Ningrum fames.

            

      — У тебя есть другое бельё? Ну… какое-нибудь… сексуальное?       Лёгкий шёпот, сорвавшийся с губ Лэйн, повис в воздухе, будто дым от внезапно вспыхнувшей спички.       — Что? Лэйн… — Анна оторвалась от рассказа, повернув к ней лицо. В её голосе не было осуждения, лишь тихое, глубокое недоумение. Её взгляд, обычно такой ясный и сфокусированный на пробирках и изучении бессмертных, теперь был затуманен лёгкой облачностью непонимания. Она смотрела на девушку, прижимавшуюся к её плечу, будто пытаясь разглядеть сквозь знакомые черты силуэт незнакомки.       И вновь..никакой реакции.       Лэйн почувствовала, как под кожей лица разливается жгучий румянец. Она понимающе закусила губу, будто пытаясь зажать внутри все несказанные слова, глупые, отчаянные надежды. Её взгляд рванулся в сторону, к тени на стене, лишь бы не встречаться с тем чистым, незамутнённым вниманием. Это был тот самый смутный стыд, что накрыл её когда-то в полутьме небес, когда она застала Анну за бесстрастным изучением иллюстраций «Камасутры» с бессмертными. Та разбирала позы с той же методичностью, с какой позже препарировала бы под микроскопом клеточную структуру без дрожи, без намёка на ту внутреннюю бурю, что выворачивала наизнанку саму Лэйн.       Неужели её сердце не стреляло потом? - пронеслось в голове Лэйн вихрем. Неужели оно оставалось спокойным, когда пальцы криптографа, точные и неумолимые, оставляли на её коже невидимые, пылающие прикосновения? Тоска по тому, настоящему, по тому безумному, что было когда-то между ними, сжала её горло колючим комом. Как же она скучала.       Голос Анны, снова ровный и увлечённый, вернулся к истории, нарисованной Соней. Лэйн делала вид, что слушает, но уши её ловили лишь тембр, знакомый до боли. Она вспоминала, как этот голос учёного, разбирающего сложнейшие процессы, ломался в полумраке их спальни. Как он становился низким, сдавленным, терял все слова, кроме прерывистых, задыхающихся стонов. Это был голос, лишённый контроля, голос, который она однажды украла у этой бесстрастной.       На губе лопнула засохшая корочка, и солоноватый вкус крови, резкий и металлический, хлынул на язык. И будто по капиллярам этот вкус добрался до самого центра её существа. В груди вспыхнуло пекло не метафорическое, а почти физическое, жгучее и сдавливающее. Оно поднялось к вискам горячим, пульсирующим гулким давлением. Это горело не желание, а что-то горькое и едкое: смесь стыда за свою навязчивость, ревности к выдуманной истории, которой Анна отдавала всё своё внимание, и той самой, всепожирающей тоски по тому, что, казалось, было погребено под слоями обыденности. Она сидела рядом, прижавшись к её плечу, и тихо сгорала изнутри под аккомпанемент спокойного голоса своей «драгоценной Анны».       Так Лэйн и заснула на её плече. Мысли спутывались, уходя в полусон: о том, какая грудь у шатенки мягкая и сладкая. О том, что её голос Божественный. Он один мог усыпить эту тревогу, что вечно копошилась под рёбрами.       Анна же в это время чувствовала каждую деталь: горячий вес девушки на своём плече, ритмичный, доверчивый подъём и спад её груди при дыхании. Видела краем глаза, как босые ноги Лэйн на кровати непроизвольно сжимались, ища друг друга, детский, беззащитный жест, выдававший то, о чём та никогда не говорила вслух. Анна монотонно читала историю Сони, но слова текли мимо, будто пепел. Весь её мир сузился до этого прикосновения, до жара, исходящего от спящей.       Она боялась. Боялась, что ещё один неверный вздох, ещё одна слишком долгая пауза и контроль лопнет. Что она позволит руке не просто лежать, а вцепиться в тонкую ткань рубашки Лэйн, прижать её так близко, чтобы стук двух сердец слился в один гулкий гром. Что позволит желанию старому, изголодавшемуся, дикому вырваться на волю. А потом придётся снова придется приковать ее к лечебной койке. Снова смотреть, как её глаза, сейчас такие спокойные, помутнеют от боли и лекарств. Она уже забыла вкус её губ. Помнила только, что он был сладковатый, с привкусом чая и чего-то неуловимого, только ихнего. Как же она скучала. Не по поцелую, а по этому ощущению целого мира, живого и пульсирующего, у неё на плече. По чувству, что всё на своих местах. И это было страшнее всего.       