Новая реальность Майка Уилера

Воздух на фуд-корте пах дешёвым кетчупом, котлетами и её сладковатыми духами. Оди смеялась и свет от неоновых вывесок падал на ее счастливое лицо и волосы. Майк улыбался в ответ, кивал, жевал чизбургер, но был безучастным. Это была не тоска. Это была пустота, как дыра в груди. После всего, после криков в рацию, бега по тёмным лесам, животного страха и надежды на спасение, её смех, планы на выпускной казались такими неинтересными и нудными. Он ловил себя на мысли, что смотрит на её шею и думает не о поцелуе, а о том, как хрупко держится голова. Как легко её… не то, чтобы сломать. Просто представить, что она может сломаться. Он тут же отгонял эти мысли прочь, чувствуя себя уродом. Позже, в её комнате всё шло по знакомому сценарию. Губы Одибыли мягкими, движения робкими. Она позволяла только ему всё, а он делал то, что, как ему казалось, должен был делать. Её кожа под ладонями была гладкой и чистой, без шрамов. Он вошёл в неё, и она замерла тихо выдохнув. Он двигался, разглядывая стены или ещё что-нибудь, и думал о другом. Не о другой девушке. Он думал о запахе страха. Тот самый, когда Уилла нашли в воде, когда потерял лучшего друга и не знал где он, когда появлялись новые эпизоды. О запахе не духов, а влажной гниющей листвы и отравленном воздухе. О звуке, но не её прерывистого дыхания и стона, а гула от демогоргана, который он слышал, когда держал Уилла за руку в больнице, а тот смотрел сквозь него пустыми глазами, когда кричал в рацию: «УИЛЛ ГДЕ ТЫ?» Тот крик был наполнен таким отчаянием, такой яростью и таким смыслом, что сейчас, в этой тихой комнате, ему захотелось плакать. От тоски по тому чувству, той ясности. Ты либо жив, либо мёртв. Либо спасаешь, либо теряешь. Всё просто. Он кончил и повалился лицом на подушку, чтобы не видеть её довольной улыбки. Облегчения не было. Была та же пустота, только теперь смешанная с раздражением. - Всё хорошо? - спросила Оди, проводя пальцами по его спине. - Да, - отвечал Майк- Просто устал. Он шёл домой по тёмным улицам Хоукинса, и его руки дрожали. Не от холода, а ломки. Его мозг, его нервы требовали тех острых ощущений, которых не было с Оди. Майк зашёл в подвал, порылся в старом ящике с хламом и нашёл блокнот. Открыл на чистой странице. Ручка замерла в воздухе. Потом он начал писать, быстро, почти неразборчиво: «ХХ.ХХ. С О. на фуд-корте она смеялась и рассказывала, как прошел ее день. Я смотрел на её горло. Думал о том, как легко её сломать. Почему я об этом подумал? Потом у неё. Всё, как всегда. Я кон»»л и думал о лесе. О том, как пахло, когда мы искали У. Почему я это вспомнил? Почему это вызвало больше эмоций?» Он закрыл блокнот, как будто мог запереть эти мысли внутри, которые никто не должен знать, потому что все сейчас нормально.Все живут нормальную, обычную жизнь.     —— На следующий день он не находил себе места. Майк метался по свой комнате и пытался как будто что-то вспомнить, но не мог. Это было похоже на то, как когда вы идете куда-то за чем-то и тут же забывает и не можете вспомнить. Руки сами потянулись к полке с кассетами. Он схватил первую попавшуюся и вышел из дома. Причина теперь есть. Есть предлог. И направился к дому Байерсов. Их дом всегда пах чем-то особенным. Теми воспоминаниями, бессонными ночами, когда Уилл чувствовал его. И дружбой. ИХ дружбой. Было тихо, но спокойно, не как в доме Уилеров, с их наигранной идеальностью и безразличием. Дверь в комнату Уилла была приоткрыта. Майк постучался и вошел. Уилл сидел на кровати и что-то рисовал, но при звуке стука быстро закрыл блокнот, словно боясь, что там есть секрет, о котором никто не должен знать. Он выглядел уставшим и растерянным. -Привет, - Майк поднял кассету, указывая причину прихода, хотя это был просто предлог,- Принес твою кассету. -А, привет, Майк, - слабо улыбнувшись Уилл кивнул, - Спасибо. Майк положил аргумент визита на стол. Не зная, куда деть свои руки он потер шею и облокотился на стол. Уилл вел себя как обычно. Неловкость летала в воздухе, а ещё прохлада. Майк посмотрел на Уилла, пока тот смотрел на свои руки и трогал браслет, и видел, как у друга напряженно лицо и тело. Все было не как всегда. Не как обычно. - Ты в порядке? - спросил