Симптомы контракта

Раз. Два. Три. Сиэль закрывает глаза, отпуская окружающее пространство на бесконтрольный самотёк. Солнце приятно обволакивает худые костлявые запястья и прячется за спиной. Вокруг стоит звенящая тишина, изредка перебиваемая глухими нажатиями ловких пальцев по дисплею. Март пролетал стремительно, оставляя после себя свежую траву, холодные порывы ветра и необъяснимый хаос. Правда вот, причину последнего Сиэль не знает, вернее, не хочет знать. Страшно даже представить, когда он в последний раз интересовался местными (да и любыми на самом деле) новостями. Единственный источник, из-за которого он всё ещё не смахивает на первобытного демона человека - Себастьян. Если бы было по-другому - было бы не интересно. За большую часть жизни, прожитую бок о бок, у Сиэля до сих пор не нашлось смелости спросить: какого ему всегда всё знать? Три. Два. Раз. Шумный выдох Михаэлиса пробирает до костей, ведь это означает, что не всё в порядке. У Сиэля есть воображение и огромная фантазия, а значит, он может выдумать себе этот самый порядок, изолировавшись от мира. В нём он будет обычным смертным, что прячется в стенах своей квартиры, не думая о том, каким же страшным на самом деле может быть время. Вернее, его продолжительность и неизвестность. Раньше ему часто говорили, что он балансирует на краю пропасти, и вот-вот в неё сорвётся. Тогда было не страшно, пропасть была знакомой и внушала необоснованную уверенность. С прожитыми на этой земле годами мир стал понятнее и скучнее, но, несмотря на это, неизвестность оказалась в разы больше. Что-то не могла объяснить физика или, например, любимая Сиэлем астрономия. Ему нравилось приводить в пример звёзды, которые на самом деле не представляли из себя ничего, кроме света. Сиэль уже тогда знал, что в пропасть он всё-таки сорвался. Только вот вокруг было темно и холодно, а падать было больно. Он от силы живёт полтора века, Себастьян - в разы больше. Как ему ещё не надоело? РаЗ. дВа. ТрИ. В кресле напротив был свой порядок. Там горечь янтарных глаз, в которых застыл мрак тысячелетий, и лёгкий шлейф морозной свежести, ненавязчиво витавший вокруг него. Консервативный, стереотипный подход и одновременная тяга ко всем новшествам общества. Последняя модель смартфона и контрастное отвращение к гаджетам. Там есть смысл и осознание жизни. Вряд ли на том кресле это вообще кого-то волнует. А ещё густой, терпкий аромат чёрного кофе. Спокойствие. Слишком много Себастьяна. Чуть мятая рубашка, так небрежно расстёгнутая у горла, и целая вселенная воспоминаний, к которым, как подозревает Сиэль, его демон не питает особой привязанности. Нервное, едва уловимое постукивание мыском идеально начищенного ботинка по полу. И абсолютная, непоколебимая уверенность в себе. И не важно, что живёт он с чужим именем и чёрт знает где. Его это, судя по всему, устраивает. Если бы было иначе - его бы здесь не было. рАз. ДвА. тРи. Доходит до того, что Сиэль начинает считать секунды, пытаясь поймать хоть какую-то опору в ускользающем времени. Сколько лет он ведёт такой безучастный образ жизни? Когда ему это надоело? Когда он последний раз общался с ним? И Сиэлю противно от самого себя. Он погас, а былое стремление плавно скатилось к нулю. Было интересно, как контактирующих с ним людей не выворачивало от одного его вида. Он с трудом переваривал новые замашки общества, а также то, что они коснулись его демона. То, как он с лёгкостью приспособился в них существовать, причиняло странную, почти детскую обиду. Из открытого настежь окна врывается струя холодного воздуха. Сиэль чувствует, как озноб медленно поднимается по его рукам, как мышцы напрягаются. Он знает, если сейчас вытянет руки перед собой, пальцы будут мелко и предательски дрожать. Паника, паника, паника… — Милорд?.. — Голос. Нежный, вежливый, но на этот раз с едва уловимой трещинкой беспокойства. Он заставляет широко распахнуть глаза. Демон смотрит на него. Взгляд пристальный, изучающий, чуть прищуренный, будто он пытается что-то найти. Или, может быть, Сиэль снова всё придумывает. Он безучастно встречает коньячные глаза и тут же чувствует знакомое поражение. В их немой игре в гляделки он всегда проигрывал. Проигрывает и сейчас. — Ну? Я слушаю. — Его собственный голос звучит хрипло и неожиданно грубо. Сиэль отворачивается к окну, давая себе слабость списать всё на весенний сквозняк. Ему дико хочется захлопнуть створки, отгородиться. — Я полагаю, нам стоит временно покинуть наше нынешнее место жительства. Город хотят закрыть на карантин, и уже на этой неделе ограничат авиасообщение с другими странами. — Абсолютно спокойно проговаривает Себастьян. Недопонимание и вопросительная тишина повисает в воздухе. Последний лишь приподнимает аккуратные тёмные брови в беззвучном вопросе. — У вас такое лицо, словно я сказал нечто ужасное. — …Что? Себастьян как-то загадочно косится в сторону пейзажа за стеклом, неожиданно передёргивая плечами, будто пытаясь согреться. В доказательство своим действиям он тут же легко поднимается с кресла и закрывает окно, задерживая мимолётный взгляд на прохожем в маске. Сиэль видит, как сужаются его зрачки, что в последнее время являлось редкостью, и это наблюдение рождает в нём рой тревожных, бесформенных догадок. — Вам стоит чаще бывать на свежем воздухе, — его уста трогает мимолётная острая ухмылка, острая шпилька в заросший сорняками огород, на смену которой тут же приходит былая серьёзность. — Вирус. Такое бывает, однако, учитывая вашу восприимчивость к всеобщей тревоге, я бы предпочёл увезти вас. Хотя бы из центра. Он говорит осторожно, не используя пугающих терминов и не упоминая никаких статистик. Очень поверхностно и себе не свойственно. Себастьян, помнится, в далёком прошлом имел прямое некоторое отношение к распространению чумы в Европе. Он прекрасно понимал, с чем они могут иметь дело. Таинственным способом пропустив львиную долю и без того скупого рассказа мимо ушей, Сиэль концентрируется лишь на упоминании собственной слабости. Он это не просто так сказал. Он знает, что всё обернётся плохо. «Граф» шумно выдыхает, готовясь устроить тиранию за бестактность, грезит перевести тему. Но стоило встретиться с потемневшими глазами напротив, как весь его напор и гнев куда-то улетучиваются. В прежде насмешливо-отстранённом взгляде что-то изменилось, и не заметить это было невозможно. И Сиэль знал, что это было. Его слуга наполнялся решимостью, а значит, на то были весомые причины и основания. — Себастьян, ты забываешься, — голос Сиэля звучит неуверенно, и он прочищает горло, кашлянув. Тот заинтересованно оборачивается на источник звука и, подобно коту, вытягивается, демонстрируя этим свою вовлечённость в разговор. — Я твой хозяин. А ты, волей-неволей, мой слуга. Следовательно, это мне решать, куда и когда нам уезжать. Я имею в виду, что это не одно и то же, иметь возможность выбирать блюдо на ужин или планировать переезд! Это был протест, несогласие, не более, не менее. Тишина, стоящая в комнате до этого, кажется настоящим шумом, сравнимым лишь с галдежом умирающих пассажиров на борту падающего самолёта. Потому что то, что появилось в воздухе сейчас, можно было назвать истошным давлением, от которого скрипели зубы. Их всего двое. Их всегда было двое. Но для существа его уровня продемонстрировать, что колкость достигла цели, было немыслимо. Хоть и отрицать этот факт значило бы опуститься