С этими мыслями она тихо отложила книгу, поправила одеяло, укрыв ими обеих, и легла, развернувшись лицом к Лэйн. Закрыла глаза, но сон не шёл. Только тень от спящего дыхания девушки на её собственной коже. Анна погрузилась в густой, вязкий сон. Её сознание утонуло где-то на грани яви и забытья. Она чувствовала, как веки налиты свинцом попытка открыть их была тщетной, словно в том самом параличе, когда душа бодрствует, а тело отказывается слушаться.       И сквозь эту дремотную недвижимость прорвалось другое, ясное до мурашек ощущение. Чуждое, влажное тепло, ровное дыхание на обнаженном бедре. Она лежала без одежды, и воздух касался кожи не абстрактно, а чьим-то конкретным, близким выдохом. По телу пробежали мурашки, звонкие и острые.       Затем дыхание у ее бедра дрогнуло, завибрировало сдавленным смешком, низким, едва уловимым, будто тот, кто был рядом, не смог сдержать тихой усмешки. Звук был беззвучным, но она почувствовала его кожей.       Анна нахмурилась во сне, брови сдвинулись. И в тот же миг на её живот легла мягкая, горячая ладонь. Не просто легла, а надавила с уверенной силой, принялась выводить на коже медленные, гипнотические узоры. Палец скользил, оставляя за собой невидимые, пылающие следы.       Щекотно не было. Это было глубже электрического разряда, бегущего от точки касания прямо в основание позвоночника. Её тело отозвалось само, без её воли: спина мягко прогнулась, потянувшись навстречу этим прикосновениям. Ей безумно хотелось увидеть того, кто проделывал с ней эти махинации, но веки так и не слушались.       А потом новое ощущение. Нежный, почти мимолётный поцелуй на внутренней стороне бедра. Чуть выше. Ещё. Движение было медленным, влажным шёпотом по коже, будто отмечающим путь к самому сокровенному. Анна замерла. В груди что-то сжалось. Не страх уже, а иное, тягучее и тревожное ожидание.       Поцелуй коснулся клитора мягко, почти невесомо. И тогда в ней что-то дрогнуло: отвращение сплелось с пробудившимся, постыдным, острым желанием. Она выдохнула, и в этом выдохе растворилась последняя попытка сопротивления.       Если нельзя видеть… то пусть будет она       Пронеслось в сознании, вспышкой, запретной и спасительной. И Анна представила.       Перед её внутренним взором возникло лицо. Довольное, с едва заметной родинкой под глазом, той самой, которую она так любила целовать. Чуть сбившаяся на лоб чёлка, которую так и хотелось откинуть пальцами. И этот пристальный, тёплый, пьянящий взгляд, в котором читалось столько обожания и желания, что у Анны перехватывало дыхание. Такой красивый. Такой её. Видение было настолько ярким, что физическая боль, страх и неудобство будто растворились, уступив место сладкому, знакомому головокружению. Зная каждую её реакцию, каждый сдержанный вздох и подавленный стон, Анна ловила себя на мысли, как дико ей нравилось быть причиной этого удовольствия. Мысль о том, что сейчас, в этот самый момент, она могла бы видеть, как темнеют её глаза от наслаждения, как губы приоткрываются в беззвучном стоне, заставила Анну сглотнуть ком в горле.       Лёгкое, щекочущее прикосновение прядей к горячей коже бедра. Дыхание ровное, тёплое. И снова поцелуй, уже не мимолётный, а ощутимый, влажный, целенаправленный.       Из её горла вырвался стон глухой, неконтролируемый, рождённый где-то между болью и наслаждением. Тело вспыхнуло и обмякло одновременно. Неудобство, жгучее и физическое, лишь подливало масла в огонь.       Всё её тело резко встрепенулось, когда прикосновение твёрдое, почти грубое, обхватило левую грудь. Пальцы впились в мягкую плоть, и это было не лаской, а заявкой на владение. Анна резко вдохнула, готовясь к протесту, который так и не успел родиться.       Потому что в тот же миг что-то жаркое и стремительное. Не поцелуй, не ласка, а почти что рык, проехалась по её клитору. Резко, влажно, с нажимом, который заставил всё внутри сжаться в тугой, болезненно-сладкий комок.       