Майк, садясь рядом - Нормально, - Уилл улыбнулся, казалось, он был не в комнате, а в другом месте. Он не смотрел на Майка, просто продолжал рассматривать браслет, - просто… плохо спал. И Майк заметил. Мимо него это не могло пройти. Пальцы Уилла слегка дрожали. В этот момент будто нажали на переключатель. И появилось сильно любопытство. -Снилось, - осторожно и тихо начал Майк, - Опять.. то самое? -Нет, -соврал Уилл,- Это просто кошмар. Обычный. Ложь. Ложь. Он врет. И Майк знал это. Он чувствовал его страх, он единственный кто понимает его, видит, знает и это чувство растеклось по телу отдавая теплом. -А помнишь, - его голос звучал сдержано, но настойчиво,- Как оно было там? Внутри? Что ты чувствовал? Уилл, не понимая, поднял глаза на друга и в его взгляде читался тот самый страх. -Майк, прошу… не надо. -Я просто хочу понять тебя,- начал оправдываться темноволосый, но его сердце было готово выпрыгнуть из груди, не от страха, а предвкушения,- ты говорил, что Он был везде. Это как? Уилл закрыл глаза. Его ресницы дрогнули и дыхание участилось. -Прекрати… Но Майк не собирался прекращать. Он наблюдал, видел, как друг съеживается, как трясется тело и губы. И в груди Майка, там, где вчера была бездна, начало заполняться новым чувством, поглощающим ощущением. Это было что-то яркое, живое. И он вызвал это в Уилле, реакцию, которая была самой живой за последнее время. -Ладно, ладно,- поспешно сказал Майк, сделав вид будто ему стыдно, но это была ложь. Он был… удовлетворен,- Прости.. больше не буду. Просто мы с тобой как-то отдалились… И я хотел узнать. Я переживаю за тебя, Уилл. И всегда готов помочь. Испуганный друг смотрел на него, он чувствовал стыд за слабость, и благодарность за понимание, за то, что прекратили кошмар. Майк медленно протянул руку к Уиллу. Она легла на плечо, давая понять, что Уилер здесь, с ним и его страхами. Уилл не отодвинулся. Он принял эту поддержку. Он позволил. Майк почувствовал через слой рубашки легкий пот, который, черт, пах знакомо. Тем местом. Гниль. Сырая земля. Запах изнанки. Он сжал плечо сильнее, чувствуя, как крепкая спина Уилла расслабляется, как бьется сердце. Это было все правдой. С Уиллом. С Майком. С ними. И это происходит здесь и сейчас. -Все хорошо, - прошептал Майк, и в его голосе впервые прозвучала неподдельная уверенность. Позже дома он вновь открыл блокнот. Новая запись. «Сегодня зашел к У. Спросил про Изнанку. Он испугался. Сильно. Дрожал. Пахло… тем самым. После этого чувствовал себя… живым. Минуты три. Дольше, чем после всего вечера с О.» Он отложил блокнот и лег на кровать. Бездна стала заполняться и у неё появились очертания. И имя. Уилл.   —- Тишина в доме Байерсов изменилась. Она стала насыщенной, полна энергии и Майк приходил дышать этим воздухом. Теперь предлог не нужен был. Он просто приходил поговорить с другом и задавал ему вопросы, которые загоняли Уилла в ловушку, как бабочку, летевшую прямо в паутину в лапы убийцы. -Как спалось?- спрашивал Майк и искал хотя бы намек на дрожание, волнение. -Нормально, - бормотал Уилл. Он больше не просил прекратить, когда Майк задавал вопросы про тьму. Да, он дрожал, но через силы, через ком в горле отвечал, позволяя Майку разрывать рану все больше и больше. И Майк видел это принятие. Сначала расстояние было приличным, как между Майком и Дастином или Лукасом, с каждый разом дистанция становилась меньше. Тридцать сантиметров. Двадцать. Пятнадцать. Пять. И касания. Его руки, колено, ноги специально касались Уилла. Он следил за любой реакцией. Если дыхание сбивалось, то он затаив дыхание наблюдал, как лев на охоте. Он продолжал осторожно вести Уилла в ловушки. -Слушай, я нашел ту кассету,- говорил Майк, держа в руках память об одном из эпизодов Уилла,- где на Хеллоуине ты увидел его. Помнишь? Уилл помнил, как вчерашний день. Пальцы сжимали постельное белье. -Зачем ты ее принес? -Просто вспомнилось,- Майк пожал плечами, как будто так и надо,- Я тогда разозлился, что оставил тебя одного, и пошел вместе в другими за конфетами. Нашел тебя потерянным. Ты кричал в никуда. Он наблюдал, как по тому пробегает знакомая дрожь. Это был сигнал. Теперь можно было идти дальше. Он не ставил кассету. Он просто положил её рядом, на