до простой, человеческой лжи. — Верно… — Сосредоточенно трёт свои руки, давно лишённые белых перчаток, и, вернув самообладание, продолжает. — Разумеется. Прошу прощения, господин. Впредь такого не повторится. Однако… Вновь осекается, устанавливая зрительный контакт и тут же его разрывая. Фантомхайв жалеет, что вообще сегодня попытался открыть рот. — Не молчи. — Сиэль переводит взгляд на календарь, смутно пытаясь угадать день недели. Разумеется — безуспешно. — Почему вы так реагируете? Предложение несёт двоякий смысл. Сиэль болезненно потирает виски, прекрасно понимая, как дико для двадцать первого века звучали его слова. Конечно, он больше никакой не граф, а Себастьян не слуга в прежнем смысле. Разумеется, это было сказано лишь чтобы показать собственный контроль над ситуацией и Себастьяном. Естественно, он знает, насколько фраза звучала некорректно. Вне всякого сомнения, он надеялся (желал), что именно этим оборвёт хладнокровный настрой Себастьяна. И он почти своего добился, кожей ощущая смятение существа напротив. Но сейчас Михаэлис спрашивает о его реакции на предложение уехать, и вызывающе хмурится, не давая слабым мыслям заполонить иссиня-черную голову. Сиэль снова смотрит в ненавистное окно. Переводит дух. Улицы продолжают пустеть на глазах, редкие прохожие несут огромные пакеты из супермаркетов, их лица скрыты масками. — Почему ты мёрзнешь? — неожиданно выпаливает Сиэль, на сей раз полностью поворачиваясь к Себастьяну. Он не любит переводить стрелки, правда. И может, в который раз соврёт. Демон, застывший у окна, смотрит на него с немым удивлением, слишком обескуражен. Потом его взгляд медленно опускается вниз, течёт по чужим скрещённым ногам, дрожащим ступням в белых носках. Отступает. Сиэль почти счастлив, что тот сейчас не держит в руках мобильный. — Теперь ты понимаешь, почему я не смотрю новости? *** Им не нужны медицинские маски, да и другие средства защиты. Вирусы и любые болезни для них не страшны. Они не болеют, не спят и никогда не умрут. Они повторяют это как молитву перед сном, вдалбливая себе в сознание, пока это не становится частью их сути, частью их образа. Сиэль не соглашался с этим и больше всего на свете боялся потерять себя. Он записывал в ветхий блокнот, что ему нравится и не нравится, вклеивал вырезки впечатлявших разум картин и строчки песен. Вёл отдельную, спрятанную в конце страничку с классификацией блюд Михаэлиса, оценивая от «невозможно» до «идеально». Писал мысли, терзающие «душу», потому что в моменте они казались правильными и было бы опасно их навсегда потерять. Как ранее выяснилось, Себастьян потерял многое. Как минимум пару-тройку миллионов эпизодов жизни, посчитав первую влюблённость порядком непримечательной для созидания вечности. Туда же он отнёс страх перед неизвестностью, ужас перед кончиной (кошек, конечно), навязчивые идеи о побеге из бесконечного дня сурка. Это было неточно, но верить, что такого опыта не было - как вера в плоскую Землю. Порой он старался равняться на Себастьяна, идеализируя его как хороший пример демона. И из-за этого всё чаще задумывался, кто же этот Себастьян на самом деле. Имя собаки, которым он нарек его много лет назад. Ножи и вилки вместо огнестрельного оружия. Безмерная любовь к семейству кошачьих и ненависть к паразитирующим на вкусных душах жнецам. Это, безусловно, был его Себастьян, с этим бы никто не стал спорить. Но кем был тот демон, с которым он заключил этот бессрочный контракт? Вопрос до сих пор делал мысли тяжёлыми, жаль, что был не озвучен. Будучи человеком, Сиэль пытался поговорить с Себастьяном на эту тему. Однако его просветили и без того известным фактом: «На данный момент я всего лишь ваш дворецкий» - щёлкнули по носу и уложили спать. Тогда граф понял, что его демон ненавидит прямые вопросы и пустые разговоры. Возможно, у Себастьяна есть свои причины на это не отвечать, Сиэль бы не стал вытягивать из него разъяснения клещами. И пусть интерес к содержанию подноготной Себастьяна вечерами обжигал тело пламенем, он хранил условное молчание. Всё же какие-то границы личного пространства он соблюдал, и ворошить прошлое не стал бы. По крайней мере так очевидно. «Граф» ловил себя на мысли, что пытается разглядеть в Себастьяне что-то похожее на собственную гирю на сердце. Неужели за этим вечным спокойствием и уверенностью не могло бы скрываться нечто иное? Что если Себастьян, в своей бесконечной мудрости, тоже испытывал некую форму утраты? Утраты простоты старого мира, где был мальчик - добыча и он - свирепый охотник, контракт и исполнение. Теперь же они были связаны альтернативной связью, не имеющей чёткого определения и названия, словно два тёмных светила, вынужденных вращаться вокруг общего центра тяжести. Может быть, в этом и заключалась его внутренняя боль, но не в человеческом понимании, а некая инферальная версия разочарования или скуки, ощущение застоя в вечности, которую он так ценил. Возможно, Сиэль со своей упрямой человечностью, своими метаниями и несовершенством, стал для него не просто неудачным проектом, но и своеобразным вызовом, напоминанием о том, что даже знакомая бесконечность может быть неоднородной. Что всякое случается, нужно лишь подождать. В этом странном симбиозе, лишённом изначальной цели, могла таиться своя особая горечь от осознания, что самый изощрённый план привёл к результату, которого не мог предвидеть ни один учебник преисподней. Сиэль понимал, что вряд ли когда-нибудь получит ответ. Себастьян оставался крепостью с опущенными мостами, но наглухо закрытыми воротами. И эта недоступность была, пожалуй, частью его философии. Но в моменты тишины, когда мир за окном замирал в своём смертельном страхе, а они двое оставались в вечном покое библиотеки, Сиэлю казалось, что он улавливает нечто. В его статичной оболочке, родном запахе, сам воздух вокруг демона иногда казался плотнее, тяжелее от бремени всех прожитых эпох. И в этом молчаливом бремени Сиэль смутно угадывал отражение собственной тоски. Они были разными - один потерявший человечность, другой никогда её не имевший. Но их объединяло странное одиночество существ, застрявших между мирами, и тихая, непризнанная боль от осознания, что их вечность, какой бы совершенной она ни была, обрела оттенок той самой неопределённости, которую Михалис когда-то, должно быть, презирал. Себастьян предугадал создание атомной бомбы вместе с формулой за пятьдесят лет до, но не мог дать точного временного промежутка, когда Сиэль научится сосуществовать со своим новым «я». Фантомхайв знал, что из него выходит никудышный демон. Это отражалось буквально во всём: в периодически хаотично белеющих ногтях, потребности во сне, отсутствии голода (разумеется, речь о душах), журящем взгляде красных глаз напротив, а он, впрочем, волновал больше всего. Становиться объектом оценки через чужую призму было мучительно, но эта призма была единственным зеркалом, в котором Сиэль мог хоть как-то разглядеть собственное отражение. Каково это - быть правильным демоном? Есть бесконечное множество душ и давиться людскими пороками? Бред. Сиэль никогда в это не верил и даже не рассматривал как вариант. У него был пример вполне себе адекватного существа, которое вряд ли можно назвать фанатом кипящих людей в котлах. Пусть тому иной раз и хотелось прибегнуть к подобным мерам наказания, особенно после их путешествия по Швейцарии в сорок четвертом, где