. Чонгук прикрыл глаза, позволяя векам опуститься под тяжестью усталости. Дыхание выровнялось, стало немного глубже. Плечи расслабились, словно кто-то разрезал невидимые нити, державшие их в напряжении весь день. Боль в рёбрах притупилась до глухого, терпимого гула где-то в груди.       И вдруг — резкий, неожиданно громкий звук вибрации телефона.       Чонгук вздрогнул всем телом. Веки распахнулись, сердце подскочило в груди — один короткий, сбитый удар. Он быстро заморгал, возвращая фокус взгляду, и повернул голову в сторону товарища. Плечо отозвалось тупой болью от резкого движения, но он проигнорировал её. Любопытство было острее дискомфорта.       Намджун уже потянулся к телефону — движение быстрое, отточенное. Пальцы скользнули по экрану, разблокировали, прочитали. И вдруг лицо мужчины изменилось: линии разгладились, уголки губ поднялись, в глазах вспыхнуло что-то мягкое, тёплое. Чонгук узнал эту улыбку — отцовскую, невольную, ту, что появляется сама собой.       — Что там, Намджун-хён? — голос Чонгука прозвучал чуть хрипло, с остатками дремоты. Он предпринял попытку приподняться на локте, но, морщась от тянущей боли в боку, остановился, хоть любопытство было сильнее.       — Дочка прислала рисунок, — произнёс Намджун, и в его голосе слышалась такая нежность, что Чонгук почувствовал, как что-то сжалось в собственной груди. Мужчина повернул телефон в его сторону, экран светился ярко в полутёмной комнате.       Чонгук всмотрелся. Детский рисунок — цветные каракули, кривые линии, человечки с непропорционально большими головами. Уголок его рта приподнялся в полуулыбке, мягкой, почти ностальгической. Что-то тёплое разлилось в груди — воспоминание о собственном детстве, о таких же рисунках, которые он когда-то приносил матери.       Но взгляд задержался. Улыбка застыла.       Что-то не так.       Чонгук прищурился, вглядываясь внимательнее. Брови медленно сдвинулись к переносице. В затылке закололо — интуиция, шестое чувство, которое годы тренировок заставили его обращать внимание на детали. Сердце участилось — не сильно, но заметно. Пульс отдался в висках.       — Слушай, вас ведь трое? — голос прозвучал будто бы небрежно, словно вопрос возник сам собой, без особой причины. Но пальцы Чонгука сжались в кулак на одеяле — бессознательное движение. Он и так помнил ответ. Заставка на телефоне Кима — семейное фото. Трое улыбающихся лиц. Он видел его не раз.       — Да, только мы с Арым и Сонхва, а к чему ты…       Намджун не закончил. Он повернул экран обратно к себе, и Чонгук увидел, как лицо товарища изменилось. Тёплая улыбка погасла. Брови взлетели вверх, глаза расширились — удивление, переходящее в настороженность. Челюсть слегка отвисла.       На секунду мужчина замер, взгляд прикован к экрану. Дыхание сбилось — короткий, резкий вдох. Чонгук услышал его отчётливо в тишине.       Рисунок был сфотографирован неровно, под углом. Но в углу кадра, почти за краем листа, виднелась часть ещё одного человечка — взрослого, судя по размеру. Контур костюма, тёмные линии. Чёткие, намеренные.       Чонгук почувствовал, как холодок пробежал по спине. Мышцы напряглись инстинктивно. Он снова приподнялся — выше, игнорируя протест рёбер. Пульс уже бился чаще, адреналин начал подниматься медленной, настойчивой волной.       — Покажи ещё раз, — сказал он тихо, но твёрдо. Взгляд не отрывался от лица Намджуна, читая каждую эмоцию, каждое микровыражение.       Воздух в комнате будто сгустился. Усталость испарилась мгновенно, сменившись острой, бдительной тревогой. Что-то определённо было не так. Ким какое-то время ещё провёл с Чонгуком, но было понятно, что того изнутри съедали собственные мысли и переживания.       Несколько недель спустя.       Чонгук устало потёр лицо. Отсутствие привычной тяжёлой нагрузки на тело вызывало внутри раздражение и что-то похожее на неудовлетворённость. Однако сделать он, к сожалению, ничего не мог. Плечо до конца ещё не зажило, и отсюда появлялось много ограничений. Да и рана от когтя всё ещё ныла. Яньмэй была права: он долго ещё будет вспоминать события того дня.       