стол, как напоминание. И начал говорить о чём-то нейтральном, о школе, об Оди и Ненси, но его голос был тихим, монотонным, создавая фон, на котором воспоминания Уилла проявлялись. Через десять минут Уилл сидел, сгорбившись, дыхание его стало прерывистым, взгляд наполнен ужасом. Он был там, в том моменте. И вот тогда Майк действовал. Он не спрашивал разрешения. Он медленно, но уверенно клал руку Уиллу на шею, туда, откуда у Уилла бегали мурашки, подавая сигнал, что зло рядом. - Все в порядке, - говорил он тихо, почти губами касаясь его уха,-Успокойся. Я рядом. Под его ладонью дрожь начинала стихать. Дыхание Уилла выравнивалось. Он не отстранялся. Наоборот, его плечи опускались, тело теряло жёсткость, обмякая под этим прикосновением. И в этот момент полного доверия в самой уязвимой точке, Майк чувствовал тот самый прилив. Чистый, ясный, пьянящий. Он был не просто рядом. Он был необходим. Он был ключом, отпирающим клетку и запирающим её обратно. Уилл, сам того не понимая, начал предлагать свою боль, как плату за внимание и близость. Майк принимал её, как должное. Однажды, уже ближе к концу осени, Майк пришёл, когда за окном лил дождь и гремел гром. Ветер выл так, что стёкла дрожали. Уилл сидел, обхватив себя руками, и смотрел в тёмное окно. - Его нет, - тихо сказал Уилл, не оборачиваясь,- Но иногда, в такую погоду… кажется, что вот-вот услышу или почувствую. Майк сел рядом. Молча. Он видел, как напряжена спина Уилла. - Покажи, где, - сказал Майк. Уилл, не глядя, поднял руку и прижал ладонь к шее. - Здесь. Как… вибрация. Майк без лишних слов накрыл его ладонь своей. Прижал. Он чувствовал под своими пальцами сильные руки Уилла, но такие слабые перед ним. - Сейчас есть? - спросил он шёпотом. Уилл закрыл глаза, прислушиваясь к себе. - …Есть. - А теперь? - Майк усилил нажим, переместил свою ладонь чуть выше, запустив руки в волосы Уилла. Уилл замер. Его дыхание остановилось на секунду. - Слабее, - выдохнул он,- Как будто… отступает. И в этот момент Майк почувствовал не просто удовлетворение. Он почувствовал власть. Он мог вызывать и прогнать. Когда он уходил той ночью, его руки не дрожали от холода. Они были тёплыми и уверенными. В блокноте появилась новая запись, но тон её изменился. Исчезли вопросы. Появились ответы. «ХХ.ХХ. Гроза. У. говорил, что почти слышал звуки. Положил ему руку на шею, нащупал пульс. Спросил, где чувствует "вибрацию". Прижал ладонь. Вибрация, по его словам, ослабла после физического контакта. Успокоился быстрее, чем в прошлый раз. Я ему нужен. Я его обезбол» Он перечитал написанное. Раньше он спрашивал себя «почему?». Теперь он отвечал. А внизу живота, туго и неумолимо, после каждого такого «эпизода» зарождалось напряжение, но теперь Майк не отгонял его с ужасом. Он просто отмечал его, как ещё один симптом своей новой, странной нормальности. Как знак того, что он на верном пути к тому, чтобы снова чувствовать себя живым. Их дружба, начавшаяся с детской доброты и любви, перерастала в темное и зависимое. И каждый был зависим от своей боли.     — Майк уже знал, какая фраза, какой намек, какое прикосновение вызовет нужную реакцию. Он не думал об этом как о причинении боли. Он думал: «Мы помним, мы пережили это вместе. Он чувствует до сих, возможно, снова появится Векна или ещё что хуже». Но главное было то, что без этих встреч он снова погружался в глухую, раздражающую норму. Оди цеплялась за него, требуя объяснений, почему он стал таким отстраненным, холодным по отношению к ней. Он целовал её, чтобы заткнуть рот и себе, и ей, и каждый раз его губы вспоминали не её вкус, а солёную слезу Уилла. Он нуждался в большей дозе. Ещё. Последний раз и всё. Той осенью в школе объявили: «Неделю памяти» призванную показать, как заботятся о психике детей, переживших те ужасные события. В холле выставили старые фотографии «воссоединённых семей» и стенд с газетными вырезками 86 года, когда все прекратилось. Майк прошёл мимо, сжав кулаки в карманах. Уилл замер перед стендом, будто вкопанный. Он смотрел не на статьи, а на одну чёрно-белую фотографию. Это было его фото, когда искали. Майк видел, как у Уилла перехватывает дыхание. И вместо того, чтобы увести его, он остановился и наблюдал. Он ждал, когда