Лэйн не просила и не играла. Она брала. Её настойчивость была физическим воплощением голода неутолимого, лишённого всякой церемонии. Анна почувствовала, как по спине пробежала судорога, смесь шока и дикого, запретного возбуждения. Её собственная плоть предательски ответила на эту жестокую нежность пульсацией, горячей и глубокой.       В висках застучало. Единственным доступным бунтом стало бы закатить глаза к потолку. Но даже это движение было ей недоступно. Она могла только чувствовать.       — Лэйн… — Голос Анны прозвучал хрипло, больше как выдох, полный спутанного стыда и остаточного возбуждения.       — Проснулась, кошка?       Резко привстав на локти, Анна смогла осмотреться. Она была обнажена. Простыни сбились, обнажив бледную кожу, по которой ещё бежали мурашки от недавних прикосновений. И прямо перед ней, в сгустившейся темноте комнаты, сидела Лэйн. И в этот момент сознание микробиолога, наконец, пронзила ледяная, острая ясность. Это не был сон. Но не та Лэйн, которую она знала. Её глаза, обычно такие выразительные, теперь были чёрными глубокими, бездонными, поглощающими весь скудный свет, как её смольные волосы. Они не отражали ничего, кроме собственного, тихого безумия. Она расположилась между её ног в позе хищницы, устроившейся у своей добычи. Медленным, нарочито неспешным движением она провела кончиком языка по уголку своих губ, смазывая остатки влаги, принадлежавшие Анне. И она улыбалась. Но это была не её обычная, колкая или снисходительная ухмылка. Эта улыбка дьявольская, полной наслаждения от содеянного. В ней читалось торжество и обещание того, что это только начало.       Паника схватила Анну ледяной хваткой, сжимая горло и заставляя сердце биться с такой бешеной силой, что казалось, что вот-вот разорвёт грудную клетку. Мысли скакали, цепляясь за обрывки логики, но логики здесь не было. Такого с Лэйн никогда не случалось. Это была не просто агрессия или игра. Это было что-то       иное, тёмное и неузнаваемое, глядящее на неё из этих глаз.       Она металась между вариантами, каждый из которых казался смертельной ловушкой. Отступить? Оттолкнуть её, вырваться, но что, если это спровоцирует ту самую, ещё невиданную жестокость? На что она действительно способна в таком состоянии? Подчиниться? Позволить этому продолжаться, но где граница? Где точка, после которой уже не будет пути назад к нормальности?       — Не бойся, — произнесла Лэйн, и её голос, низкий и бархатный, прозвучал прямо у самой чувствительной точки Анны. В тот же миг её губы, влажные и уверенные, снова прикоснулись к клитору уже разбухшему, пульсирующему от смеси страха и недавнего насильственного возбуждения. Анна дёрнулась, но не отстранилась.       Комната тонула в полумраке. Где-то со стороны, на столе, мигала одинокая лампа. Её прерывистый, неровный свет выхватывал из темноты фрагменты: блеск влажной кожи, тень ресниц на щеке Лэйн, неясные очертания мебели. Из-за этого её лицо, её выражение было трудно разглядеть лишь смутный силуэт и эти два поглощающих свет пятна-глаза. Но и ее улыбку она узнала бы из тысячи.       — Чёрт, — выдохнула Лэйн, отрываясь на сантиметр, и в её голосе прорвалось странное сочетание искреннего желания и одержимости. — Я весь вечер думала о тебе.       Её пальцы скользнули по внутренней стороне бедра Анны, холодные и цепкие.       — Какое бы латексное бельё тебе подошло, — продолжила она, и слова звучали как ласковый, извращённый шёпот. — Чёрное? Или, может быть, кроваво-красное? Чтобы обтягивало каждую линию… Ты бы в нём смотрелась…       Это было не просто эротическое фантазирование. Это звучало как план. Как намерение облачить, упаковать, присвоить. Анна застыла, понимая, что паника это не самое страшное. Лэйн не спит. И та, другая Лэйн — с родинкой под глазом и тёплым взглядом, сейчас была недостижимо далеко. Здесь, в мигающем свете лампы, была только эта. Голодная.       Голос Анны дрогнул, пробиваясь сквозь ком в горле. Она подавила новый стон, когда язык Лэйн скользнул вниз, влажный и неумолимый, оставляя за собой огненную полосу.       — Что случилось? — выдохнула она, отчаянно пытаясь поймать этот чёрный, невидящий взгляд. Лэйн медленно приподнялась, двигаясь с грацией, и нависла над ней, заслоняя мигающий свет лампы. Тень полностью поглотила её лицо, и в темноте ярче горели только эти бездонные глаза. — Или… кто ты?       