Пушистая проблема

Это было чудесное, безмятежное и ни к чему не обязывающее выходное утро. Половину вчерашнего дня Олежа с Антоном провели, празднуя день рождения Оли в специально снятом для этого коттедже. И все было неплохо по мнению Олежи, чего не скажешь об Антоне, который, видимо, в чем-то провинился перед сестрой своего парня, раз ему наказали до самого отъезда ходить в кошачьем ободке и с хвостом на поясе — а желание именинницы, как известно, было законом. Так и проходил он на потеху всем гостям и к восторгу Олежи, который не мог и пяти минут просидеть, не щелкнув Антона на телефон, как-то слишком ехидно улыбаясь. Радовался компромату, наверное. Антон лишь надеялся, что не увидит все эти фото на следующий день в соцсетях. К вечеру, когда Олежа уже начал путать левую ногу с правой, а стены — с дверными проемами, Антон прихватил свою хмельную принцессу на руки и, откланявшись, поехал домой. Уши и хвост ему великодушно оставили в «подарок». Не выкинул он их из окна машины по пути только из-за пьяного, настойчивого нытья Олежи, который угрожал выпрыгнуть вслед за ними. Приехали, переоделись, умылись и завалились спать, вырубившись за секунду, без лишних разговоров и протестов. И, возвращаясь к утру, оно так и оставалось бы чудесным, если бы сквозь тягучий сон Антон не почувствовал странную, новую тяжесть на макушке и шевеления в области копчика. А еще он слышал проезжающие на улице машины, хотя окно точно было закрыто. Он всеми силами пытался удержаться за ниточки своего сновидения, игнорируя странные ощущения и звуки, но потом затылок очень противно зачесался. Рука машинально потянулась унять зуд и, вместо привычных упругих волос, наткнулась на что-то. Что-то пушистое и теплое, вытянутое… И оно вдруг дернулось под его пальцами. Сон улетучился в одно мгновение. Антон резко вскочил, усевшись на кровати. Сердце колотилось где-то в пересохшем горле. Рядом с ним посапывал Олежа, даже не шелохнувшись. Так и лежал на животе, пуская слюни на подушку, не подозревая, что у Антона тут мир немного перевернулся. Антон некоторое время смотрел на него, а потом уставился на свою руку. Как в замедленной съемке, он снова поднес ее к голове с маленькой надеждой: а вдруг это ему все же приснилось? Нет, не приснилось. Он снова наткнулся на нечто пушистое, треугольное и, к своему ужасу, почувствовал это прикосновение. Не рукой. Вторая тоже легла на голову, и он ощупал еще один такой же отросток. Он провел пальцем по краю, и по телу прокатилась волна странного, щекотливого удовольствия. Черт возьми. Это были уши. Его уши. Тогда-то его паника подскочила до небес. — Олежа! Вставай! — суматошно бросился будить своего парня, тряся за плечо. В ответ ему недовольно простонали и попытались закутаться в одеяло. — Да проснись же! — он растолкал Олежу, и тот разлепил веки, затуманенным взглядом окинув Антона. Выглядел он совсем помято после вчерашнего. — Чего? — протянул Олежа хрипло, не понимая, какого черта от него хотят. Он планировал отлеживаться как минимум до обеда. — А ты не видишь? — Антон чуть ли не прокричал истерично. Он схватил себя за голову, указывая на уши. — Ну, смотри же! Он наклонился, чтобы Олеже было лучше видно. Тот некоторое время с прищуром, морщась от света, рассматривал пушистые треугольнички и медленно переваривал информацию. А потом выдал самый логичный, на его взгляд, вердикт: — Просто сними уже этот ободок, — и упал лицом обратно в подушку, намереваясь доспать свои положенные часы. Антон готов был взреветь от бессилия. — Какой еще ободок?! — он поднялся, чтобы взять с тумбы телефон и рассмотреть себя через камеру, но замер на полпути, когда периферийным зрением заметил сбоку что-то длинное и темное. Повернул голову, уставившись шокировано на висящий в воздухе шерстяной и гибкий отросток, затем проследил взглядом по всей длине к месту, откуда он отходил. Закричал на всю комнату. — Да что такое?! — Олежа психованно поднялся, ударив по подушке. Он развернулся в сторону Антона, готовый высказать пару ласковых, и оба замерли, уставившись друг на друга. Если Олежа и был до этого немного не в себе, то увиденное вышибло из него остатки сна и похмелья. На него широко раскрытыми, испуганными глазами смотрел сгорбившийся Антон. На его голове красовались уши, похожие на кошачьи, плавно и естественно переходящие в линию волос. А из-за спины выглядывал хвост. Чертов хвост, который дерганно изгибался из стороны в сторону, совсем как настоящий. По цвету уши и хвост были как волосы самого Антона, темно-русые, почти шоколадные. «Ладно, — подумал Олежа. — Это уже настоящая пушистая проблема.»