как выяснилось, блюда из кошатины обрели популярность. Но это исключение. Трудно верить в то, что у столь могущественной расы было бы такое узколобое представление о цели существования. Возможно, у Сиэля был неправильный пример. Возможно, цели существования не было. Ведь нет самоучителя или справочника, который научит тебя быть представителем преисподней, а ориентироваться самому было тяжко, хотя бы потому что не знаешь, с чего начинать. Поэтому уже совсем не юный, но по внешним признакам всё тот же «юный господин» решил, что становиться стереотипным демоном ему вовсе необязательно. По крайней мере, пока этого не потребует время. — Господин, это чтобы не привлекать внимания. — Из раздумий его выгнал Себастьян, очень самовольно напялив тканевую маску ему на подбородок. — Всё-таки, масочный режим. А за несоблюдение - штрафы в круглую сумму. Сиэль периферическим зрением проследил за Себастьяном, который повторил те же махинации, только на этот раз с собственным лицом. Потом беспрепятственно ступил в стеклянные двери, что мгновенно открылись прямо перед его носом, словно испугавшись. Несуразный тканевый намордник спрятал нижнюю половину физиономии, и на контрасте глаза Михаэлиса выглядели порядком уставшими. Страшно хищными. Совместно выбираться в магазин вошло в привычку. Себастьян килограммами скупал капсулы для кофемашины, а Сиэль - плитки тёмного шоколада возле кассы. И, разумеется, куча полезных продуктов, за которые отвечал Себастьян, по сей день готовя различные деликатесы просто потому, что ему нравилось. А так как Сиэлю приходилось питаться человеческой пищей, он предпочитал стряпню Себастьяна в отличие от вылазок в общепит с антисанитарией. И даже когда они жили раздельно, Сиэль так и не смог привить в себе любовь к кафе и ресторанам. Везде было невкусно, сухо, горько, некрасиво. Везде было не так. Везде было не дома. Возможно, еда, приготовленная Себастьяном, являлась лучшей, потому что демон годами пытался подогнать пикантность блюд под вкусовые предпочтения господина. И ему вновь пришлось прибегнуть к помощи дворецкого, впоследствии - вновь начать жить бок о бок. Себастьян же, наоборот, обожал стоять в огромных очередях с утра за чашечкой американо. Обворожительно улыбаться англичанкам с запавшими от работы глазами и подтрунивать над излюбленным баристой. Разумеется, у него нет никакой потребности в человеческой пище, однако кофе было странным исключением. Его он переносил. Сиэль вдруг заметил, что движется по магазину совсем один, и тут же резко развернулся. Его обеспокоенные глаза забегали по горизонту бесконечных полок с продуктами. Облегчённо выдохнул, заметив, что Себастьян остановился у отдела с овощами и на данный момент, нахмурив брови, что-то усердно выбирал. Глубоким вдохом успокоил заходящееся в груди сердце. Его было так страшно потерять. — Почему ты пьёшь кофе? — совсем невпопад бросил Сиэль, будто больше не будет возможности спросить, вновь возвращаясь к демону, который даже не взглянул на него, продолжая выбирать помидоры. — Я… — Себастьян задумчиво проверил на твёрдость спелый томат, после чего положил его в целлофановый пакет. — Я даже не задумывался об этом. Скорее всего, мне просто нравится. Сиэль ожидал другой ответ, потому как прекрасно знал, что Себастьян с трудом переносит человеческую еду. Как-то раз он в силу наказания заставил своего дворецкого выпить чай, который, кстати, был приготовлен им же. Сиэль по прошлому случаю знал, что у Себастьяна совершенно по-другому работают вкусовые рецепторы. И пусть вид зеленеющего на глазах демона принёс ему долю мазохистского удовольствия, впредь он к таким методам наказания не прибегал. — Тебе же не нравится вкус человеческой пищи, демон? — Насмешливо произнёс Сиэль, краем глаза замечая, что в их сторону косится какая-то старушка. Она укладывала десятый пакет овсянки в корзину в надежде спрогнозировать ближайший поход в магазин ориентировочно в следующем году. Себастьян как-то странно посмотрел на Сиэля, вызывая непонимающую реакцию у последнего, и вновь продолжил выбирать наиболее свежие овощи. На сей раз его внимания удостоились кабачки. — Если уж на то пошло, господин, вы ведь тоже питаетесь людским продовольствием и при этом ещё в чём-то упрекаете меня. — Отозвался Себастьян, видимо, не совсем правильно понимая графа. — Хоть и едва ли кофе можно считать едой. Сиэль обеспокоено заглянул в лицо Себастьяну и, встретившись с ним взглядом, примирительно склонил голову набок. Совсем сейчас не хотел с ним ругаться. — Себастьян, я тебя не упрекал. — Синеволосый опустил пустой взгляд на корзину с продуктами и, отметив большое количество товаров внутри неё, вновь вернулся к теме обсуждения. — Мне просто было интересно, не более. Демон выдохнул и, повернувшись в сторону господина, в ответ кивнул головой. Условно простил, хоть и не думал обижаться. Он даже почти не злился. Просто Сиэль порой требовал от него чуть больше «человеческого», чем старший демон мог или хотел воспроизвести. Почему Себастьян так остро воспринимал то, когда его сравнивали с человеком, Сиэль не знал. Он пытался строить догадки по этому поводу, но они всегда становились слишком глупыми, когда он примерял их на своего «дворецкого». Возможно, это просто ему не нравилось, как, например, Сиэлю, когда его сравнивали с ребёнком. В голове начал представлять, что вообще тому нравится и не нравится. Наконец-то, встав в растянувшуюся очередь возле кассы (спасибо социальной дистанции), Сиэль по привычке сгрёб пару шоколадных батончиков с витрины в корзину. Себастьян, заметив это, усмехнулся, будто подмечая что-то эдакое у себя в голове. Несмотря на маску, мимику было достаточно легко считывать. Сиэль легонько толкнул его, чем вызвал ещё более выраженную усмешку. Так было всегда. — Я ведь вправду, совсем-совсем ничего о тебе не знаю… — Отстранённо и совсем невпопад произнёс граф, опираясь на пустую витрину. — А живу с тобой… Господи, скоро второй век будем разменивать, что подаришь, всё-таки, годовщина? Или нет. Вековщина! — Ну же, господин, неужели совсем ничего? — Как-то «обиженно», вновь пытаясь подавить улыбку, произнёс старший демон и начал выставлять продукты на транспортерную ленту. Он заметил, что господин достаточно серьёзно произнёс первую фразу, однако Себастьян ни за что бы не назвал себя тем, кто упорно скрывается от сближения. Слова резали слух своей неточностью. — Я подумаю над подарком. Сиэль, заметив вызывающий взгляд демона, понял, что тот совершенно не настроен на какие-либо серьёзные разговоры, и, тяжело вздохнув, стал помогать ему выгружать продукты, пододвигая ближе к кассе. Однако Себастьян такой помощи не понял и, отстранив его одним жестом, отправил к выходу. «И не занимали лишнее пространство в очереди. А то вдруг заболеете», — договорил граф про себя слова «дворецкого», после чего вышел на улицу, рассматривая ночное звёздное небо. Час был поздний, где-то пол-одиннадцатого, сейчас они ходили за покупками намного позже, чтобы встречаться с меньшим количеством людей. Но, судя по сложившейся ситуации, так решили сделать не одни они. И Сиэль был практически на сто процентов уверен, что демоны не болеют этим вирусом. Они в принципе ничем не болеют. В его ситуации умереть от пневмонии было бы верхом абсурда и столь желанным спасением. И какой смысл тогда во всех мерах предосторожности, к которым решил прибегнуть