Лэйн замерла на мгновение, а затем тихо рассмеялась. Звук был низким, бархатным и ледяным.       — Неужели ты не узнаёшь свою девушку? — она произнесла это с преувеличенной, почти театральной обидой, но в углах её губ играла та самая дьявольская усмешка. Её палец, холодный и ловкий, потянулся к груди Анны, нежно, почти невесомо пощекотал возбуждённый, твёрдый сосок, заставив Анну вздрогнуть всем телом. При этом её взгляд не отрывался ни на секунду, пригвождая Анну к месту Обычно Лэйн не столь откровенна. Отводит взгляд, застревает в мыслях. — Настолько понравилось играть в недотрогу?       Она наклонилась чуть ближе, и её дыхание, тёплое и тяжёлое, коснулось губ Анны.       — Я так скучала, — прошептала она. — Ты меня так терзаешь каждый раз. Упиваешься тем, как я смотрю на тебя… как хочу тебя. А потом отворачиваешься. Или делаешь вид, что не замечаешь.       Её палец перестал щекотать и надавил — уже не ласково, а с ощутимой, властной силой.       — К чему все эти игры, Анна? — голос Лэйн упал до интимного, ядовитого шёпота. — Когда мы обе знаем, чего ты на самом деле хочешь.       Правда, сама Лэйн пребывала в состоянии, сродни пьяному бреду. Её сознание было тягучим и мутным, будто оттяжелённым густым сиропом. То, что она делала, одновременно нравилось ей и отталкивало. Она чувствовала всё — прохладу воздуха на коже, жар тела Анны под собой, липкую влагу между своих собственных бёдер, настойчивое, пульсирующее желание сорвать с себя тонкую сорочку и ощутить кожей кожу. Но словно бы это чувствовало не она, а какое-то, тёмное бессознательное, которое теперь говорило её голосом и двигало её телом.       Рука, действуя будто сама по себе, поднялась от груди Анны выше к шее. Пальцы, на удивление нежные в своём движении, обхватили хрупкое основание горла, чуть сжали. Не чтобы причинить боль. Чтобы ощутить.       — Я знаю, что ты любишь, — она приблизилась ее ее уху, прошептала. — Как никто не знает.       Анна задыхалась, но не от страха. Удушье приходило изнутри от другого, запретного чувства, которое поднималось волной, смывая последние барьеры. Она не могла его понять. Её тело было парализовано. И руки, и ноги отказывались слушаться, повинуясь какой-то более глубокой команде, чем воля. Вроде, сон закончился, а теперь пошевелиться она не могла. Только следить за этим призрачным, знакомо-незнакомым лицом над собой. Опасаться. И ощущать это глубокое, ноющее, нетерпеливое нытьё в самом низу живота, в районе промежности, которое становилось только сильнее от каждого прикосновения, каждого слова.       — Как ты вообще можешь… держаться так без меня? — Лэйн закончила фразу, и в её глазах на мгновение мелькнуло что-то похожее на недоумение, будто она и сама удивилась этому вопросу. Пальцы на шее Анны слегка провели вверх, к линии челюсти, лаская теперь, а не сжимая. В этом жесте была странная, искажённая нежность и абсолютная невозможность отпустить. В воздухе повис запах железа, пота и чего-то электрического, чистого, животного напряжения. Анна не опускала взгляд, и в её словах не было вызова, только холодный, неумолимый факт, разрезавший пространство между ними.       — Потому что боюсь тебе навредить. Если ты будешь перевозбуждена и не зациклена на работе, то может случиться что-то с пластиной в твоей голове. И слова Донован… изначально я боялась тебя. Своих мыслей по этому поводу.       Лэйн замерла. Не на секунду, скорее на вечность. В её чёрных, бездонных глазах что-то дрогнуло, но это было не понимание. Это было нечто более глубокое и дикое. Ярость от этой ледяной логики, от попытки заключить в клетку то, что клеток не признавало. А потом она рассмеялась. Коротко, лишь плечи слегка вздрогнули.       — Анна, — выдохнула она, и имя на её губах стало оружием. Не ножом, а ядом. Сладким, медленным, парализующим.       Её губы, обжигающе горячие, прикоснулись к мочке уха Анны. Не поцелуй. Это была клеймо. Влажное, дразнящее прикосновение, от которого по спине Анны побежали волны мурашек, а в животе ёкнуло тупым, настойчивым желанием.       — Анечка, — прошептала она, и последний слог прозвучал как непристойная ласка, как обещание всего, чего боялась Анна. И в тот же миг её пальцы — скользкие, уверенные, знающие — нашли самый чувствительный, самый предательски влажный центр между её ног вновь, и прошлась по половым губам вниз. Она не вошла внутрь. Нет. Она лишь собрала с пальцев щедрый, прозрачный секрет, и медленно, демонстративно отвела руку, чтобы Анна могла видеть.       — Вот видишь, — голос Лэйн стал тише, гуще, наполненным смертельной, неоспоримой убеждённостью. — Никакого вреда. Только чистая химия. Реакция. Самая честная из всех.       — Пластина… — начала Анна, но голос её предательски дрогнул.       — Пластина, — передразнила её Лэйн с лёгкой, опасной усмешкой. — Пластина крепко. А вот это… — Она приблизила блестящий палец к губам Анны, почти касаясь их. — Ты так отчаянно держишься за контроль, что вся стекаешь в мою ладонь.       Анна, не в силах сопротивляться гипнотизирующему движению, приоткрыла рот. И Лэйн провела влажным кончиком пальца по её нижней губе, оставив солоноватый, интимный вкус. Анна сглотнула, и Лэйн наблюдала, как по её лицу пробегает волна стыда.       — Это твой страх? — прошептала Лэйн, впиваясь в неё взглядом. — Или твоя правда?       Слезы, жгучие и неконтролируемые, выступили на глазах Анны. Не от боли. От сокрушительного, унизительного освобождения. Она издала тихий, сдавленный стон и, наконец, подняла руки, чтобы обвить шею Лэйн. Кожа под её пальцами была горячей,       пульсирующей жизнью.       Вторая рука Лэйн в это время сжала её грудь. Владея. Палец, всё ещё влажный, скользнул по линии челюсти Анны, оставляя огненный след.       — Перестань думать, — приказал шёпот у самого уха, густой и манящий.       И тогда Лэйн, наконец, поцеловала её. Не как в первый раз. Жёстко, по-хозяйски. Это был поцелуй-захват, поцелуй-поглощение. Губы, язык, вкус себя самой на губах другой — всё смешалось в вихре, где не осталось ни пластин, ни страхов, только жар, влажность и, всепоглощающая необходимость друг в друге.       Анна вновь простонала. Звук, которого она стыдилась. Потому что иначе было нельзя. Лэйн была не в себе. Дикая, неконтролируемая, пахнущая кожей, потом и чем-то острым, металлическим. И она, Анна, тоже. Разум уплывал куда-то в жаркий туман, оставляя лишь одно ясное, жгучее знание: до безумия хочется. И словно атмосфера тоже говорила об этом. В комнате невероятно душно, хотя окно открыто. Вдруг, кто-то из отряда выйдет покурить? Это было неважно.       Лэйн, вероятно, чувствовала затылком, как дрожат её руки на шее. Дрожь не страха, а напряжения, того самого, что копилось неделями. Анна ответила на поцелуй не робко, а с той же яростью, впиваясь в её губы, кусая, заставляя ту тоже издать хриплый, одобрительный звук.       И тогда Лэйн снова скользнула рукой вниз мимо груди, задержавшись, чтобы сжать сосок, что Анна вздрогнула всем телом, и опустилась ниже. Ладонь легла на живот, горячая и тяжёлая, а потом ниже.       Сначала лёгкий, почти шутливый шлепок по клитору. Резкий удар, от которого Анна дёрнулась и вскрикнула в её губы. Не от боли. От шока, от того, как это взорвалось внутри сотней искр. Лэйн усмехнулась в поцелуй беззвучно, торжествующе.       А потом — движение вниз, плавное и неумолимое. Один палец, скользкий от её же влаги, вошёл внутрь. Медленно, до самого основания, заполняя, растягивая, находя ту самую точку, от которой у Анны потемнело бы в глазах.       Сама Лэйн выгнулась в ответ, как струна, готовая лопнуть. Голова её расположилась на чужом дрожащем плече. Казалось, из её чёрных глаз действительно могли пойти слёзы. Не прозрачные, а густые, как смола.       — Вот… — прохрипела Лэйн, и голос её звучал чужим, разбитым. — Вот где твоя правда. Ты вся… сжимаешься.       Она пошевелила пальцем внутри не быстро, а с изматывающей, выверенной точностью, на грани терпения. Анна застонала, откидываясь на смятую подушку. Дыхание стало рваным, живот вздрагивал.       