* * *

Оба сидели на краю кровати уже некоторое время в гробовом молчании. Антон наклонился, уперев локти в колени и закрыл лицо руками, старался дышать ровно и глубоко. Рядом с ним Олежа со странным взглядом разглядывал то лежащий на покрывале хвост, то уши, что изредка подрагивали, поворачиваясь в стороны. Антон вздрогнул, когда прохладные пальцы коснулись одного уха. Олежа наклонился к нему и с каким-то научным интересом трогал его. Провел по основанию, потом вверх к самому кончику, ощупывая форму, затем тронул внутреннюю горячую раковину, и Антон резко дернулся, увернувшись и опустив руки. Прикосновение показалось ему слишком интимным. — Так ты все чувствуешь ими? — удивленно спросил Олежа. В его глазах не было ни страха, ни отвращения, только какое-то детское любопытство. — Сам как думаешь? Они же прикреплены к моему телу, — ответил Антон, опустив взгляд на пол. Он снова подпрыгнул, когда те же пальцы коснулись его хвоста. — Олежа! — Ну что? — Тот не убрал руку, а, наоборот, обхватил основание хвоста, что отходил от копчика. Это было само по себе сюрреалистично. Он осторожно провел по его длине, чувствуя под слоем меха и кожи каждый позвонок. Хвост вдруг изогнулся, вырвавшись из чужого захвата, и шлепнул кончиком по руке. Олежа ойкнул, прижав ее к себе. — Перестань, пожалуйста, — вежливо, но с надрывом попросил его Антон. Он чувствовал себя очень странно от осознания, что у него появилось пара лишних частей тела. А то, что кто-то трогал эти самые части, вообще не помогало. — Ладно, — Олежа вздохнул, поднимаясь на ноги с решимостью в голосе. — Не знаю, как ты, но я не собираюсь тут сидеть дальше. Он встал перед Антоном, скрестив руки на груди. Кроме растянутой футболки и трусов на нем ничего не было. И, кстати, футболка была даже не его — опять стащил ее из шкафчика Антона. — Лично я хочу поесть. Голова раскалывается. Как отрефлексируешь тут все произошедшее — жду тебя на кухне. Антон только и успел открыть рот, чтобы что-то возразить, как дверь в спальню уже хлопнула, и он остался один со своими двумя проблемами. Он совсем не понимал: только его шокировал сам факт того, что случилось, или Олежа просто еще не отрезвел, чтобы продемонстрировать ожидаемую реакцию на то, что у твоего парня из ниоткуда появились кошачьи части тела? Где хотя бы небольшой испуг, где попытка найти объяснение? Но он берет и уходит, даже не в панике, а просто чтобы… приготовить завтрак. Как будто вообще ничего не произошло. Антон простонал, откинувшись спиной на кровать, и уставился в потолок. Хвост бессильно упал рядом с ним. А уши, эти предательские локаторы, ловили каждый звук из-за двери: глухие шаги, звон посуды, бормотания Олежи. Мир вокруг него стал слишком громким, а он сам — каким-то неправильным. И самое ужасное было в том, что он начинал чувствовать все эти части как свои собственные. Они отзывались на его эмоции, поворачивались на звук. Они были частью его нервной системы. От одного только осознания хотелось завыть, спрятаться в темный угол и не вылезать оттуда больше никогда.