Себастьян? Возможно, всё было намного проще. Даже проще, чем он себе представлял. Ветер неприятно задувал за воротник, щекоча кожу, но при этом не вызывая настоящего дискомфорта. Сиэль вдруг почувствовал сильную нехватку воздуха, что было крайне странно, и, стянув злосчастную маску, начал дышать полной грудью. Весенний воздух был холодным, с привкусом сырой земли и свободы. Если бы его попросили уточнить, то весна стала бы его любимым временем года. Не такая жаркая, как лето, и не такая холодная, как зима. Одним словом - идеальная. Резко стало плевать, что он ничего не знал о нём и жил в добром здравии. Как и сам Себастьян даже не имел возможности представить, что за него больше десяти лет молятся в стенах церкви Оура в Нагасаки. Это случилось в один из тех периодов, когда тишина между ними затянулась на десятилетия, превратившись в холодный айсберг, сравнимый разве что с толщиной льда на северном полюсе. Сиэль скитался по миру, пытаясь найти место, где воздух не был бы напоен воспоминаниями и вкусом чужего имени на устах. Япония тогда привлекла его своим отстранённым порядком, где даже печаль казалась ритуализированной и потому выносимой. Разошлись они из-за невыносимой простоты: Себастьяну хватало монотонного совершенства: утренних разговоров, безупречно отглаженной газеты, тишины. Сиэль же метался по миру, заводил бесполезные, яркие знакомства, тратил состояния на пустые увлечения, пытаясь убежать от факта собственного бессмертия. Он прожигал время, потому что не знал, как его нести. В попытке остепениться он обратился к пожилому гиду для обзорной экскурсии по острову. Любезная старушка лет восьмидесяти со светлыми чувствами просвещала его в культуру страны восходящего солнца. Наконец, ей была предложена спонтанная идея посетить католический храм. Он даже и не думал отказываться. Воздух внутри пах старым деревом, воском и ладаном; был покрыт тишиной иной, нежели в поместье Фантомхайв — не подавляющей, а обволакивающей. Рядом с ним, опираясь на палку, женщина медленно опустила тонкую свечку в подсвечник напротив иконы Святого Иосифа. Её лицо, изрезанное морщинами, как карта долгой жизни, в тусклом свете пламени казалось почти просветлённым. Горечь давно покинула её уста, она принимала данное без толики жалости, это была безусловная сила, которую новоиспечённый демон жаждал получить больше всего на свете. — За мужа, — тихо прошептала она, словно услышав его немой вопрос. — Умер девятнадцать лет назад. Рак. Она не спешила уходить, глядя на трепещущий огонёк. Её японский диалект ласкал перепонки, будто он лежал на коленях старой матери, которая, кстати, старость так и не встретила. Слова находили путь прямо в самое нутро, в его начало, минуя все барьеры. — Он был моей первой любовью. И последней. Провёл меня через всю эту жизнь, словно луч света через тёмную комнату. А потом его не стало. Но он всё ещё здесь. — Она легонько прижала ладонь к груди, к тонкой шерстяной кофте. — Мы всё ещё разговариваем с ним, он указывает мне путь дальше. И я каждый день жду нашей встречи. Сиэль боялся, что если он вдруг решит вздохнуть, горящее пламя жизни ненароком погаснет. — Каждый день молюсь, чтобы там, куда он ушёл, ему было хорошо. Чтобы он не болел. Чтобы не было одиноко… это всё, что я могу для него сделать. Это мой долг любви и в горе, и в радости. И моя единственная надежда. Сиэль слушал, и в его собственном холодном, но вопиюще-живом центре что-то сдвинулось с мучительным скрежетом. Перед ним была хрупкая, угасающая человеческая жизнь, вся суть которой свелась к памяти о другом и к молитве за его несуществующее «здоровье» в загробном мире. Это было одновременно бесконечно жалко и безмерно величественно. В этой слепой, упрямой вере было больше силы, чем во всей его демонической неуязвимости. Он начал понимать, чем именно тогда зацепил голодное до смысла нутро Себастьяна больше сотни лет назад. Они с ней были так ничтожно похожи. Только вот её любовь была тихой и практичной, не требующей громких слов и доказательств - просто память и молитва, день за днём. А его собственная - беспомощным комом в горле. И тогда он рассказал. Не о демоне, а о самом чистом грешнике, которого только мог знать. О том, кто однажды совершил непростительную ошибку и был приговорён к вечности, выгнан с мягких небес. Не к мукам, а просто к бесконечному движению вперёд. — Он никогда не жаловался мне, — голос Сиэля стал тише. — Он просто несёт это время на своих плечах. Не как наказание, а как работу. И он так спокоен. Так… принимает его. Умеет находить в этом радость. Он сильный. Настолько сильный, что, наверное, даже забыл, как это - бояться вечности. Он остановился, чувствуя, как на глазах наворачиваются горячие капли. — А я просто смотрю на него и не понимаю, как можно быть таким цельным. Слёзы потекли сами, от странной, давящей благодарности и чувства собственной ничтожности. Он плакал, потому что Себастьян когда-то, может быть, тоже боялся. Но убил в себе этот страх так основательно, что теперь казался незыблемым, как скала. И в этой силе была какая-то ужасающая чистота. Он не сломался, не сошёл с ума. Он просто был. И смеялся искренне, и помогал ему - Сиэлю, когда тому было невыносимо. Был якорем в его личном хаосе. И тогда его взгляд упал на свечу старушки. На этот крошечный, упрямый огонёк в огромной, холодной вселенной. Яркое пламя победы над вечностью. Будто для него, так много лет назад отвернувшегося от лика Божьего, это что-то могло значить. — А можно… — его голос сорвался. Он вытер лицо тыльной стороной ладони, смазав слёзы в неуклюжем жесте. — Можно заказать здесь службу? За здравие. За его благополучие. Там, где он есть. Чтобы ему было спокойно. Чтобы груз не давил. Слова не клеились в связные предложение, и он, переодически шмыгая носом, чуть ли не чеканил по слогам. Сиэль тогда оставил щедрое пожертвование под вымышленным именем, испугав молодую монашку на кассе стопкой наличных. Сделал это не потому что верил в силу молитв, а потому что это был единственный способ выразить то, что не имело слов. Акт благодарности за его силу. За то, что он выдержал то, перед чем Сиэль сам пасовал каждый день. И, безусловно, акт любви - неуклюжей, человеческой, отчаянной, как и свеча в огромном тёмном храме. Сиэль больше никогда не возвращался в ту церковь. Изредка, в особенно тихие и тоскливые вечера, он представлял себе этот мерцающий огонёк. Он знал, что это было наивно, бессмысленно, абсолютно бесполезно с точки зрения любой реальности, демонической или божественной. Молитвы не достигали преисподней. Себастьян никогда не ощутил бы их ни как утешение, ни как оскорбление. Это был акт чистой, отчаянной метафизической глупости. Но это было единственное, что он мог сделать. Единственный мост, который он осмелился построить через пропасть своего непонимания и привязанности. Это был его беззвучный крик в вечность: «Я помню. Я здесь. И даже если это ничего не меняет. Я всё равно желаю тебе счастья в твоём бесконечном, одиноком странствии». А Себастьян, в это самое время, где-то на другом конце земли, прозябая в новом контракте или с холодной яростью уничтожая претендующих на его пищу, даже отдалённо не подозревал, что его имя, пусть и вымышленное, уже много лет звучит под сводами чужого Бога. Как не знал он и о слезах, пролитых за него в тишине чужого храма. Незнание было полным и взаимным - ещё одна стена в