Дыхание Лэйн было огнём на её шее, а её движения внутри неритмичными, жадными, выжимающими из Анны каждый стон, каждую судорогу. Казалось, сама Лэйн теряла ту ледяную собранность, что была её броней. Её бедра прижимались к Анне с силой, она бы проехалась промежностью по ее ноге.       — Здесь— её голос сорвался вновь на хрип, губы прижались к влажному виску Анны. — Вся мокрая, вся дрожишь. Моя.       Это «моя» прозвучало не как обладание, а как признание. Как клятва, от которой у Анны свело живот. Она не могла ответить, только глухо застонала, когда Лэйн изменила угол, и пальцы нашли ту точку, от которой всё внутри вспыхнуло ослепительной, белой болью-наслаждением. Зрение поплыло, в ушах зазвенело.       Лэйн чувствовала, как тело под ней содрогается в преддверии пика. Она замедлила движения, стала давить глубже, выматывающе-медленно, растягивая момент, не давая сдаться.       — Нет, — прошептала она, и в этом слове была вся её власть, ненасытность. — Не сейчас. Ещё нет.       Анна произнесла изнывающий звук. Её ногти впились в кожу спины Лэйн, оставляя полумесяцы. Она была на краю, её трясло, каждое волокно рвалось к разрядке Над верхней губой криптографа выступила испарина, а в чёрных глазах, на миг потерявших фокус, пронёслось что-то похожее на растерянность. Её пальцы внутри Анны судорожно сжались, будто не желая отпускать эту жаркую, пульсирующую плотность.       — Просишь?       Медленно, мучительно, она вынула пальцы. Звук был влажным, интимным, и Анна непроизвольно вздрогнула, ощутив внезапную, неприличную пустоту.       — Хорошо, — выдохнула Лэйн, и в этом слове была ледяная решимость. — Покажи, как сильно.       Лэйн одним движением откинула сорочку с себя куда-то в угол комнаты, оставаясь красивой и обнаженной перед Анной, раздвинула чужие ноги пошире и пристроилась к одной из ее колен. Прижала подушечки палец к чашечке.       Некогда было на подготовку, на ласки. Лэйн проехалась промежностью, горячей и набухшей, по её задней поверхности бедра, оставляя влажный след. Потом она подстроилась под нужный угол, и без всякого предупреждения прижалась промежностью к ее пылающему.       Жёсткое, влажное трение её лобка, её о плоть Анны; движение грубое, архаичное, лишённое всякого изящества. Каждый толчок был глухим ударом, от которого звенело внутри и по спине пробегали мурашки от смеси шока и нестерпимого возбуждения.       — Анечка, — прошипела Лэйн с полу-стоном, нагнулась чуть вперед не меняя позы, одна рука всё так же держала за бедро, а другая вцепилась в челюсть Анны, не давая отвернуться.       Анна не могла кричать. Дыхание перехватывало с каждым жёстким движением сверху. Она уткнулась лицом в скомканную ткань, её собственные стоны глушило одеяло. Боль от грубых захватов смешивалась с нарастающей волной совершенно нового, примитивного удовольствия. Она была обнажена, подчинена, превращена в объект для снятия напряжения, и её тело, предательски, отвечало на это дикой, стыдной волной возбуждения.       Лэйн дышала как загнанный зверь, её тело было покрыто потом, каждый мускул напряжён до предела. Она уже не контролировала ритм, им управляла та же тёмная потребность, что свела их вместе. И когда её движения стали совсем беспорядочными, а низ живота Анны затянуло тугой, горячей пружиной, Лэйн откинула голову, выгибая спину дугой. Анну разорвало изнутри немым, сокрушительным спазмом, который выжег всё сознание. Её тело затряслось в немой судороге, ногти впились в простыню.       И в тот же миг Лэйн издала короткий, сорвавшийся крик, её бёдра на секунду примёрзли к Анне, а потом её тряхануло в серии резких, глубоких толчков. Она обрушилась всем весом на Анну, её дыхание было обжигающе горячим на её коже.       Тишина, что наступила потом, была густой, как смола. Наполненной только звуком двух пар лёгких, вырывающих воздух из ничего. Запах секса, соли и железа. Лэйн не двигалась, её тяжесть была и наказанием.       На следующий день в лаборатории пахло стерильным холодом и озоном. На ней был все тот же помятый халат, волосы убраны в узел, с выбивающимися локонами. А на её лице привычная маска лёгкой, холодной сосредоточенности. Ни намёка на испарину на висках, на дрожь в пальцах. Она забыла, или вновь делает вид.       А Лэйн действительно не помнит.