Scars and creams / Шрамы и кремы

      Изуку знал, что он не был традиционно привлекательным и что у него было то, что люди называют «бейби фейс». Большую часть времени его волосы были в беспорядке — он не знал, как за ними ухаживать, да и не особо старался. Он никогда особо не задумывался о своём теле — ни когда был маленьким, ни когда начал набирать мышечную массу, и даже когда на нём начали появляться шрамы. На самом деле он гордился своими шрамами. Для него они были напоминанием о его упорном труде, о людях, которым он помог, и о боли, которую он преодолел.       Но всё изменилось, когда он начал встречаться с Каччаном.       Внезапно он стал лучше понимать себя — осознавать, как он выглядит. Не потому, что Каччан когда-то что-то сказал; на самом деле Каччан пару раз назвал его симпатичным и милым. Но всё же Изуку стал обращать на это внимание.       Он заметил, какими неуклюжими казались его руки рядом с руками Каччана. У Каччана были красивые руки — гладкая, тёплая кожа, не тронутая теми повреждениями, которые перенёс Изуку. По сравнению с ними его собственные руки казались грубыми, мозолистыми, покрытыми шрамами. Это немного встревожило его: он подумал, как, должно быть, неприятно Кацуки прикасаться к чему-то такому шершавому.       Его руки были покрыты шрамами, выпуклыми и обесцвеченными, — шрамами, которые говорили о том, что раны заживали сами по себе, без ухода, без смягчения какими-либо бальзамами или добротой. Иногда они чесались, и у Изуку была дурная привычка рассеянно их расчёсывать, из-за чего процесс заживления растягивался на неопределённый срок, как будто его кожа, как и он сам, не знала, что такое покой.       Шрамы Каччана, напротив, были светлее и бледнее, некоторые из них были едва заметны, если только свет не падал под нужным углом. Каждый из них был тихим напоминанием о битве, но ни один из них не привлекал к себе столько внимания, как шрамы Изуку. Кожа Кацуки хранила свою историю, словно следы тщательно спланированного разрушения. Было очевидно, что он заботится о них: кремы, мази, отдых. Изуку подозревал, что это не тщеславие, а дисциплина. Из спокойного, инстинктивного уважения к телу, которое несло его вперёд.       Однажды днём он дотронулся до волос Каччана и удивился, насколько они гладкие и мягкие. Из любопытства он протянул руку, чтобы потрогать свои волосы, и обнаружил, что они сухие, почти безжизненные, а их текстура неровная.       Он всегда знал, что его волосы выглядят неопрятно, но долгое время его это не волновало. Он считал, что всё в порядке. У него были кудряшки, и после душа они выглядели почти прилично. Если он не слишком усердствовал, укладывая их, они сохраняли форму в течение всего дня. Этого было достаточно... по крайней мере, он так думал.       Но теперь он начал кое-что замечать. Он стал обращать внимание на других людей с кудрявыми волосами — например, на Мину. Её локоны были живыми, упругими и полными жизни. В отличие от них, его волосы выглядели тусклыми и безжизненными, лишёнными мягкости и блеска, которые были у неё.       И он задумался. Может быть, есть что-то, что он мог бы сделать.       И он спросил.       Он попросил Мину дать ему совет, и она с радостью согласилась, воодушевившись возможностью поделиться своими наблюдениями и рекомендациями. Он также попросил у Исцеляющей Девочки кремы и масла, которые помогут снять зуд и улучшить внешний вид его шрамов.       И вот он сидел на кровати и разглядывал различные тюбики и баночки, которые они ему порекомендовали. Он взял один из кремов от шрамов. С волосами можно было подождать — всё оказалось немного сложнее, чем он думал.       — Ботаник, что ты делаешь?       