* * *

На кухне царила видимость привычной утренней рутины. Олежа, стоя босиком, мычал себе под нос песню, доставая из холодильника остатки красной рыбы и хлеб для тостов. Перед этим в ванной он быстро сполоснулся и почистил зубы, чтобы избавиться от этого противного чувства, будто кто-то нагадил в рот. Пялился потом несколько минут на свое ошарашенное лицо в зеркале и, как мантру, повторял: «Не паникуй, это не страшно, вы разберетесь». Может, с виду он выглядел спокойным и беззаботным в спальне, но в голове мысли вспыхивали одна за другой: «Как вообще такое возможно? Это проклятье? Массовый психоз?» Ему не хотелось усугублять панику Антона, поэтому самым правильным, по его мнению, стало решение вести себя так, будто ничего такого не произошло. «Пф, подумаешь, твой парень превратился в кошкомальчика. Что, ему теперь покупать костюм горничной и снимать видео для ТикТока?» Олежа хлопнул себя по лбу за идиотские мысли. Он методично нарезал авокадо на ломтики, когда в коридоре послышались шаркающие звуки тапочек, медленные и неуверенные. В проходе появился Антон с таким выражением, будто пришел на казнь. Ничего даже не накинул поверх, оставшись в одних пижамных штанах. Хвост тащился за ним по полу, а уши были слегка опущены. Вид его был одновременно жалким и трогательным, как у котенка, которого отругали за испорченный диван. — Ну как ты? — спросил его Олежа максимально обыденным голосом, бросив взгляд из-за плеча, и вернулся к приготовлению завтрака. Антон тяжело и со свистом выдохнул, не зная, что ответить. Пушистые уши против воли двигались во все стороны, ловя каждый звук вокруг. Он вдруг поморщился, как от боли, и спросил: — У нас всегда так громко гудел холодильник? Олежа замер, непонимающе моргая. Потом подошел к холодильнику, приложив ухо почти вплотную к дверце. Тогда только услышал едва уловимый гул. В глазах вспыхнул неподдельный интерес. — Вот оно что, — пробормотал он, больше себе, чем Антону. — Значит, и слух у тебя теперь как у кота. — Я невероятно рад этому факту, — с холодным сарказмом произнес сквозь зубы Антон. Плюхнулся на стул у барной стойки, весь насупившись. Хвост дергался, раздражающе стуча по металлическим ножкам стула. — Не бурчи, — миролюбиво протянул Олежа, вернувшись к столешнице. — Лучше скажи, что будешь: чай, кофе, Вискас? — он потянулся к чайнику и щелкнул выключателем. Чужое пушистое ухо дернулось от этого резкого звука. — Что? — Антон непонимающе посмотрел в спину своего парня. — Что «что»? — переспросил его Олежа, продолжая как ни в чем не бывало орудовать ножом. — Что ты последнее сказал? — Э-э, — Олежа поднял взгляд к потолку и тут же обернулся к Антону. На его лице расцвела самая беззаботная, лучезарная и потому совершенно фальшивая улыбка. — Чай, кофе, виски? Антон медленно мотнул головой с видом человека, начинающего сомневаться в своей адекватности. Может, эти уши повредили его мозг, и он уже начинает сходить с ума? — Извини, мне другое послышалось сначала… В комнате повисло молчание, нарушаемое только тиканьем часов и гулом холодильника, который теперь раздражающе резал слух Антону. Олежа вдруг коротко хмыкнул, сказал: — И правильно послышалось. Антон резко вскинул голову. Его глаза, обычно спокойные и рассудительные, теперь сверкали обидой и накопившимся напряжением за прошедший час. — Олегсей! — рявкнул он, как на провинившегося ребенка. Еще и полное имя использовал, что редкость в их доме. — Ну, даже и пошутить уже нельзя, — удрученно развел руками Олежа, демонстративно оставаясь стоять к нему спиной. — А для тебя это все шуточки? — Антон поднялся со стула, делая шаг вперед. Его голос сорвался на высокой ноте, потеряв терпение. — Конечно, не у тебя ведь на голове появились вторая пара ушей и хвост из задницы… — На этих словах до этого вялый хвост следует за эмоциями своего хозяина: напрягается и встает почти вертикально, пушистый и огромный, как труба. — Из копчика, — быстро, на автомате поправили его, делая этим только хуже. — …Не ты слышишь, как гудит холодильник, как на улице кричат дети и где-то внизу лает сраная собака! — Последнее он уже с беспомощной яростью прокричал в напряженную спину Олежи. Олежа глубоко вдохнул, чувствуя трещину в собственном терпении. Нет, ему нельзя срываться. Антону