трещина разойдётся достаточно широко, чтобы потом остановить и успокоить. Весь оставшийся день Уилл был как во сне. На уроках не отвечал, взгляд стеклянный. Майк чувствовал, как в нём самом копится знакомое напряжение. Он знал, что будет вечером. И предвкушал это. Он пришёл к Уиллу без стука. Тот сидел на кровати, обхватив голову руками, и раскачивался вперёд-назад. Тихий, сдавленный звук вырывался из его горла - не плач, а тот самый вздох, который бывал у него в самые плохие дни. - Уилл, - позвал майк. Уилл не ответил. Он был уже глубоко в памяти прошлого. Глаза видели не комнату, а красное небо, тело чувствовало не ткань простыни, а липкие щупальца. Майк подошёл. Его сердце колотилось, но не от страха, а от понимания, что сейчас он войдёт в самый эпицентр бури. Он сел сзади, обхватил Уилла руками, прижал его спину к своей груди, сковал его собственные руки в объятии. - Всё хорошо, - шептал он ему в ухо, но голос его был лишён утешения. Он был низким, властным,- Я здесь. Ничего не произойдет. Расслабься. Уилл бился в его руках. Не сильно, не чтобы вырваться, а как животное в ловушке так слепо и отчаянно. Его грудь вздымалась, слёзы текли по щекам и падали на Майка, горячие, как ожоги. И чем сильнее бился Уилл, чем отчаяннее был его хрип, тем крепче становилась хватка Майка и тем ярче горело что-то у него в груди и внизу живота. Это был чистый, неразбавленный адреналин. Смысл. Он был нужен. Без него Уилл бы разорвался. - Тише, тише, - приговаривал Майк, и его губы касались мокрых от слёз и пота волос у виска Уилла. Он чувствовал под собой каждую дрожь, каждый всхлип. Его собственное тело отвечало на эту интенсивность животным, постыдным возбуждением. Он пытался игнорировать его, списывать на стресс, но оно нарастало, тупое и требовательное. И тогда Уилл, в своём слепом, паническом поиске хоть какого-то якоря, хоть какой-то точки опоры в этом кошмаре, инстинктивно прижался к нему сильнее. Он вжался всей спиной в грудь Майка, его голова упала ему на плечо, а бёдра совершили непроизвольное, протирающее движение, но не сексуальное, а ищущее защиты, как ребёнок ищет удобное положение на руках у родителя. Это движение, это полное, беспомощное доверие стало спусковым крючком. В Майке что-то сорвалось с цепи.   Не мысль, не желание, но чистый, слепой рефлекс. Волна жара ударила в голову, в пах. Спазм, резкий и абсолютно неконтролируемый, вырвался из него. Он кон»»л . В джинсы. Всё замерло. Его хватка ослабла. Дрожь Уилла прекратилась, сменившись ошеломлённой неподвижностью. В комнате было тихо, только их тяжёлое, прерывистое дыхание. Уилл всё понял. Он почувствовал тепло и влагу на своей спине через одежду. Он почувствовал, как тело Майка содрогнулось. Майк отлетел, как от огня. Он видел, как медленно, с ледяным ужасом, Уилл поворачивает к нему голову. На его бледном, мокром от слёз лице не было отвращения. Не было страха перед ним. Был шок. Растерянность такой величины, что она не находила выхода ни в крике, ни в слезах. Его губы дрожали, глаза были широко распахнуты, в них читался один единственный вопрос ко вселенной, к нему: «Что… что это ТОЛЬКО ЧТО было?» Стыд накатил на Майка такой силы, что его вырвало бы, если бы в желудке было что-то, кроме пустоты. Он вскочил, спотыкаясь, его штаны были липкими и холодными. - Я… Боже, Уилл, я… - он не мог выговорить ни слова. Ни одно оправдание не имело смысла. Он видел себя со стороны: лучший друг, который только что получил сексуальное удовлетворение, пока его друг рыдал в припадке паники. Монстр. Чудовище. Уилл не сказал ни слова. Он просто сидел, сгорбившись, глядя перед собой в никуда, его тело ещё чувствовало тепло от объятий Майка. Он не закричал «убирайся». Он был парализован, как при панической атаки. И это было в тысячу раз хуже. Майк выбежал из комнаты, сломя голову вырвался на холодный вечерний воздух. Он бежал по улице, не чувствуя ног, и его тошнило от себя. Он кон»»л. От своего лучшего друга, пока тот умирал от страха. И хуже всего было то, что в самой глубине, под всеми слоями ужаса и стыда, пряталась крошечная, тлеющая искорка правды: в тот момент, в тот самый миг, он чувствовал себя по-настоящему живым. Дома, дрожащими руками, он ухватился