Изуку подпрыгнул, чуть не уронив крем.       Он повернулся на звук. Кацуки уже был на полпути к нему. Изуку был так погружён в свои мысли, что даже не заметил, как открылась дверь.       — Каччан! — испуганно воскликнул он. — Ты меня напугал.       Кацуки отодвинул стул, и опустился на него, повернувшись к Изуку лицом.       — Я постучал, — невозмутимо сказал он. — Ты бы услышал, если бы не витал в облаках.       Изуку закатил глаза и улыбнулся. Он привык к манерам своего парня.       — Я не витал в облаках, — сказал он.       — Сомневаюсь.       Кацуки откинулся на спинку стула, глядя на крем в руках Изуку, и между ними повисло недоумение.       — Это... крем от шрамов, — сказал Изуку, ненадолго опустив глаза. — И ещё кое-что для волос.       Кацуки нахмурился — не осуждающе, а как-то по-другому. Может быть, с любопытством. Или с беспокойством.       — Для чего? — спросил он.       — Для шрамов, Каччан, — ответил Изуку, стараясь говорить непринуждённо, отмахнуться от этого.       — Я, блядь, понял это, придурок, — огрызнулся Кацуки. — Я имел в виду, почему сейчас? Раньше тебе было плевать на такие вещи.       — Ну... — Изуку замялся, крепче сжимая тюбик с кремом. Ему не хотелось говорить об этом вслух — даже с Каччаном. — Иногда они чешутся.       Кацуки приподнял бровь. Изуку не был уверен, поверил он ему или нет.       Тем не менее Кацуки встал и жестом показал Изуку, чтобы тот подвинулся, безмолвно прося освободить место на кровати. Изуку отодвинулся, не понимая, что задумал Кацуки.       Как только Кацуки сел рядом с ним, он потянулся к крему, который всё ещё был в руках Изуку. Он выдавил немного крема на ладонь, а затем растёр его, чтобы равномерно распределить.       Не говоря ни слова, Кацуки взял руку Изуку и начал втирать крем в его шрамы. Изуку вздрогнул от прикосновения, испугавшись не только самого жеста, но и жжения. Его кожа не привыкла к такому обращению. Более грубые участки кожи протестовали под напором пальцев Кацуки.       Он открыл рот, собираясь сказать, что может сделать это сам, что в этом нет необходимости, но тут его руку охватило приятное тепло.       Кацуки не просто надавливал — он использовал свою причуду, слегка нагревая руки, чтобы сделать массаж менее болезненным. Тепло было мягким и успокаивающим. Оно проникало в кожу Изуку, снимая напряжение, о котором он даже не подозревал.       — Итак, — сказал Кацуки, продолжая массировать шрамы, — ты собираешься на самом деле рассказать мне, почему ты так внезапно изменил своё мнение?       Изуку замялся, не зная, что сказать. Кацуки слишком хорошо его знал — если бы он попытался отмахнуться от этого, как раньше, Кацуки бы просто продолжил давить.       Он решил сразу перейти к делу.       — Что ты о них думаешь? — тихо спросил он.       Кацуки не стал медлить.       — Они мне нравятся, — просто сказал он, как будто это было самым очевидным в мире.       Изуку моргнул.       — Почему?       Потому что он не понимал. Как они могли кому-то нравиться?       Кацуки наконец поднял взгляд.       — С ними ты выглядишь чертовски сексуально.       Затем, как будто он не сказал самую абсурдную вещь на свете, он снова переключил внимание на шрамы — совершенно невозмутимо.       Изуку застыл. Моргнул. Один раз. Два раза.       До него не сразу дошли его слова. Его щёки вспыхнули, как огонь.       — Каччан! — выпалил он, закрыв лицо руками. — Ты не можешь просто говорить такие вещи!       Кацуки даже не дрогнул.       — Почему, чёрт возьми, нет? Это правда.       — Остановись!       — Не стоило спрашивать, если ты не можешь принять ответ, ботаник.       Изуку застонал. Как он мог быть таким прямолинейным?       — Хватит ныть и дай мне другую руку, — потребовал Кацуки.       Изуку, всё ещё красный как рак, подчинился. Кацуки выдавил ещё немного крема на руки и начал массировать другую руку Изуку.       — Послушай, — сказал Кацуки, понизив голос и став серьёзным. — Твои шрамы... они рассказывают историю, понимаешь? Твою историю. О том, как ты стал одним из величайших героев, которых когда-либо видел мир.       Изуку почувствовал, как к горлу подступает ком.       — Кач...       — Заткнись. Я ещё не закончил.       Слова, как всегда, были грубыми, но румянец, заливший уши Кацуки, выдал его.       — Они мне действительно нравятся. Не только потому, что с ними ты выглядишь сексуально — а оно, чёрт возьми, так и есть, — а потому, что они твои. Они могут быть грубыми, красными, не такими, какие люди обычно называют «традиционно привлекательными», но это не имеет значения. Они — часть тебя. А ты мне нравишься.       У Изуку словно вышибло дух. Его глаза начало жечь.       — Ты хочешь воспользоваться кремом? — продолжил Кацуки. — Хорошо. Увлажни кожу. Перестань чесаться, как идиот. — Он кивнул в сторону синей бутылочки на тумбочке. — Но это ерунда. Это средство для того, чтобы стереть их. Как будто они ничего не значат.       Затем он посмотрел Изуку прямо в глаза.       Изуку не смог сдержать слёз.       С его плеч словно свалился огромный груз — он даже не подозревал, что он так сильно тянул его вниз. Он и не подозревал, как сильно боялся того, что может подумать Кацуки. Возможно, это был глупый страх. Он не должен был занимать так много места в его голове.       Но он плакал не от облегчения.       Не совсем.       Он плакал, потому что в тот момент почувствовал себя настолько любимым Кацуки, что не знал, как ещё справиться с этим.       Кацуки был не из тех, кто говорит много слов. Он выражал свои чувства поступками — тихой заботой.       Поэтому тот факт, что он приложил усилия, чтобы сказать всё это — вслух, в своей грубой, честной Каччан-манере, — что-то затронул в душе Изуку. О, он был до боли влюблён в этого парня.       И всё, что он мог сделать, — это плакать.       — Ну-ну, — пробормотал Кацуки, сильные руки обхватили Изуку и осторожно пересадили так, что он оказался у Кацуки на коленях, а его голова легла на чужую грудь. — Мой плакса.       Они так и сидели какое-то время. Слёзы Изуку высохли, а дыхание синхронизировалось с ровным ритмом сердцебиения Кацуки. Он прижался к нему ещё сильнее, пытаясь вжаться в грудь Кацуки настолько, насколько это физически возможно.       — Они тебе не нравятся? — тихо спросил Кацуки, и его голос глухо зазвучал в груди. — Твои шрамы.       Изуку улыбнулся в ответ на этот вопрос, на скрытую за ним заботу.       — Нравятся, — сказал он, отстраняясь ровно настолько, чтобы посмотреть Кацуки в лицо. — На самом деле я ими горжусь.       На лице Кацуки было одно из тех выражений, которые он приберегал только для Изуку: мягкое, открытое, с расширенными зрачками в ярко-красных глазах. И, конечно же, в уголках его губ играла ухмылка.       — Как и следовало ожидать, — сказал Кацуки.       А потом его ударили головой.       — За что?? — Изуку закричал — отчасти от боли, отчасти от неожиданности, — схватившись за больное место на лбу.       — За то, что тратил время на глупые мысли, — ответил Кацуки, потирая свой собственный покрасневший лоб.       Затем, как ни в чем не бывало, он кивнул в сторону бутылочек, выстроенных в ряд на кровати.       — А теперь. Хочешь попробовать это? — Спросил он, указывая на средства для волос. — Твои волосы нуждаются в питании так же, как твои шрамы нуждаются в увлажнении.       — Ммм, — промычал Изуку, на мгновение задумавшись. — Да, но я также хочу попробовать крем для завивки.       