лабиринте их вечного, болезненного сосуществования. Сиэль тут же покинул меланхоличные размышления, когда на его плечо неожиданно легла чья-то рука. Как выяснилось секундой позже, не чья-то, а Себастьяна, который на данный момент пытался удержать в другой ладони несколько огромных пакетов. — Так быстро? — тут же спросил Сиэль, отмечая, что он от силы находился один чуть больше трёх минут. Себастьян в ответ лишь пожал плечами и ускорил шаг, вновь чувствуя, как по рукам поднимается рой мурашек. — Ты дрожишь. — Просто ветер подул, я не дрожу. — Вопреки всему ответил демон, отмахиваясь свободной рукой. Себастьян отчаянно не понимал: господин пытается целый день отомстить за утреннее предложение, обращая внимание на каждую мелочь, или же впрямь его что-то в нём не устраивает. Сиэль странно щурится и, хмыкнув, хватается рукой за свободный предложенный локоть Себастьяна, чтобы не отставать. — Это был не вопрос. Впрочем, уже не важно. — Спокойно ответил граф, пытаясь сровняться с Себастьяном и идти нога в ногу. После чего, хмыкнув, задумчиво протянул. — А может, куда-нибудь сорваться на время и вправду неплохая идея. Только куда? Себастьян самодовольно ухмыльнулся, за что получил очень категоричный взгляд лазурных глаз, которые буквально кричали: «Ещё одна такая улыбка, и переезжать ты будешь на улицу». Однако, быстро успокоившись, поднял голову к небу и остановился. Яркие звёзды Лондона чаровали не только разменявшего век Сиэля. — Знаете… — Себастьян, ловко выпутавшись из цепких рук, поднял вверх ладонь, отмечая её контраст на фоне чёрно-синего ночного неба, и беззаботно прикрыв глаза, продолжил. — Не громкие слова, но хоть куда. Даже не шучу. Вправду, хоть куда. Сиэль, смерив Себастьяна тяжёлым взглядом, замер где-то подле него и нахмурился. Поведение последнего было странным, какая-то лёгкость была совершенно не обоснована. У нас тут как бы пандемия, карантин, а он всё веселится, чёрт бы с ним. И всё же… — Пойдём домой, а? — Сиэль поднял голову и потянул Себастьяна за попавшийся под руку кусочек пальто, заставляя наклониться. Время временем, а разница в росте у них почти не изменилась, вставать на цыпочки при желании поговорить с демоном вплотную стало почти привычкой. Михаэлис ещё несколько секунд постоял, буквально наслаждаясь моментом, и, обратно согнув руку в локте (чтобы господин, не дай бог, не отстал, час поздний, и бла, бла, бла…), спокойно пошёл дальше. Будто ничего страшного только что не произошло. Лондонские ночи были прекрасны в своём искусственном свечении. Город светился, а людей почти не было. Была только погода. Ветер, пахнущий озоном и грозой. — Милорд, мне кажется, что нас сейчас зальёт. — Спокойно констатирует факт черноволосый, смотря за спину господина. Капюшона, к сожалению, у последнего не оказалось. — Вы можете промокнуть и… — Себастьян, а ну прекращай квохтать как курица-наседка, раздражаешь. — Прорычал Сиэль, недовольно хмуря брови. — Ничего со мной не будет, слышишь? Демон по привычке склоняет голову к плечу, как будто пропуская замечание мимо ушей, и всё же старается прибавить шагу, дабы добраться до квартиры быстрее, чем на улице начнётся световое представление. Сиэль нарочно стал шлёпать в мелкие лужицы, оставшиеся от былых сугробов, чтобы брызги грязных капель попали на безупречные брюки Себастьяна. Тот делал вид, что не замечает, аккуратно переступая все влажные места. И всё же он не ошибался. Как только их ступни коснулись парадной, за спиной начали барабанить холодные капли. Казалось бы, ничего интересного, только вот когда Сиэль добрался до кухни, чтобы поскорее закрыть окно, былой дождь перерос в настоящий ливень. На и без того тёмном небе то и дело били яркие молнии, за которыми следовал один из самых неприятных звуков в жизни графа - гром. Старший демон в этот момент абсолютно спокойно разбирал пакеты, раскладывая купленные продукты по полкам холодильника и шкафа. Когда с этим было покончено, он загрузил капсулы в кофемашину и в предвкушении протёр любимую чашку. — А вы будете чай? Вопрос вывел мальчика из своеобразного транса и заставил рассеянно закивать головой. Себастьян достал из сервиза небольшой чайничек и чашку с красивым тёмно-синим орнаментом. Руки по привычке сами наложили дурманящую заварку, залив всё сверху кипячёной водой из кулера. В этот момент за окном достаточно сильно прогремело, из-за чего граф от неожиданности дёрнулся и чуть не снёс какую-то вазочку с подоконника. — Тьфу ты, чёрт! — Тут же выругался он, поправляя цветы в вышеупомянутой вазе. Где Себастьян достал свежие розы в марте, для него оставалось загадкой. — Терпеть не могу грозу! Сиэль услышал, как по стенкам кружки бежит тёплая настоявшаяся жидкость, от которой исходит аромат сразу нескольких трав. Несмотря на непогоду за окном, «граф» всё равно чувствовал себя более чем уютно, полностью погружаясь в домашнюю атмосферу. Развернувшись на сто восемьдесят градусов, мальчик прошёл к столу, поправил мягкую накидку на стуле и совершенно не по-дворянски уселся, поджав под себя одну ногу, а на вторую опустив подбородок. Себастьян бесшумно наблюдал за этой картиной, оперевшись бедром об соседнюю столешницу, делая глоток уже готового, заваренного кофе. — Посидишь со мной? — Сиэль проговорил это еле слышно, уставившись взглядом на салфетницу, даже не собираясь поворачиваться. Неловкость пробирала кости даже сильнее, чем когда он просил остаться на ночь. — То есть… — Разве я не всего лишь слуга, милорд? — В конце предложения интонация Себастьяна меняется на вопросительно-удивлённую, он хочет сделать акцент на то, что его сегодня задело. — Какое право я имею сидеть за одним столом с хозяином? — А ещё хороший слуга должен помнить, что я не люблю повторять. — Сиэль прячет самодовольную улыбку за чашкой чая и, шумно сглотнув, продолжает. — Себастьян, я шучу. Не стану же я тебя заставлять. Стул напротив со скрипом отодвигается и тут же оказывается занятым знакомой фигурой. — А я и не думал противиться. — Михаэлис задумчиво смотрит в глаза графа, после чего совсем не кстати произносит. — Кстати, о моём кофе. Вы ведь сами годами пьёте один и тот же чай. Зелёный эрл грей. Одна ложка сахара. Почему? Сиэль невесело усмехнулся и мотнул головой, чтобы тёмно-сизая чёлка упала на глаза. — Потому что я пил его, когда был человеком. — Отвечает на автомате, ни на секунду не задумываясь, и тут же осекается. Усталость от молчания превысила осторожность. — Знаешь, Себастьян, я пью его, и у меня возникает мимолётное ощущение, что всё в порядке. Сейчас всё, как раньше. Себастьян ставит чашку на стол, и та достаточно громко звякает, ударяясь о деревянную поверхность. Это было не нарочно. — Прошло достаточно много времени, — Он произнёс это, словно глядел в само нутро Сиэля, и в его голосе впервые за вечер прозвучало нечто, лишённое всякой иронии. Что-то усталое и старое, на цвет серое, на вкус горькое. — Я думал, вам уже всё равно. — Отчасти. — Сиэль отставил пустую чашку в сторону и вновь устремляет взгляд в одну точку. Между ними снова повисает тяжёлое молчание, как и при любых других «серьёзных» разговорах. Сиэль знал, что с Себастьяном лучше всего общаться на эмоциях, тогда из него можно намного больше вытянуть. Или, например, разойтись на несколько десятков лет, такое тоже проходили. Сейчас же демон просто сидел, опершись лицом на сложенные руки, и молчал. Очень громко молчал, чем