Сейчас он мог только сидеть и ждать, когда вылупятся рапторы. Он практически переселился из своей скромной комнаты в лабораторию с инкубатором. Доступ сюда ограничили, поэтому здесь, помимо Чонгука, мог находиться лишь узкий круг специалистов ветеринарного отдела и малая часть генетиков. Юнги менялся с русским коллегой так, что один дежурил ночью, а другой днём. Они так решили, чтобы сразу после вылупления можно было осмотреть малышей рапторов, сделать все необходимые анализы и поставить чипы.       Однако, несмотря на благоприятные прогнозы, в тот день, когда по плану должны были вылупиться малыши, ничего не произошло. И наутро следующего дня тоже была тишина.       Чонгук чувствовал себя странно, когда обдумывал происходящее. Ему казалось, что из-за него происходит ряд неудач в тех проектах, что ранее шли весьма стабильно. Только вот непонятно, что именно он мог считать стабильным, если его предшественник погиб, а на выводок яиц никогда не делали стопроцентной ставки на появление потомства.       Он снова посмотрел на мониторы. Температура держалась идеальная, влажность — в норме. Всё было правильно. Всё шло по протоколу. Но яйца молчали.       — Перестань так на них пялиться, — раздался голос Юнги из-за спины. Тот принёс два стакана с кофе и протянул один Чонгуку. — Они не вылупятся быстрее от твоего взгляда.       — Я знаю, — Чонгук принял стакан, чувствуя, как пальцы слегка дрожали от усталости. — Просто… я думал, это будет быстрее.       — Природа не работает по расписанию, — Юнги присел рядом, откинувшись на спинку стула. — Задержка в пару дней — это нормально. Эмбрионы могут развиваться чуть медленнее или быстрее. Главное, что сканирование показывает жизнеспособность.       — А если они вообще не вылупятся?       Юнги бросил на него долгий взгляд, в котором читалась смесь понимания и лёгкой усталости.       — Тогда мы сделаем выводы и попробуем снова. Это наука, Чонгук. Здесь нет гарантий. Даже с динозаврами, даже с технологиями будущего. Ты слишком много берёшь на себя.       — Я просто… хочу, чтобы хоть что-то пошло нормально, — Чонгук сжал стакан сильнее, чувствуя тепло сквозь картон. — С момента моего приезда всё идёт не так. Сперва нападение, теперь это…       — Эй, — Юнги наклонился вперёд, заставляя его посмотреть в глаза. — Ты не виноват ни в чём из этого. Нападение — несчастный случай, который мог произойти с кем угодно. А яйца… они просто ещё не готовы. Всё.       Чонгук хотел возразить, но в этот момент в комнате раздался тихий, едва различимый звук.       Тук.       Юнги медленно поднялся, его взгляд метнулся к инкубатору. Чонгук сорвался с места, забыв про боль в плече, и бросился к стеклу.       Одно из яиц — то, что лежало чуть в стороне от остальных, — слегка качнулось. На его поверхности появилась тонкая трещина, едва заметная, но определённо реальная.       — Началось, — выдохнул Юнги, уже доставая планшет и начиная фиксировать данные. — Чонгук, включи запись. Засекай время. И вызови дежурную бригаду.       Но Чонгук не мог оторвать взгляд от яйца. Трещина расширялась медленно, методично. Динозаврик изнутри бился, пробивая себе путь наружу. Маленький кусочек скорлупы отвалился, и в образовавшейся дыре мелькнул крошечный коготь. Вслед за ним вскоре из растущего отверстия появилась лапка, которая активно старалась расчистить себе путь на свободу.       Тук… тук.       Для Чонгука и Юнги минуты тянулись долгим и мучительным ожиданием того, когда наконец малыш выберется из своей скорлупы, в то время как для велоцираптора это была вся его жизнь, за которую он отчаянно боролся.       — Не помогаем, — тихо произнёс Юнги, словно читая мысли Чонгука, чья рука уже непроизвольно потянулась к стеклу инкубатора. — Он должен сделать это сам. Иначе не выживет.       