за блокнот, как утопающий за солому. Но слова не шли. Он лишь писал на чистой странице, давя на ручку так, что она рвала бумагу: «Не могу. Не могу это записать. Что я сделал. Что со мной СЛУЧИЛОСЬ. Это не я. Это не от него. Это внутри меня. Как червь. Он хочет этого. Страха. Борьбы. Контроля. А потом... это. Боже. Я кончил. Пока он рыдал. Пока я его держал. Я больной. Я урод. Но... Я был ТАМ. На краю. Снова» Он швырнул блокнот через всю комнату. Он лёг на кровать, нет, упал уткнувшись лицом в подушку, и молча, без слёз, кричал, пока горло не стало рвать на части. Он сжёг мосты. Он перешёл черту, о которой даже не подозревал и не хотел. А в тихой комнате Уилл Байерс всё так же сидел на кровати. Он медленно провёл рукой по тому месту на футболке, где ещё сохранялось пятно тепла и влаги. Он был влюблён в Майка Уилерагодами. И теперь он получил самый чудовищный, самый непонятный и самый неопровержимый знак того, что он ему небезразличен. Его мир перевернулся, и он не знал, как теперь смотреть в лицо ни Майку, ни самому себе.   —— Три дня. Семьдесят два часа. Майк не спал. Когда закрывал глаза, видел лицо Уилла, но не в панике, а в тот самый момент после. Шок. Растерянность. Но не отталкивающего. Этот взгляд сжигал его изнутри сильнее, чем что-либо, чем истерики Оди. На четвертую ночь он не смог сопротивляться сну. И ему приснилось. Это не был кошмар в привычном смысле. Это будто взаправду. Та же комната, тот же полумрак. Он снова держал Уилла, но во сне не было финального, постыдного спазма. Во сне было только лицо. Мокрые ресницы, полуоткрытый рот, и глаза широкие, тёмные, в которых читался не ужас, а полная, оглушающая потерянность. И самое главное в его лице не было вопроса «почему ты?». Был вопрос «что это?». Что это происходит? С тобой? Со мной? Между нами? Во сне Майк не отпускал его. Он всматривался в этот взгляд, как заколдованный. И Майк чувствовал его. Это было чувство абсолютной, тотальной принадлежности. Этому человеку. Этому моменту. Этой тьме между ними. Он был своим только здесь, на этой территории стыда и растерянности. Он проснулся с резким, болезненным вдохом, как будто вынырнул из воды. Сердце колотилось, в висках стучало и ниже живота мощная эр»»ция. Твёрдая, как камень. Он лежал, уставившись в потолок, и чувствовал, как стыд и отвращение к самому себе смешиваются с пониманием. «Я кончил от него. От его страха. От его беспомощности. От того, что он был в моей власти. И мне это… понравилось. Мне понравилась эта власть. Мне понравилась этот момент. Боже, мне это понравилось. Почему с ней такого не было. Даже когда я входил в нее, я думал, что это будет невероятно приятно, но нет» Он не думал никогда о себе как о… парне, которому нравится парни. Нет, ему не нравились парни. Только он. И это чувство, это осознание было про него самого. Про то, что его, Майка Уилера, возбуждала именно это с Уиллом Байерсом граница между болью и заботой, между спасением, эта адреналиновая болезнь, в центре которой была хрупкость его лучшего друга. Его тело только что подтвердило это самым примитивным способом. Ему стало физически плохо. Он встал, подошёл к окну, упёрся руками об подоконник. Нужно было что-то сделать. Исправить. Доказать телу, что оно ошибается, что он нормальный. На следующий день он позвонил Оди. Голос у него был хриплый, он говорил слишком быстро. -Привет. Приходи сегодня. Никого не будет дома,- В его тоне было отчаяние, которое она приняла за страсть. Она пришла веселая, с макияжем, в красивом платье, которое ей очень шло. Она была миленькой. Он целовал её у двери, грубо, торопливо, пытаясь вызвать те ощущения, но только с ней. Её губы были мягкими, пахли клубникой. Как обычно. Он вёл её наверх, в свою комнату, и всё время думал: «Сейчас. Сейчас всё встанет на свои места» Он ласкал её, целовал шею, снимал с неё одежду. Она стонала, гладила его по спине. Её кожа была гладкой, тёплой. Но его пальцы, которые так хорошо помнили форму лица Уилла, текстуру его потных волос, сейчас скользили по ней так неприятно и без удовольствия. Чем дальше, тем страшнее становилось внутри. Он мог поддерживать э»»»цию, но это было не то. Как учить стих, который не интересен, но нужно получить