нервировал «графа» в два раза больше. Стихия за окном разбушевалась ещё сильнее, ни капли не спасая положение. — Я… я давно хотел спросить, — Голос от волнения дрожит, и Сиэль несколько раз кашляет в кулак. Вся уверенность утекает сквозь пальцы, но он хочет спросить об этом больше всего на свете. — Почему ты всё ещё здесь? Себастьян усмехнулся, но даже не дрогнул. Он замер, как дикий зверь перед прыжком, будто его внутренние шестерёнки на миг остановились. Затем медленно поднял голову. Его глаза встретились со взглядом графа - требовательным, но и уязвимым, как открытая рана. — О чём вы? — Он откинулся на спинку стула, не расцепляя зрительного контактая Выглядел нагло и расслаблено, но Сиэль все равно засек напряжение мышц плеч под тонкой тканью рубашки. Он понимал. Конечно, понимал. — Я ведь никогда не смогу отдать тебе свою душу, — Сиэль неожиданно давится, шумно заходясь в кашле. В обычной ситуации Себастьян бы определённо в шутку упомянул вирус, однако, стоило до него дойти смыслу сказанного, как губы против воли поджались. Он не планировал разговаривать на эту тему в ближайшую вечность точно. — Почему ты до сих пор со мной? Больше всего на свете Себастьян не любит ложь и непонимание, вытекающие из недомолвок. Где-то на краю сознания шевельнулось желание объясниться, выложить всё, но слова казались грубыми, примитивными, недостойными той сложности, что клубилась внутри тысячелетнего существа. «Я ведь вообще ничего о тебе не знаю…» И тут осознание ударило его с ясностью молнии за окном - господин был прав. Абсолютно прав. Он никогда не пытался говорить о себе, не потому что скрывал, а потому что сама мысль казалась бессмысленной. Зачем говорить о том, чего не было? Кого не было. Его прошлое было пылью, растерянной по векам. Но настоящее… настоящее было вот этим. Этой кухней. Этим чаем. Этим взглядом. — Я… — Он начал и запнулся. Его пальцы, длинные и бледные, с ровными чёрными ногтями начали отбивать на столешнице странный, сбивчивый ритм. Сиэль невольно засмотрелся на них, так же, как засматривался всегда. Он сглотнул, заставляя голос звучать твёрже, но в нём всё равно проскальзывала непривычная хрипотца. Она добавляла ему куда больше мужества, чем демон мог представить. — А куда мне идти? Слова, выпаленные на автомате, кажутся Сиэлю слишком громкими и бесформенными. Оставалось лишь ошеломлённо лицезреть, как Себастьян опустил лицо так низко, что взору открылась линия его шеи и смутный контур затылка с непослушными прядями. Он выглядел не сломленным, но глубоко сосредоточенным на чём-то внутреннем, невыразимом. Молчание длилось ещё полминуты, нарушаемое только ревом стихии. Затем Себастьян сделал глубокий, шумный вдох, наполняя лёгкие воздухом, который ему, в сущности, был не нужен. — Я здесь, — произнёс он, и голос больше не дрожал. Он звучал низко, густо, с той самой потусторонней очаровательной весомостью, что скрывалась под маской человека. — Я нахожусь именно там, где должен быть. В первый раз за всю бесконечность моего существования у меня есть… точка отсчёта. Я могу строить планы на завтра, которое имеет значение. Могу испытывать раздражение из-за дождя, потому что он может вам навредить. Могу находить отвратительным вкус дешёвого кофе в той лавке на углу и предвкушать первый глоток эспрессо из моей чашки. Он поднял голову, и его глаза горели в полумраке нечеловеческим, глубоким пламенем. — Мне стало не всё равно, милорд. Не всё равно в масштабах, которые вы пока не можете постичь. Аксиома. Фундаментальное условие моего нынешнего бытия. Этот монолог, сбивчивый и непривычно откровенный, был больше, чем он мог надеяться услышать. Больше, чем, казалось, мог вымолвить сам Себастьян. Сама гроза за окном притихла на мгновение, чтобы не заглушить эхо этих слов. Сиэль почувствовал, как что-то тяжёлое и колючее, годами сидевшее у него в груди, начало медленно таять, оставляя после себя странную, щемящую пустоту и облегчение. — Точка отсчёта, — тихо повторил он, обводя взглядом знакомую кухню — чашку, столешницу, профиль демона в полумраке. Это был их мир. Их крошечная, абсурдная вселенная посреди глобальной паники. — Значит, я твоё… новое небо? Только павшее и порченное. Он произнёс это беззлобно, почти с иронией, но в голосе прозвучала горечь. Себастьян, в ответ на эти слова, неоднозначно хмыкнул, и в уголках его губ дрогнуло подобие улыбки - не привычной служебной, а какой-то иной, усталой и старой. — Небо, милорд, — начал он, его пальцы перестали барабанить, легли на стол ладонями вниз, — это лишь концепция. Абстракция. Чистота, порядок, благодать… скука невыносимая. Меня оттуда изгнали не столько за ошибку, сколько за вопрос. За несогласие с догмой. Я желал хаоса, перемен, вкуса греха, который там был лишь теоретической категорией. Я мечтал увидеть свет за пределами Райского сада. И пусть падать было жутко неприятно, всё-таки, другая реальность меня настигла. Я жаждал мщения за своё изгнание столетиями, но не чтобы требовать милости. Хотел вломиться туда с огнём и криком, чтобы доказать… что? Что я был прав? Что они чего-то недопоняли? Он замолчал, глядя куда-то поверх головы Сиэля, в прошлое, растянувшееся на тысячелетия. — Я ненавидел их всех. И себя, и небо, и землю, и этих жалких, бреннющих людей, чьими душами я должен был питаться, как все. Пока не понял, что месть это такой же шаблон, как и покорность. Демон мщения - всего лишь другая разновидность скучного, предсказуемого существа. А я… Его взгляд наконец вернулся к Сиэлю, стал острым, почти осязаемым. — Я так устал от шаблонов. Гроза снова набрала силу, гром грохнул прямо над домом, заставив стёкла задрожать. Себастьян даже не моргнул. — Спустя множество лет я встретил вас. Мальчика, сжигаемого изнутри жаждой мести, настолько яркой, что она затмевала даже страх смерти. Вы хотели сжечь весь мир, который вас предал, и уйти вместе со мной в бездну. В этом была своеобразная чистота. Та самая, которую я когда-то искал и ненавидел. Небесная ярость, низвергнутая в ад. Вы были падшим ангелом в миниатюре, ещё даже не осознавшим, что его крылья уже почернели. Вы были тем, кем я был. Тем, о чём я начал забывать. Сиэль слушал, затаив дыхание. Он никогда не думал о себе в таких терминах. Для него месть была не философией, а необходимостью, единственным способом выжить. — Я стал вашим дворецким, — продолжил Себастьян, и его голос вновь обрёл привычные, плавные, почти певучие интонации, но теперь в них слышался новый оттенок (ему было приятно вспомнить), — чтобы наблюдать за этим пламенем. Чтобы увидеть, во что оно превратится. А потом… в прочем, конец удивил нас всех. Себастьян часто пытался подтрунивать над тем, что так и не сумел поглотить душу тогдашнего графа. Так например однажды, застав Сиэля за попыткой записать в блокнот что-то глубокомысленное, нечистый на руку дворецкий с видом безмятежного эксперта поставил рядом чашку какао и заметил: «Вы знаете, в демонических кругах нашу ситуацию называют «обратным захватом». Цель — поглотить компанию, а в итоге получилось лишь пожизненно возглавить комитет по улучшению условий труда в ней. Мой статус сейчас колеблется между разочарованным инвестором и слишком компетентным горничным. «Генеральный директор компании» тогда фыркнул так, что чуть не опрокинул какао на брюки слуги, и с тех пор в минуты мелких раздражений иногда ворчал: «Опять горничная за баланс работы и