Чонгук кивнул, сжав кулаки. Каждый удар изнутри отдавался в его груди, как эхо собственного сердцебиения. Лапка скребла по краям отверстия, отламывая новые фрагменты. Скорлупа крошилась медленно, слишком медленно.       Дыра расширялась. Показалась часть морды — крошечная, покрытая влажной плёнкой. Существо внутри замерло, словно собираясь с силами, и Чонгук понял, что задержал дыхание.       — Давай, — прошептал он. — Давай же, малыш. Ты справишься.       Юнги что-то быстро печатал на планшете, но его взгляд то и дело возвращался к яйцу. В коридоре послышались быстрые шаги, но оба мужчины не обернулись.       Ещё один рывок. Ещё кусок скорлупы.       И вдруг — прорыв.       Верхняя часть яйца треснула пополам, и оттуда, покачиваясь, высунулась маленькая голова. Существо судорожно втянуло воздух, его крошечная грудная клетка вздулась, и раздался тихий писк — первый звук новой жизни.       Через какое-то время на морпеха и ветеринара смотрел янтарный глаз с узким змеевидным зрачком.       Чонгук почувствовал, как у него перехватило дыхание. Казалось, что взгляд малыша был осознанным, любопытным.       Детёныш медленно моргнул, стряхивая остатки плёнки, и его взгляд зафиксировался на Чонгуке. Не скользнул мимо — именно зафиксировался, с первобытной интенсивностью, заставившей морпеха замереть.       — Юнги-хён, — выдохнул Чонгук, не в силах пошевелиться. — Он… он смотрит на меня или мне кажется?       — Импринтинг, — так же тихо ответил Юнги, его голос звучал напряжённо. — Ты первое, что он увидел. Чонгук-а, не отводи взгляд. Ни в коем случае не отводи.       — Что?       — Просто смотри. Дай ему запомнить тебя.       Чонгук не дышал. Янтарный глаз не мигал, изучая каждую черту его лица через прозрачное стекло. Зрачок то расширялся, то сужался до тонкой щели, будто существо пыталось определить, друг перед ним или враг.       А потом детёныш дёрнулся, высвобождая из скорлупы остаток тела — мокрого, хрупкого, размером с ладонь. Хвост обвился вокруг остатков яйца.       И раптор снова посмотрел на Чонгука.       Пискнул. Один раз. Требовательно.       — Господи, — выдохнул вошедший в лабораторию растрёпанный Галицын, но Чонгук едва ли его слушал.       Русский учёный осторожно открыл крышку инкубатора, достал специальный термометр, проверил температуру, затем, словно боясь спугнуть момент, протянул руку к детёнышу.Тот зашипел — высоко, пронзительно — и попятился, не отрывая взгляда от Чонгука.       — Он тебя не принимает, — констатировал Юнги без обиды. — Хочет его.       Он кивнул на морпеха.       Чонгук растерянно посмотрел на свои руки, всё ещё перевязанные, грубые, созданные для оружия, а не для того, чтобы держать что-то настолько хрупкое.       — Я не могу, я его сломаю, я…       — Чон Чонгук, — голос Юнги был твёрдым. — Вымой руки. И возьми его. Сейчас же. Или он решит, что ты его отвергаешь, и не станет питаться. Импринтинг — это не шутки.       Сердце Чонгука колотилось так, будто он снова был на поле боя. Но он кивнул, быстро натянул стерильные перчатки, обработал руки и, стараясь не трястись, наклонился к инкубатору.       Детёныш пискнул снова — тише, почти вопросительно.       И когда ладонь Чонгука коснулась его влажного тела, крошечный раптор не зашипел и не дёрнулся. Он прижался.       Чонгук осторожно поднял его, чувствуя невесомость и одновременно — огромную, подавляющую ответственность. Существо весило меньше, чем его ботинок, но когда янтарные глаза снова встретились с его, Чонгук понял. Это была его жизнь теперь. Этот маленький хищник только что выбрал его.       — Привет, — прохрипел Чонгук, и его голос предательски дрогнул. — Привет, малыш.       Детёныш раптора издал что-то среднее между писком и воркованием, уткнулся мордой в его ладонь и… заснул.       Просто так. Посреди всего хаоса, окружённый чужими людьми и ярким светом, он решил, что в руках Чонгука достаточно безопасно, чтобы отключиться.       Галицын усмехнулся, качая головой.       — Поздравляю, Чонгук, ты теперь отец.       