Замена

— Что будешь, королева? — Сашка улыбается во все тридцать два зуба, свежим и ярким порывом влетая на кухню. Лернова рядом с ним ещё больше напоминает ворону. Чёрный — её любимый цвет. Элегантный. Дорогой. Очень манящий. Она королева, он прав. Готическая королева, только из гроба поднялась. — Чай, чёрный, с лимоном, — отвечает она, думая, что, на самом-то деле, с удовольствием бы выпила залпом бутылку красного сухого. Но она только заглаживает назад своё тёмно-русое каре по плечи. Нельзя. Не при нём, во всяком случае. Расстроится лисёнок. Саша только кивает и улыбается, кажется, ещё шире. Шуршит бумажным пакетом с листовым чаем, нарезает ароматный лимон. Она садится на диван за его спиной. Окидывает взглядом кухню, осматривает соединённую с ней гостиную. Взгляд такой, будто это не та квартира, где она прожила девятнадцать лет. Через минуту на столе перед ней появляется кружка из толстого чёрного стекла. Чай в ней источает поистине райский аромат. Петров ещё что-то говорит, обнимает осторожно за плечи, целует в щёку и куда-то уходит. Хлопает входная дверь. Саша был хорошим. Очень хорошим. Совершенно не таким, каким его видели по его ролям. Он никогда не давил, не манипулировал, не вынуждал. Он умел ждать и держать себя в руках. Он просто был рядом, когда это требовалось. А требовалось это почти всегда. Почти каждую секунду. Он просто мягко улыбался, преданно заглядывал в глаза своим умным лисьим взглядом и перед сном крепко обнимал. Изо всех сил старался её согреть, чтобы она стала ближе, чтобы разглядела в нём его самого, а не… Маленький хороший лисёнок, он всё понимал слишком уж хорошо. А она и хотела бы ответить ему, но не могла. Как ни пыталась. Он не отпускал. Посидев ещё какое-то время, она поднимается с дивана. Открывает воду, чтобы вымыть овощи на салат. Включает телевизор не глядя. Ей всё равно, что там идёт. Ей просто нужны звуки, чтобы кто-то говорил. Только чтобы не оставаться в тишине. От неё сейчас ещё хуже. — Нет, к большому сожалению. Но в ближайшем будущем что-то такое обязательно будет, — этот голос впивается в сознание. Она оборачивается и пристально смотрит в экран. Олег в интервью привычно-насмешливым тоном отвечает журналистке что-то циничное. И смеётся. Недолго совсем, но так… Такой обаятельный, красивый, свободный. Самый любимый был и есть. — Не ври, — произносит Лернова негромко, впившись взглядом в лицо бывшего мужа. — Ты так не думаешь. И не думал никогда. Она не могла смириться с тем, что его с ней нет. Она видела его на каких-то мероприятиях. Слышала его голос, когда работала дома, а на фоне был включён телевизор. Готовя кофе или ужин, чувствовала аромат его парфюма так, как будто он был совсем рядом. Даже сейчас, стоя в душе, как наяву ощущала его прикосновения. Как он обнимает её со спины, прижимает к себе, крепко и нежно. Как его тёплые и сухие губы касаются её шеи, плеч, зацеловывают ключицы. Как тонкие длинные пальцы ведут по бедру, гладят его внутреннюю сторону. А потом… О том, что обычно происходило потом, было почти физически больно думать. Всё видение, обман. Такого больше никогда не будет. …Сашка правда очень хороший. Вот он, лежит рядом, спит. Маленький и очень милый лисёнок, который так трогательно жмётся к её руке. Ещё в полудрёме, между сном и явью, он взял её руку и начал ласково целовать в запястье, оставляя миллионы тёплых поцелуев-бабочек. Так и уснул, положив её ладонь себе под щеку. Милый, хороший, замечательный, ты так стараешься. Ты умница, правда. Одна проблема только. Ты заботливый, тёплый, внимательный — не он. И не будешь никогда, прости. Ты лишь замена Ему. Не любит она тебя вовсе. Ей просто очень больно одной, вот она и позволила тебе быть рядом. Вцепилась в тебя как в единственный источник реальности, просто чтобы не сойти с ума. Ты ей очень нужен, но она тебя нисколько не любит. Но если тебя это как-то успокоит — она почти каждую секунду мысленно просит у тебя прощения