жизни беспокоится?» Себастьян ухмыльнулся, прожевав на языке заражающийся сам собой каламбур и продолжил. Этот исход событий был лучше любого другого возможного. — Потом оно начало меняться. Туда примешалась горечь, сомнение, упрямство, желание жить вопреки всему. Вы начали строить своё крошечное королевство из обломков. Искать свой чай, свой шоколад, свою точку отсчёта. Он поднялся, подошёл к окну, спиной к Сиэлю, глядя на потоки воды, стекающие по стеклу. — Я не вернусь на старые небеса, милорд. Они для меня, как эта маска, — он лёгким движением головы указал на тканевый намордник, валявшийся на столе. — Ненужная формальность. Удушающая условность. Мое бренное начало и защита от того, чего уже не существует. Грелль, кстати, присылал недавно мне ужасающие видеоролики с подтекстом: «Посмотри, как они мрут, но даже не думай, Себастьян, сожрать неупокоенные души, это неспортивно, да и вирусом каким-нибудь потусторонним заразишься». Как будто я не могу отличить душу, отягощённую пагубностью пандемии, от обычной. Он обернулся. На его лице играла сложная гримаса - сарказм, усталость и что-то ещё. — Мои небеса теперь здесь. Они пахнут тоской, дезинфицирующим средством для рук, который вы ненавидите, и горьким шоколадом. Они состоят из утреннего кофе, который я пью не потому, что мне нравится вкус, а потому что мне нравится «статика действия». Из ваших попыток вести блокнотик, чтобы не забыть себя. Из этой глупой, бессмысленной, прекрасной «жизни», которая у нас есть. Вы теперь моя самая долгая и самая интересная привычка. Мой личный, вечный карантин от скуки. И я не намерен его нарушать. Сиэль ощутил, как комок подступил к горлу. Он видел, как трудно давались Себастьяну эти слова. Как демон, привыкший к изящным фразам и скрытым смыслам, спотыкался, пытаясь облечь в единицы языка что-то, не имеющее формы. Эта неуклюжесть была честнее любой поэзии, что так горячо обожал бывший граф. — Значит, — голос Сиэля сорвался, он сглотнул и начал снова, — значит, ты остаёшься. Даже без души. Даже если я так и не научусь быть правильным демоном. Даже с белеющими ногтями?.. Себастьян медленно подошёл к столу, наклонился. Его темные глаза смотрели прямо в голубые, с такой интенсивностью, что казалось, вот-вот выжгут всё на своём пути. — «Правильный демон», милорд, — произнёс он с ледяной, чистейшей убеждённостью, — это тот, кто получает то, чего хочет. А я… Он сделал паузу, позволяя словам обрести окончательный вес: — …я хочу продолжать выбирать помидоры, слушать, как вы шлёпаете по лужам, и наблюдать, как вы пытаетесь понять, кто я. Это бесконечно увлекательнее, чем любая вечность в раю или аду. Это ведь мой выбор. Мой собственный, никем не навязанный вкус. Он выпрямился, и гримаса безупречности снова скользнула на его лицо, но теперь Сиэль видел её мнимость. Видел отблеск той древней, одинокой ярости и новую, странную умиротворённость в его глазах. — А теперь, — сказал Себастьян, и в его голосе вновь зазвучала знакомая, почтительная насмешка, — поскольку ливень, судя по всему, не собирается заканчиваться, я позволю себе настойчиво порекомендовать горячую ванну. Маску, конечно, в ванной можно не носить, но о социальной дистанции от резиновых уток я всё же настоятельно попрошу. На всякий случай. Сиэль прыснул. Смех, неожиданный и лёгкий, вырвался из его груди, смывая последние остатки напряжения. Всё было сказано, но ничего не было решено. Всё осталось по-прежнему. — Идиот, — пробормотал он беззлобно, отодвигая стул. — Всего лишь ваш дьявольски хороший идиот, милорд, — с почтительным поклоном ответил Себастьян, в его глазах тешились язвительные искры. Не так давно Сиэль рискнул ему признаться, как часто передразнивал его за эту формулировку фразы про «дьявольски хорошего дворецкого». Пытался объяснить, что именно в ней «не так» и почему так смешно. Второй же в ответ громко заявил, что больше не будет её произносить. Забылся. И когда Сиэль шёл по коридору, прислушиваясь к звуку набирающейся в ванну воды и хлопочущего над пеной демона, он понял одну простую вещь. Ему не нужно было знать всего о Себастьяне, как и не нужно было разгадывать его прошлое. Потому что его будущее - все эти завтра, все эти века, все эти глупые походы в магазин и тихие вечера в карантине. Они были здесь, стояли в этой точке отсчёта. В их общем (личном) падшем небе, где можно было бояться грома, пить чай с одним сахаром и быть никудышным демоном, не опасаясь, что тебя за это покинут. Это и было его спасением. И его вечностью.

***

Апрель выдался странным. Карантинные будни растеклись по квартире густой, тягучей лёгкостью, где время теряло очертания, сливаясь в одно бесконечное «сейчас». Они читали, смотрели старые фильмы, и Себастьян с маниакальным, тихим усердием продолжал закупаться приборами, чье назначение было Сиэлю столь же загадочно, как и внутренний мир самого демона. Курьер в респираторе, встретив на пороге слишком бледного, слишком спокойного человека в чёрном, предпочёл не здороваться. Коробку он просто поставил на мокрый асфальт под парадной и растворился в тумане. Себастьян, в домашних тапочках и простой хлопковой футболке, вышел её забрать. Весеннее солнце било в окна, но воздух у порога был еще пронизан ледяной сыростью, доносимой с Темзы. Сиэль, наблюдавший из прихожей, видел, как в тот миг, когда демон нагнулся, по его обнаженным предплечьям и шее пробежала чёткая, гусиная рябь. Мурашки, столь неестественные для существа, для которого понятие «мерзнуть» было абстракцией уровня «нуждаться в кислороде». — Ты что, простудился? — начал он, притворно-сочувственно склонив голову набок. — Или это новый демонический тренд - симулировать вегетососудистую дистонию? А может, ты тайный поклонник криотерапии? Или у тебя аллергия на апрель? Нет, стой, я понял! Ты наконец-то начал стареть! Поздравляю, скоро будешь нуждаться в вязаных носках и грелке! Себастьян игнорировал этот поток сознания, удерживая лицо в маске стоического спокойствия. Только легкий нервный тик в уголке глаза выдавал, что терпение его не безгранично. В гостинной он молча распаковал прибор, вставил батарейки с щелчком, более громким, чем того требовала ситуация. — Садитесь, милорд, — его голос прозвучал подчеркнуто ровно. — И, пожалуйста, не закидывайте ногу на ногу. Это может исказить показания. И на мебель тоже, как делают некоторые невоспитанные англичане. Сиэль, все еще ухмыляясь, плюхнулся в кресло и вытянулся, как школьник на медосмотре. Он наблюдал, как длинные, безупречные пальцы Себастьяна снимают с прибора защитный колпачок. Движения были точными, почти хирургическими, но в них читалась какая-то натянутая осторожность, будто он имел дело не с безобидной электроникой, а с разряженной гранатой. — Согласны ли вы, граф Сиэль Фантомхайв, — начал Себастьян с фальшиво-торжественной интонацией, поднося прибор к безымянному пальцу господина, — добровольно и без принуждения предоставить образец своей… гемоглобиновой искренности? — Перестань дурачиться и делай уже что должен, — буркнул Сиэль, но позволил надеть на палец холодный пластиковый зажим. На миг он поймал взгляд демона: пристальный, сосредоточенный, лишенный привычной насмешливой дымки. От этого стало как-то не по себе. Себастьян отступил на шаг, скрестив руки на груди. Его взгляд был прикован к маленькому экрану. В тишине слышалось лишь ровное, чуть ускоренное дыхание Сиэля. Через