Чонгук не нашёл слов для ответа. Он мог только смотреть на крошечное существо в своих ладонях — на складки его век, на изящные когти, на слабо вздымающуюся грудную клетку. И впервые за долгое время что-то внутри него оттаяло.       — Ему ведь нужно имя, так ведь? У прошлых рапторов были, — тихо интересуется Чонгук, оглядывая присутствующих ветеринаров.       Его голос звучит неуверенно — слишком личный вопрос для военного, слишком эмоциональный для человека, который должен оставаться отстранённым. Пальцы непроизвольно сжимаются вокруг тёплого тельца детёныша, и Чонгук ловит себя на том, что боится услышать отказ. Боится, что ему скажут: «Не привязывайся. Ему не нужно имя — только номер». И ведь после прошлой попытки действительно страшно, что сейчас все сведут до каких-то холодных лабораторных номеров.       Ветеринары переглядываются. Галицын открывает рот, чтобы что-то ответить, но...       Внезапно открывшиеся двери с тихим шипением гидравлики заставляют всех разом обернуться. Холодный воздух из коридора врывается в тёплую лабораторию, поднимая на руках Чонгука мелкую дрожь, или это не от холода вовсе?       Никто не ожидал увидеть Чимина поздно ночью в лаборатории, тем более в его выходной. Но он здесь. И он необычайно серьёзен.       Чонгук инстинктивно прижимает раптора ближе к груди, защитным жестом, который удивляет его самого. Сердце бьётся чаще — древний инстинкт «бей или беги» срабатывает раньше, чем разум успевает включиться. Детёныш во сне тихонько попискивает, улавливая изменение в дыхании своего «защитника».       Чимин останавливается в нескольких шагах от них. Свет люминесцентных ламп падает на его лицо под жёстким углом, выделяя напряжённую линию челюсти, усталые тени под глазами. Он выглядит так, будто не спал — или принял очень трудное решение и пришёл его озвучить, пока не передумал.       Галицын делает шаг вперёд, явно намереваясь что-то спросить, но Чимин поднимает руку — негромкий, но категоричный жест. «Погодите».       Чонгук чувствует, как перехватывает дыхание. Воздуха вроде бы достаточно, но вдохнуть полной грудью не получается. Мышцы плеч напряжены до боли.       Чимин смотрит прямо на маленькое создание в руках морпеха — долгий, изучающий взгляд, в котором читается что-то большее, чем простое любопытство. Что-то личное. Что-то болезненное.       — У него есть имя, — наконец твёрдо проговаривает он, и его голос звучит хрипло, будто каждое слово даётся с усилием.       Пауза длится секунду, но кажется вечностью. Чонгук задерживает дыхание, не в силах отвести взгляд. По спине пробегает странное предчувствие — ощущение, что сейчас произойдёт что-то важное, что-то, что изменит всё.       — Его имя — Тэхён, — произносит Чимин, и что-то в его интонации — едва уловимая трещинка, мгновенная мягкость — выдаёт глубину этих слов. Имя повисает в воздухе, почти осязаемое.       «Тэхён».       Чонгук медленно выдыхает, не осознавая, что всё это время не дышал. Что-то сжимается в груди — не от страха, а от чего-то другого. От узнавания, может быть. От того, что это имя звучит правильно. Звучит знакомо...       Галицын хмурится, явно чувствуя подтекст, но не понимая его природы:       — Чимин, это...       — Это его имя, — повторяет тот жёстче, будто отсекая любые возражения. Его взгляд на миг встречается со взглядом Чонгука — и морпех видит в этих глазах отголосок чего-то давнего, незажившего. — Тэхён. Запишите в документы.       Детёныш — Тэхён — шевелится в ладонях Чонгука, приоткрывает один глаз, сонно моргает и снова засыпает, издав тихое удовлетворённое урчание.       — Тэхён, — шёпотом повторяет он, пробуя имя на вкус. Оно ложится на язык легко, естественно. Как будто всегда там было.       Чимин коротко кивает — больше самому себе, чем кому-то ещё, разворачивается и молча покидает лабораторию. Дверь за ним закрывается с тем же тихим шипением, оставляя за собой тяжёлую, непонятную тишину.       Чонгук смотрит на спящего раптора в своих руках.       — Тэхён, — снова говорит он, и на этот раз голос звучит увереннее.