сейчас хреново, и он действует на эмоциях. Хоть кто-то, но должен оставаться здесь с холодной головой. Он нарочито спокойно подошел к раковине, сполоснул нож и начал вытирать его полотенцем. Дает себе немного времени, чтобы собраться, прежде чем ответить, а не сорваться на крик. — Во-первых, не кричи на меня, — отчеканил Олежа, подняв нож и направив его острием в сторону Антона. Тот замер, и только тогда Олежа довольно убрал нож в шкафчик. — Во-вторых, откуда столько паники? — С руками на груди он облокотился поясницей о столешницу. — Прошел всего час, а ты уже ведешь себя так, будто твоя жизнь кончена и сейчас приедет толпа ученых резать тебя и изучать. Где твой излюбленный рациональный подход? — задал он резонный вопрос. Антон отступил на шаг, его напор схлынул, сменившись растерянностью. Губы дрогнули. — Видимо, пошел коту под хвост, — сказал он жалко, в попытке пошутить. — Ха-а, — Олежа сжал переносицу, выдыхая безрадостный звук. — Не надо. Не каламбурь, это странно звучит от тебя. — Затем посмотрел в лицо Антону с обнадеживающей улыбкой. Плечи Антона опустились, в глазах потухли остатки гнева, оставив только стыд и усталость. Он виновато, почти крадучись, сделал шаг, затем еще один, и вдруг обхватил Олежу за талию, прижавшись своим лбом к его. Голос был глухим и надтреснутым: — Прости, я не хотел кричать на тебя. Но просто вся эта ситуация… я не знаю, что делать. Олежа без промедлений крепко обнял Антона в ответ, чувствуя, как тот едва ощутимо дрожит. Такой уязвимый в этот момент. — Давай сначала позавтракаем? — прошептал Олежа мягким тоном в чужие губы, слегка раскачиваясь, чтобы успокоить. — А потом уже сядем и попробуем разобраться. Как-нибудь. Обещаю. Антон лишь угукнул, положил подбородок на Олежино плечо и потерся виском, совсем как… ну, вы поняли. Олежа сдержал шутливый комментарий, закусив губу. Вместо этого ловко извернулся и поцеловал в колючую от утренней щетины щеку. Антон на это медленно заморгал, отстраняясь. Его опущенные уши ожили, навострились от этого простого ласкового жеста. А после Антон уже потянулся вперед, чтобы сцеловать с чужих губ довольную улыбку.

* * *

Темный, пушистый хвост раскачивался из стороны в сторону от удовольствия, как метроном, пока его хозяин жадно прижимал к себе стройное тело Олежи, обволакивал его, вбирал все тепло. Вдыхал приятный запах его волос — лемонграсса и лаванды. Губы Антона, влажные и требовательные, с упоением целовали, а в ответ встречали ленивые, но отзывчивые прикосновения чужих губ, которые, казалось, хотели успокоить его, но лишь сильнее разжигали пламя. Антон шарил руками, большими и шершавыми, под тонкой тканью футболки, чувствуя знакомые изгибы тела. Неторопливым движением огладил поясницу, прошелся от ребер к вздымающейся груди. Большие пальцы нашли уже затвердевшие, чувствительные соски, провели по ним подушечками, затем слегка ущипнули. Олежа вздрогнул, и с его губ прямо в рот Антону сорвался тихий и сдавленный звук, ужасно неприличный. Олежа от нахлынувших ощущений поднимался на носочки и ерзал, вцепившись в столешницу сзади в качестве хоть какой-то опоры. Тело выгибалось навстречу, почти идеальной дугой. По коже пробегали мурашки не только от каждого сладостного прикосновения, но и от осознания того, как ново, по-звериному ведет себя Антон, собственнически трогает и целует его. В этом не было его привычной сдержанности, только чистый, неконтролируемый голод. Возбуждение внизу живота медленно затягивалось в тугую пружину. Стало жарко: Олежа знал, что уже покраснел пятнами от груди до самой шеи. Воздуха в легких катастрофически не хватало. Доерзался в итоге до того, что его одним движением крепко схватили за ягодицы и с легкостью подняли, усадив на край прохладного мрамора. Еще пристроились нагло меж расставленных бедер, притираясь пахом. Олежа хотел возмутиться, когда сзади него загремели тарелки и что-то упало, но был быстро утянут в очередной поцелуй. Недовольно засопев, Олежа обхватил Антона за шею, провел ногтями по коже, оставляя белые полосы. Ответом стал глухой, грудной рык, который Антон, кажется, даже не контролировал. Хвост за его спиной встал дыбом, напрягся и дернулся резко, словно плеть. В голове Антона в этот момент что-то окончательно щелкнуло. Висевшая