несколько секунд цифры стабилизировались: сатурация девяносто семь процентов, пульс — семьдесят девять. — Вполне сносно для нежити, — констатировал Себастьян, и в его голосе прозвучало слабое, но настоящее облегчение. — Хотя до идеала не дотягиваете. Придется вам дышать полной грудью чаще. Он уже потянулся, чтобы снять датчик, когда Сиэль резко, почти рефлекторно, схватил его за запястье. — Теперь ты. — Это совершенно бессмысленно, — мгновенно отрезал Себастьян, пытаясь высвободиться. Его пальцы были холодными, как лед. — Форма поддерживает все необходимые витальные признаки в безупречном состоянии, только если я сам их не изменяю. Прибор покажет либо абсолютную норму, либо белиберду. — А мурашки? — парировал Сиэль, не отпуская. Он опустил взгляд на предплечье демона, где до сих пор виднелась легкая, едва уловимая пупырчатость. — И зябкость. Это, между прочим, классический симптом. Может, ты все-таки подхватил этот дурацкий вирус? Представляю заголовки: «Древнейший демон свалился с ОРВИ». Тебе такое надо? Себастьян закатил глаза с таким драматическим надрывом, будто играл в шекспировской трагедии. — Вы сведете меня в могилу быстрее любой болячки. Если, конечно, я когда-нибудь туда попаду, — проворчал он, но сопротивление из него ушло. Он сдался с видом мученика, идущего на плаху. — Ладно. Только, умоляю, без клоунады. Сиэль неожиданно сменил тактику. Он мягко, но настойчиво усадил Себастьяна в свое же кресло, а сам опустился перед ним на колени, прямиком на персидский ковер. Движение было неожиданным, почти интимным по смыслу, заставляя второго заметно ахнуть. В проваленной попытке остановить. Поза была необычной, почти унизительной - господин у ног слуги. Но в ней не было и тени покорности, лишь сосредоточенное любопытство. Фантомхайв был слишком занят, чтобы успеть подумать. — Дай руку. Себастьян подал, и Сиэль осторожно взял ее в свои ладони. Рука была тяжелой, инертной, как кусок отполированного мрамора. Он долго возился с датчиком, пытаясь нацепить его на безымянный палец, который казался ему слишком живым. Слишком детализированным, с идеальным ногтем и теплыми (нет, не теплыми, просто не ледяными) суставами. Его собственные пальцы слегка дрожали от непривычной неловкости. — Сиди смирно, — прошептал он больше для себя, крепче удерживая кисть Себастьяна. Тот замер, не дыша, тут же получив легкий всплеск ладонью, ибо дышать как раз таки было нужно. Сиэль почувствовал, как под тонкой кожей на запястье демона резко и часто забилась точка, словно не пульс, а нечто иное, быстрое и трепещущее, как крышка захлопывающейся ловушки. Он поднял глаза. Себастьян смотрел куда-то поверх его головы, челюсть была сжата, а в горле с напряжением заметно качнулся кадык. Он сглотнул. Фантомхайв сидел так, глядя снизу вверх. С этого ракурса Себастьян казался другим: не слугой, не дворецким, и уж вовсе не чем-то человечным, а чем-то древним и непостижимым, чей профиль вырисовывался на фоне апрельского света из окна. И в то же время - удивительно близким. Наконец, датчик сел как надо. Красный свет озарил подушечку пальца. Прошла минута молчания, густого, как смола. Цифры появились. Сатурация девяносто девять процентов, пульс — сто двадцать. Сиэль уставился на дисплей. Потом перевел взгляд на лицо Себастьяна. Тот тоже смотрел на показания, и на его лице застыло довольно сложное выражение - растерянное признание. Да, сто двадцать. Да, это я. Да, это из-за... Он не пытался убрать руку, она так и лежала в ладонях Сиэля, доверенная, отданная на изучение вместе с этим предательским числом. — Сто… двадцать? — медленно проговорил Сиэль. Он не отпускал его руку. — Ох, и это в состоянии полного покоя. Что, интересно, тебя так взволновало? Курьер? Апрельский ветер? Или, может, процесс ожидания диагноза? Себастьян медленно, будто против воли, отвел взгляд. Легкая, нервная улыбка тронула его губы - неуклюжая и чуждая его обычной выверенной уверенности. — Форма поддерживает все жизненные показатели, — начал он, и голос его звучал тише, с непривычной хрипотцой, будто слова давались с трудом. — Но она тесно связана с контрактом. Иногда связь дает такие помехи, грубо говоря, побочные эффекты слишком долгого пребывания в теле человека. Оно начинает реагировать не только на внешние угрозы и факторы, но и на моё… внутренние напряжения. — То есть, зябкость это мимикрия? А учащенный пульс? Это все внутреннее? — Сиэль не отпускал его взгляд, а голос потерял насмешливый оттенок, стал просто вопрошающим. — Нечто в этом роде. — Себастьян задумался. Он осторожно смотрел на свою руку, все еще зажатую в приборе и в теплой (теперь действительно теплой) хватке Сиэля. В комнате было тихо, только где-то за стеной капал кран. — Моё нынешнее тело настроено на определённые частоты, человеческие. Оно реагирует на них, как и любое другое здоровое, конечно же. Даже когда разум говорит, что в этом нет ни смысла, ни необходимости. Он сделал паузу, выбирая слова с нехарактерной для него осторожностью. Он не мог сказать прямо, не мог произнести, что частые, мощные удар его не-сердца - это отзвук той самой точки отсчета, которая пульсирует в вечности, когда Сиэль находится так близко, касается его, смотрит на него снизу вверх с таким искренним, глупым, прекрасным непониманием. — Есть вещи, которые вы во мне не видите, — закончил он, и в его интонации была смутная, глубокая недоговоренность. — Но это не значит, что их нет. Сиэль так и остался сидеть перед ним на коленях, в лучах весеннего солнца, с немым вопросом в широко раскрытых голубых глазах. Вопросом, на который у него не было ответа. Вопросом, который теперь висел в воздухе их общей гостиной, тихий и значимый, как тиканье часов в пустой комнате. Возможность. Намёк. Недосказанность, которая была красноречивее любых слов. Себастьян Михаэлис, самый настоящий и правильный демон, которого ему однажды довелось призвать под сектантским сводом не мог сказать словами то, что происходило у него внутри. Хоть и признаться честно, Сиэль довольно часто фантазировал на эту тему. Как бы могло звучать его признание? Хотя бы осознание того, что тот чуточку ему дорог. Капитуляция была стуком сердечной мышцы. Он показал ему сто двадцать ударов в минуту в состоянии покоя. Он показал мурашки от ходода. Он показал, как его рука лежит в чужих ладонях и не хочет уходить. Это и было его объяснением. Единственным, на которое он был способен. Все внутри затрепетало, стоило старшему демону скрепить пальцы вокруг запястья, возвращая в реальность. — Теперь вы, вероятно, довольны. — Словно пойманный разведчик неловко улыбается уголком рта и трясет чужую конечно. — Мне ещё ужин готовить, а тут некоторые, сидящие на полу, мне мешают. Сиэль не ответил. Он просто отпустил его руку и поднялся. Себастьян снял датчик и отложил прибор к столу. — Иди, — сказал он, поворачиваясь к окну. — Только не пересоли. За его спиной послышался мягкий звук - Себастьян с усмешкой поднялся. Шаги удалились в кухню. Они были ровными, лаконичными. Если бы демон захотел, тот бы не слышал его вовсе. Если бы захотел исчезнуть, его не нашел бы даже интерпол. Если бы захотел, остановил бы предательски скачущий пульс и бестолковое сердце. Но Сиэль знал, что под чужой футболкой, в груди и на том самом запястье, еще несколько минут будет стучать тот же сбитый, живой ритм. Сто двадцать. Сто двадцать. Сто двадцать.

27.03.2020-19.12.2025