оценку. Её стоны, её шепот «да, Майк» казались никакими. Неприятными, как шум от помех, который раздражал. А в голове, назло, всплывали контрастные образы: не её длинные волосы, а короткие, тёмные, влажные волосы Уилла. Не нежные руки Оди на его плечах, а дрожащие запястья, которые он так легко удерживал и успокаивал. Когда он вошёл в неё, он закрыл глаза. И увидел не её. Увидел широко открытые, шокированные глаза Уилла. И своё отражение в них, но не героя, не друга, а кого-то другого. Кого-то голодного и опасного. Его тело отказалось. Не физически, потому что оно продолжало двигаться, но где-то внутри, в самом центре, было пусто. Никакого всплеска, никакой искры, никаких эмоций. Только тяжёлые и унылые движения. Оди почувствовала это. Она открыла глаза, её лицо стало напряжённым, обиженным. - Майк… подожди. Он не сразу услышал. - МАЙК, ОСТАНОВИСЬ! Он замер, отшатнулся. Смотрел на неё, не понимая. - Что? Что не так? - Ты! - её голос дрожал от гнева и унижения,- Ты будто не здесь! Ты смотришь на меня, а думаешь о чём-то своём! О нём, да? О Байерсе? Его словно ударили по голове арматурой. Он не ответил. Он не мог. Потому что это была правда. Она слезла с него, стала торопливо одеваться. - Я не знаю, что с тобой происходит, но я не намерена быть… заменой или что ты там себе придумал. -Оди, подожди… - Нет! -она обернулась у двери, и в её глазах блестели слёзы, - Разберись с собой. А потом, может быть… Нет. Всё кончено, Майк. Она ушла. Хлопнула дверью. В комнате остался запах её духов, которые теперь душили. У Майка не возникал вопрос откуда она знает. Просто принял это. Майк сидел опустошённый. Он смотрел на свои руки. Они помнили. Они помнили форму другого тела, другую дрожь, другой запах. Поражение с Оди было последней надеждой, на нормальность, но тело и психика отказывались принимать такую «нормальность». Они выбрали свою «нормальность» Он подошёл к столу, где в углу валялся его блокнот. Открыл его на чистой странице. Ручка дрожала в его пальцах. «хх.хх. Стараюсь не спать. Когда сплю, то вижу его. И это не кошмар. Это... что-то другое. Просыпаюсь с диким стояком. От мыслей о том, как он не сопротивлялся. Что со мной? Пытался с О, но чувств не было. А с ним... с ним было как удар током. Грязный, стыдный удар. Я боюсь идти к нему, но больше я боюсь оставаться здесь, с этим ничего. Он единственный, кто знает, что я на самом деле чувствую. Даже если я сам этого не знаю. О. ушла. Правильно сделала. Я понял, что нужен только он» Майк написал это и понял, что бежать больше некуда. Все пути, кроме одного, привели в тупик. Оставался только Уилл. Источник его падения и надежды. Черт, Надежды, которая так нужна сейчас Майку. Ему нужно было действовать, увидеть . Просто чтобы посмотреть в те глаза ещё раз, чтобы понять, осталось ли в них хоть что-то, кроме шока и возможно ненависти. Или он уничтожил всё, что строилось годами дружбы.   —— Неделю Майк не решался подойти или прийти в дом Байерсов. Не звонил, не писал записок. Он существовал в режиме выживания: школа, дом, комната. Он избегал Уилла в коридорах, ловил на себе его взгляд, странно, но не обвиняющий, а выжидающий, смущённый. Когда смотрел на него, то тут же отводил глаза, чувствуя, как по спине ползёт волна стыда. Оди с ним не разговаривала. Она пересела на другой столик в столовой, её смех теперь был громким, предназначенным для кого-то другого или нет. Майку было всё равно. Её смех был частью того фонового шума «нормальности», который он больше не мог слышать. Тишина между ним и Уиллом гудела. Она была громче любого смеха. Она была присутствием того, что случилось. И её нужно было нарушить. На восьмой день он не выдержал. Майк сидел на заднем дворе своего дома, крутил в пальцах пустую банку из-под колы, и вдруг его рука сама потянулась к внутреннему карману куртки. Там лежал смятый листок из блокнота и карандаш. Старая, детская привычка писать записки, когда не хватает смелости сказать вслух. Он написал, не думая, почти неразборчиво: «Нам нужно поговорить. Только ты и я. Сегодня. Если не хочешь, то выброси при мне или сомни» Он не подписался, но это и не нужно было. На следующий день он положил на стол ее в школе. Уилл прочитав, посмотрел на Майка, который