за это. Лернова просыпается на рассвете. Вырывается из тревожной пучины сна — поспать удалось всего полтора часа. В спальне сумрачно, солнце уже начинает пробиваться сквозь плотно задернутые шторы. Петров спит рядом, уткнувшись носом в подушку. Чуть хмурится во сне. Актриса поднимается с кровати и выходит в коридор. Бежит из тёплой полутёмной спальни в прохладную ванную. Не включает верхний свет, ограничиваясь подсветкой на огромном зеркале. Из отражения на неё смотрит бледная и худая женщина с растрепанным каре. Холодная, почти ледяная вода в чувство не приводит. И не избавляет от навязчивой мысли. Всего одной, но она противно, болезненно пульсирует в сознании, вытесняя все остальные. До такой степени, что хочется уже воплотить её в жизнь. И сейчас самый подходящий момент. С Сашкой было душно, как летом перед грозой. Он крепко прижимал её к себе, целовал в шею, что-то ласково шептал. Он был нежным настолько, что это душило. Душило до слёз. И в какой-то момент она действительно почувствовала горячую влагу на щеках. Она никогда не смотрела на него в такие моменты. Боялась внезапно увидеть во тьме ночи любимые черты. В ту ночь, год назад, шёл ливень. Он громко барабанил по карнизам, стекая по стёклам одним сплошным потоком. Где-то очень близко грохотал гром, да так сильно, что, казалось, дом сотрясается. Она обнимала его за плечи, плавно двигалась на нем, опустив голову и прикрыв глаза. Тёмно-русые крупные кудри, которые она ещё не остригла тогда, разметались по плечам, липли к влажной спине. Олег целовал её ключицы и медленно выводил кончиками пальцев на её спине какие-то узоры. А после, лёжа в обнимку на тёплой постели, он что-то негромко рассказывал жене, а она улыбалась. Сейчас Лернова уже и не вспомнит, были ли все её последующие улыбки искренними. Почувствовав прикосновение к своему запястью, она вздрагивает. У Петрова очень холодные руки. Разительный контраст с Олегом, чей жар чувствовался даже на расстоянии. — Ты почему не спишь? — выдыхает она и не узнаёт свой голос. Какой-то жуткий глухой хрип. — Кошмар приснился, — тоже отчего-то шёпотом отвечает Саша. — Что с тобой что-то может случиться. Хочется рассмеяться. Как же ты угадал, лисёнок? Но она только приподнимает бровь, мол, правда? Ирония — ещё одна защитная реакция, ещё один способ бега. Она вообще всю свою долгую жизнь от кого-то бежала. Думала — от кого-то, оказалось — от себя. Сашка садится перед ней на борт ванной и пытается заглянуть ей в глаза. Что же ты надеешься там найти? Страх? Боль? Отчаяние? Не ищи, она это очень хорошо спрятала. — Королева, — берёт её руки в свои и приникает лбом к её боку. Тактильный контакт способствует убеждению, да, Сашур? — Ты же знаешь, что я всегда готов тебе помочь. Шею обжигает дыхание и до боли знакомый голос шепчет на ухо: — Он так тебя любит, — горячие руки собственнически обвивают её талию, притягивая ближе. — И ты любишь. Но, увы, не его, — тёплые губы касаются плеча, а после мажут по шее. Она чувствует, как жадно Меньшиков вдыхает перечно-кофейный запах её духов. — Ты моя. И он это знает. Она опускает взгляд на русо-рыжую макушку. Сашка вжимается лицом в её живот и мягко держит её за запястья. Это выглядит так отчаянно и по-детски, что в душе «королевы» что-то колет. Жалость. И стыд. Стыд за то, что она никак не может ему на это ответить. Одна и та же фраза, произнесённая в унисон — выстрел в затылок: — Я люблю тебя. Ну что же, королева? Делайте выбор, Ваше Величество. Живой теплый принц, который всё готов за Вас отдать, который любовью своей Вас согреет, который никогда не оставит и рядом будет ежесекундно? Или холодный мёртвый император, который любил Вас когда-то больше жизни и Вы были от него без ума, который теперь по пятам следует призрачным проклятием и одними лишь воспоминаниями выжигает вашу душу? Страдания в любви или тихая смерть в одиночестве? Выбор сложен. Но не бойтесь, выбирайте. Вы ведь уже заведомо проиграли.