до этого на волоске рациональная часть его сознания полетела в пропасть. Он чувствовал желание на каком-то низменном, инстинктивном уровне. Ему хотелось большего. Не просто прикосновений — хотелось метить, царапать, кусать. Сорвать мешающую одежду с чужого тела — не руками, а зубами, — услышать, как рвется ткань. Он хотел обнюхать, облизать каждый сантиметр бледной кожи, особенно там, где бешено бился пульс на шее и где соленый пот собирался в ложбинке ключицы… «Мой. Вкусный. Хочу». Он резко, почти грубо углубил поцелуй, проникая в приоткрытый рот. Оба застонали, стоило только языкам снова встретиться в горячем танце. Антон беспорядочно изучал чужой рот изнутри, касаясь всего, до чего мог дотянуться языком, пытался проникнуть еще глубже. Звуки удовольствия смешивались с тяжелым дыханием. Олежа выгнулся еще сильнее, откинул голову назад, открывая полный доступ к горлу. Антон тут же переключился на него, припадая губами к дернувшемуся кадыку, покусывая нежную кожу вокруг. До этого торчащие пушистые уши повернулись вперед, к источнику звуков — Олеже: ловили его прерывистые вдохи, учащенное сердцебиение, стоны сквозь губы. Это сводило Антона с ума еще сильнее. Мозг Олежи плавился от того, что Антон вытворял своим ртом. Его определенно хотели съесть. Или разложить на этом мраморе — прямо рядом с тостами и авокадо. Большое и твердое подтверждение этих мыслей прямо сейчас настойчиво терлось об его бедро. И хотя тело яростно отвечало согласием и требовало продолжения, в голове билась трезвая мысль, что им нужно остановиться. Хотя бы потому, что Антон был сейчас не совсем… в себе. В нем было нечто неуправляемое, хотя и пугающе притягательное. Когда в его губы снова впились поцелуем, Олежа, собрав остатки воли, пустил в ход зубы, с силой вонзая их в нижнюю губу Антона, но не прокусывая кожу. Тот коротко прошипел и отстранился. Пушистые уши умилительно прижались к голове в обиженной позе, но в противовес этому глаза смотрели хищно и чуждо: не видно даже янтарной радужки — ее полностью поглотила чернота. По спине Олежи пробежал холодок, и он сглотнул, поправляя ворот футболки. Медленно, как будто перед ним дикий зверь, он поднял руку и положил ладонь на грудь Антона. Под ней чувствовал бешеный стук сердца. — Мы же решили сначала позавтракать, нет? — осторожно спросил, прочищая горло. Надавил на широкую грудь, заставляя отодвинуться. Опустился на пол, чувствуя, как дрожат ноги. Руку не убрал, обозначая границу. — Моя задница в меню не входила, — уже в шутливом тоне сказал Олежа, приподняв брови. Антон осоловело моргнул. Его взгляд с трудом сфокусировался на руке, лежащей на его груди. Потом опустился еще ниже — на красноречиво выпирающий через штаны бугор. На лице мелькнуло осознание, затем — смущение и стыд. Зрачок начал сужаться, приходя в норму. Снова стал похож на человека — пусть все еще и крайне возбужденного, — а не на кошака, обнюхавшегося мятой. — Я, э-э… — очень многословно произнес Антон, и его уши дернулись, все еще прижатые. Олежа прыснул со смеху от его смущенного вида. Контраст до очаровательного абсурден: лицо взрослого мужчины с щетиной и эти два виновато прилепленных к голове пушистых треугольничка. — Я пойду умоюсь, — наконец выдавил он, отворачиваясь и делая шаг в сторону коридора. Но его остановили. Олежа с улыбкой указал пальцем вниз, на свои голые икры: — Не хочешь сначала меня отпустить? Антон опустил взгляд. Прямо на свой хвост, который по-хозяйски обвился вокруг Олежиной ноги чуть выше щиколотки, словно змея. Он смотрел несколько секунд, как будто не понимал, чья это вообще часть тела. С выражением глубочайшего отчаяния на лице Антон схватил проклятый хвост и буквально отодрал его от чужой ноги. Под звонкий, совершенно беззлобный смех Олежи Антон быстрым шагом удалился в ванную, не выпуская хвост из рук. Напоследок хлопнул дверью так, что задребезжали стаканы в шкафу. Олежа вытер от смеха слезы с уголков глаз, успокаиваясь. Провел рукой по еще разгоряченной шее и повернулся к столешнице, где все было опрокинуто после их недолгих «обниманий». Уперся локтями в мрамор, слыша, как включилась вода в ванной, а затем что-то со звоном грохнулось на пол. Не сдержал смешок. Определенно, у них впереди намечаются очень веселые дни.