Инстинкт "Бета"

      После привычного писка камеры Чимин смотрит прямиком в её объектив.       Он не сразу начинает говорить.       Несколько секунд только сидит неподвижно — слишком ровно, слишком собранно, будто это не спокойствие, а последняя попытка удержать себя в рамках. Мужчина снимает очки и откладывает в сторону. Под глазами залегли тени, резкие и тёмные, кожа кажется бледнее обычного в холодном свете лаборатории. Волосы растрёпаны так, будто он много раз проводил по ним рукой и каждый раз забывал остановиться. Плечи опущены, но не расслаблены — наоборот, в них застыло глухое напряжение, как у человека, который слишком долго ждал удара.       Чимин сглатывает. Его взгляд на мгновение срывается куда-то в сторону, к невидимому за кадром монитору, потом возвращается обратно к объективу. Пальцы лежат на столе, но неспокойно: он едва заметно постукивает ногтем по поверхности, сбивается, сжимает ладонь в кулак и тут же разжимает. На костяшках проступает белизна.       Когда он наконец говорит, голос звучит тише обычного. Хрипло. Устало.       — Не вижу смысла в датах и количестве дней, как у Чонгука в дневнике. Он ведь исследователь, а я так… подражатель.       Он криво усмехается, но улыбка выходит пустой. Она не задерживается на лице — рассыпается почти сразу, оставляя после себя только усталость. Чимин опускает взгляд на свои руки, будто впервые замечает, как они дрожат. Дрожь мелкая, почти незаметная, но он замечает. И резко убирает ладони со стола, пряча их ниже, вне кадра.       Пауза тянется дольше, чем должна.       — Проект вызывает у меня опасения, — произносит он наконец.       На последнем слове его дыхание сбивается. Он закрывает глаза на секунду, будто пытается подобрать выражение, которое не прозвучит слишком панически. Или слишком честно.       — Словно если он будет удачным, всё выйдет из-под контроля. Мы нарушили слишком много законов природы, вернув динозавров к жизни.       Чимин снова смотрит в камеру, но теперь в его взгляде нет ни научного интереса, ни профессиональной отстранённости. Только тревога — глубокая, изматывающая, та, что живёт под рёбрами и не даёт спать.       — И самое страшное не в том, что мы можем потерпеть неудачу, — продолжает он тише. — Не в том, что организм Тэхёна отторгнет изменения, не в агрессии, не в трансформациях, не даже в том, что он однажды перестанет различать нас и будет воспринимать как добычу.       Он делает вдох, но тот выходит неровным, почти болезненным. Чимин проводит рукой по лицу, задерживает пальцы у переносицы, сильно зажмуривается.       — Самое страшное — если у нас получится.       Он произносит это почти шёпотом. В помещении слышен слабый гул аппаратуры. Камера продолжает записывать, равнодушная к его усталости, к его дрожащим пальцам, к тому, как тяжело поднимается и опускается его грудь.       — Потому что тогда найдутся те, кто увидит в нём не живое существо. Не человека или динозавра. Не ошибку, которую ещё можно попытаться исправить. А инструмент.       Чимин поднимает голову. Челюсть у него напряжена, мышцы у висков едва заметно двигаются, будто он стискивает зубы так сильно, что это причиняет боль.       — Они захотят повторить. Улучшить. Ускорить. Упростить процесс. Убрать всё лишнее — память, волю, привязанности, страх, сомнения. Всё, что делает его… им.       Он запинается на последнем слове. Смотрит куда-то мимо камеры, и на короткое мгновение выражение его лица становится почти беспомощным.       — Проект с раптором-оборотнем не должен был стать оружием. Никогда. Мы говорили себе, что это исследование адаптивной мутации, прорыв в понимании регенерации, межвидовой совместимости, поведенческой пластичности, что эта попытка может когда-нибудь помочь в медицине… красивые слова. Достаточно умные, чтобы спрятать за ними мерзость того, что мы делаем.       