Его всегда интересовало, есть ли способ продлить срок службы его локонов.       Кацуки прищелкнул языком в том, что Изуку теперь распознал как подтверждение.       Они пошли в ванную, и Кацуки помог ему намочить волосы. Они действовали по инструкции, которую Мина дала Изуку. Это было не так уж сложно, но и не так легко, как он надеялся.       В итоге его футболка полностью промокла. А поскольку он не хотел быть единственным промокшим, он брызнул водой в Кацуки, что, конечно же, привело к полномасштабной водной войне.       К концу представления они оба промокли насквозь.       Нанеся крем для завивки — последний этап процедуры, — Кацуки ушёл переодеваться. Изуку на мгновение задержался перед зеркалом. Его всё ещё влажные волосы выглядели как никогда хорошо.       Он не смог сдержать улыбку. Сегодняшний день оказался лучше, чем он ожидал.       Он вышел из ванной, чтобы тоже переодеться.       Кацуки вернулся как раз в тот момент, когда Изуку надевал новую футболку. Он целых три минуты выбирал между двумя вариантами: обычной футболкой с надписью «сухая» и футболкой с символикой «Всемогущего». В итоге он выбрал «сухую» — футболка с символикой «Всемогущего» была для особых случаев.       На Кацуки была не только сухая одежда — он что-то держал в руке.       Это было похоже на какой-то фен.       Изуку нахмурился.       — Что это?       — Диффузор для волос, — сказал Кацуки. — Как фен, только для завивки.       Изуку с любопытством посмотрел на устройство.       — Где ты его взял? — спросил он, когда Кацуки жестом пригласил его сесть на кровать.       — Пинки, — сказал он, подключая диффузор.       — Ты знаешь, как им пользоваться?       Кацуки усмехнулся.       — Конечно, я знаю, как им пользоваться, веснушчатый. Меня чаще, чем мне хотелось бы признавать, втягивали в «приготовься сеансы» Пинки, прежде чем я успевал уйти.       Изуку широко улыбнулся, представляя себе эту картину: Каччан стоит, скрестив руки на груди, и хмурится, а Мина кружит вокруг него, как блестящее грозовое облако.       — А теперь заткнись и дай мне сделать свою работу.       К счастью, диффузор работал не так громко, как обычный фен, поэтому Изуку мог отчетливо слышать объяснения Кацуки, пока тот укладывал его волосы.       Это было приятно — Изуку не мог этого отрицать.       Когда пальцы Каччана осторожно и нежно скользили по его волосам, это казалось... интимным. Таким же интимным, как когда Кацуки наносил крем на его шрамы.       — Готово, — сказал Кацуки через несколько минут. — Иди посмотрись в зеркало.       Изуку улыбнулся своему парню и практически побежал в ванную, сгорая от нетерпения.       Там он увидел кое-что новое.       Его волосы выглядели... хорошо. Действительно хорошо. Его кудри стали более выразительными — они выглядели здоровыми, мягкими и шелковистыми. Он провёл по ним рукой; пряди растянулись, а затем снова приняли прежнюю форму.       В зеркале он увидел, как позади него появился Кацуки и небрежно прислонился к дверному косяку.       — Ну что, — сказал Кацуки, скрестив руки на груди и глядя на отражение Изуку. — Что думаешь?       Изуку повернулся к нему лицом.       — Мне нравится, — сказал он, улыбаясь. — Очень нравится.       Кацуки наклонил голову, и на его губах появилась самодовольная ухмылка.       — Конечно, нравится. Я отлично справился.       Изуку закатил глаза, продолжая улыбаться.       Затем он шагнул вперёд, привстал на цыпочки и легонько поцеловал Кацуки в щёку.       — Спасибо, Каччан.       Кацуки на секунду растерялся. Он прищёлкнул языком и отвернулся, слегка покраснев.       — Тупой ботаник.       Но он не отошёл. И Изуку снова поцеловал его.