Он снова усмехается, но теперь в этой усмешке есть горечь.       — Но если данные попадут не в те руки… Они не остановятся на одном экземпляре. Они создадут десятки. Сотни. Может быть, целые поколения существ, которым с самого начала не дадут права быть кем-то, кроме оружия.       Плечи Чимина чуть вздрагивают. Он резко втягивает воздух, словно сам испугался сказанного вслух. Потом наклоняется ближе к камере.       Свет падает на лицо жёстче, подчёркивая усталые складки у рта и покрасневшие глаза.       — А если хотя бы одна такая особь выйдет из-под контроля… если хоть один протокол защиты даст сбой… рухнет всё. Не только лаборатория. Не только проект. Рухнет представление о границе между человеком и созданием, между наукой и насилием, между открытием и преступлением.       Он замолкает.       Взгляд становится тяжёлым, почти стеклянным. Чимин словно слушает собственные слова уже после того, как произнёс их, и понимает, что обратного пути от этого признания нет.       — Я боюсь, что мы уже опоздали, — говорит он едва слышно. — Боюсь, что где-то наверху кто-то давно решил за нас, чем он станет. Боюсь, что все наши отчёты, все образцы, все записи… однажды окажутся на чужом столе. И там никто не спросит, больно ли ему. Никто не спросит, помнит ли он своё имя.       Его губы дрогнули. Он сжал их, заставляя себя не сорваться.       — Они спросят только, насколько он управляем.       Пальцы Чимина снова появляются в кадре. На этот раз он не пытается скрыть дрожь. Ладонь ложится на край стола, цепляется за него так крепко, будто это единственное, что удерживает его на месте.       — И, если ответ будет «недостаточно»… они начнут ломать его дальше.       Он опускает взгляд.       Долго молчит.       Потом, уже почти без голоса, добавляет:       — Мы нарушили слишком много законов природы. Но я всё чаще думаю, что природа — не единственное, перед чем нам придётся отвечать.       Камера продолжает записывать.       Чимин смотрит в объектив ещё несколько секунд, вымотанный, бледный, с напряжёнными плечами и глазами человека, который не просто боится будущего — он уже видит, как оно приближается.       Но даже так он всё равно не знает, как его остановить.       Он не выключает запись.       Палец Чимина зависает рядом с кнопкой, но так и не нажимает на неё. Несколько секунд он просто сидит, сгорбившись, будто всё тело вдруг стало слишком тяжёлым, будто даже воздух в лаборатории давит ему на плечи.       Гул аппаратуры кажется громче. Холодный свет режет лицо, подчёркивая каждую тень, каждую усталую складку, каждый след бессонных ночей. Чимин медленно поднимает взгляд на камеру, но теперь в нём уже нет попытки казаться собранным. Нет учёного. Нет человека, который пытается контролировать ситуацию.       Только разбитость.       Только одиночество.       Его губы приоткрываются, но первый вдох выходит рваным и пустым. Он будто хочет сказать что-то ещё — объяснить, оправдаться, оставить хоть какой-то порядок после себя, — но слова застревают где-то глубоко внутри.       Чимин моргает. Один раз. Второй. В глазах появляется влажный блеск, но он не плачет. Не позволяет себе даже этого. Просто смотрит прямо в объектив так, словно по ту сторону камеры действительно есть тот, кому предназначены эти слова. Тот, кто должен был стоять рядом. Тот, перед кем теперь невозможно поднять голову без стыда.       Его пальцы медленно сжимаются в кулак на краю стола.       Голос звучит почти неслышно — надломленно, глухо, с такой усталостью, будто эта фраза забрала у него последние силы.       — Прости меня, напарник… Я подвёл твои ожидания…       После этого он замолкает.       Камера ещё продолжает писать его лицо: неподвижное, бледное, осунувшееся, с глазами человека, который остался совсем один среди последствий собственных решений.       Потом Чимин опускает взгляд.       И запись обрывается.