делал вид, что занят. И друг просто убрал бумажку в портфель. Всю оставшуюся часть дня Майка тошнило от нервов. Вечером, ровно в восемь, он стоял у двери Уилла. Он не был уверен, что тот захочет его видеть. Его кулак замер в сантиметре от двери, дрожал. Он так и не постучал. Дверь открылась сама. Уилл стоял на пороге. Он был в простой синей кофте, которая подчеркивала его глаза. Кстати, о глазах… во взгляде не было ни злобы, ни страха. Просто ожидание. -Проходи, -тихо сказал Уилл и отошел немного, впуская его. Комната была такой же, и такой другой. Воздуха не хватало. Майк сел на пол, прислонившись к кровати, потому что сил дойти до стула не было. Уилл сел напротив, на корточки, обхватив колени руками, детская привычка, когда он сильно волнуется или боится.Между ними было расстояние, казалось, что целая пропасть. Тишина длилась словно вечно. Майк смотрел в пол. Уилл смотрел не него. - Я… - начал Майк, и его голос сломался на первом же слове. Он сглотнул, пытаясь снова,- Я не знаю, что тогда было. Честно. Он рискнул поднять глаза. Уилл смотрел на него, не моргая. -Мне… приснилось это. Точнее, ты, — Майк попытался объяснить необъяснимое,- Твоё лицо. Ты не оттолкнул меня. Во сне. Уилл не шелохнулся. Его пальцы лишь сильнее впились в ткань джинс. - Я и в жизни не оттолкнул, - проговорил он наконец очень тихо. Эти слова ударили Майка сильнее, чем крик. Это было ПРИЗНАНИЕ. Признание того, что даже в этом кошмаре граница между ними не была полностью разрушена и не стала пропастью. - Почему? - выдохнул Майк, и в этом вопросе был весь его собственный ужас и непонимание. Его он хотел задать уже долго, но было так страшно. Уилл пожал плечами, смущённо опустил взгляд. - Я был в шоке. Я не понял, что происходит,- Он сделал паузу, подбирая слова,- Сначала думал, это часть паники… Потом… - он замолчал, и лёгкий румянец выступил на его щеках,- Потом я подумал… что, может, я тебе не безразличен. Даже если это… так. Майк почувствовал, как у него перехватывает дыхание. Он не отвергнут. Его чудовищность не была отвергнута, а Уилл и его одиночество, его влюблённость, его готовность принять даже такое, лишь бы не быть выброшенным за борт, были искренними. -Это неправильно, -хрипло проговорил Майк. Он чувствовал, как на глаза наворачиваются предательские слёзы- То, что я сделал. То, что я… почувствовал. Использовать твою слабость… или что это было - Ты не использовал, - неожиданно резко перебил Уилл. Он смотрел прямо, и в его глазах впервые за весь разговор вспыхнул огонёк, не гнева,— Ты был грубым. Ты напугал меня. Но… ты же не для этого пришёл. Ты пришёл, потому что потерял контроль… Или нашёл его. Я не знаю. Майк замер. Уилл видел его насквозь. Видел этот адский конфликт между желанием помочь и тёмным, наркотическим голодом по острым ощущениям. Он видел и всё равно… не оттолкнул. - Я пытался с Оди, -вдруг выпалил Майк, как будто это было оправданием, ключом к своей нормальности- После. Ничего не получилось. Всё как будто… не настоящее. А с тобой… - он задохнулся, не в силах выговорить- Даже этот ужас… был настоящим. Он произнёс это, и в комнате снова повисла тишина. Они оба признали самое страшное: их связь, какой бы больной и перекрученной она ни была, была единственной реальной вещью в их жизни, которая была необходима. Уилл молчал долго. Потом медленно поднялся. - Я не знаю, что мы делаем, - сказал он тихо, глядя куда-то мимо Майка,- И я не знаю, что с тобой. Но… - он перевёл на него взгляд, и в нём была усталая, бесконечная грусть,- Но ты здесь. И я… я не хочу, чтобы ты уходил. Даже если это неправильно. Даже если так. Это не было прощением. Это не было решением. Они обманывали, травмировали друг друга, но они были привязаны сильнее, чем могли разорвать это всё «ненормальное». Майк кивнул. У него не было слов. Он поднялся с пола, его ноги были ватными. - Мне… можно приходить? - спросил он, и это прозвучало как просьба. Уилл посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на понимание. - Да, — просто сказал Уилл- Но… не как тогда. Больше не как тогда. - Не как тогда, - быстро согласился Майк. Это было всё, что он мог предложить. Обещание, которое, он знал, может не сдержать, но оно было нужно им обоим, чтобы хоть как-то двигаться вперёд. Теперь вместе. Он вышел на улицу. Воздух был холодным и чистым. Он сделал глубокий вдох, и впервые за эти дни его лёгкие не болели. Не потому, что стало легко, потому что он больше не задыхался в одиночку. Они решили тонуть вместе. И в каком-то извращённом смысле это было облегчением.     —- Правила не оговаривались вслух. Они возникли сами собой, из взглядов, пауз и осторожных прикосновений.   Правило первое: Без неожиданных провокаций. Майк больше не начинал кошмар. Он не вбрасывал в разговор намёки на Изнанку, не «случайно» находил старые вещи. Он приходил и ждал. Сидел на полу, листал комикс или просто смотрел в окно. Уилер научился читать состояние Уилла по мельчайшим признакам: по тому, как тот дышит, по напряжению в плечах, по тому, куда устремлён его взгляд.   Правило второе: Контроль Уилла. Теперь инициатива была у него. Если день был плохим, если тени казались сгущались, а тишина была зловещей, Уилл мог сказать коротко: «Останься. Сегодня… не очень». И Майк оставался, не задавая вопросов.   Правило третье: прикосновения. Физический контакт вернулся, но изменился. Он больше не был «спасательным» захватом. Он стал вопросом и ответом. Майк мог, сидя рядом, медленно протянуть руку и положить её на пол, ладонью вверх. Предложение, а не требование. Уилл смотрел на эту ладонь. Иногда минуту, иногда пять. Потом, если решался, мог положить поверх свою холодную, тяжелую. Или просто коснуться её пальцами. Это был его ответ: «Да, можно, но только так». Майк научился ценить эти касания больше, чем любые объятия прошлого. В них была добровольность. И в этой добровольности была новая, странная форма близости, почти более интимная, чем всё, что было до этого.   Но иногда, в особенно плохие ночи, когда Уилл просыпался от кошмара, дрожа и не в силах вымолвить слово, правил не было. Майк, уже спавший на полу в спальнике, поднимался и, не спрашивая, садился к нему на край кровати. Он не хватал, не прижимал, просто присутствовал в пределах. И Уилл, всё ещё во власти остатков сна, инстинктивно тянулся к нему, ища источник тепла и опоры. Майк позволял ему уткнуться лицом в своё плечо, обхватывал его, но не прижимал. Держал, а не захватывал. И в эти моменты, в этой тихой, взаимной необходимости, тот самый адреналин (воодушевление) возвращался к Майку, но теперь было не острым, жгучим кайфом, а чем-то более глубоким и пугающим. Чувством абсолютной, безоговорочной нужности и нежности. Он был якорем. И быть якорем, даже для такого хрупкого, разбитого корабля, как Уилл, и это давало ему больше смысла, чем все геройские подвиги прошлого. Они учились быть вместе. Понимать друг друга заново. Однажды вечером, когда Уилл был особенно спокоен и рисовал что-то, он неожиданно спросил, не отрываясь от бумаги: - Тебе до сих пор… это нравится? Майк, сидевший рядом и читавший, понял сразу, о чём «это». - Мне нравится, что ты меня не прогоняешь, - ответил он честно, избегая прямого ответа. Уилл кивнул, как будто это было именно то, что он хотел услышать. - А что… нравилось тогда? - продолжил Уилл, его голос был тихим, но не робким. Любопытным. Майк закрыл книгу. Он смотрел на лицо Уилла, на линию его скулы, на ресницы, отбрасывающие тень на щёку. - То, что всё было по-настоящему, - сказал он наконец- Страх был настоящим. Боль была настоящей. И то, что я мог на это хоть как-то влиять… что я был нужен… это тоже было настоящим. Без этого я никто. Уилл перестал рисовать. Он повернулся к Майку, и в его глазах не было осуждения. Было понимание. Грустное, усталое, но понимание. - Значит, я твоя … реальность? - спросил он, и в голосе прозвучала горькая ирония. Майк кивнул. - Да. Наверное. Самая нужная для меня из всех, что есть. Уилл снова принялся за рисунок, но уголки его губ дрогнули в подобии улыбки.   Прошло время. Их странный союз начал обретать новые, неожиданные формы. Иногда, в моменты спокойной близости, когда они просто лежали рядом в комнате, слушая музыку, Майк ловил на себе взгляд Уилла, уже не испуганный, не растерянный, а сосредоточенный, изучающий. И в этом взгляде было что-то новое, не пассивное принятие, а интерес.   Как-то раз, когда Майк вёл себя особенно осторожно, почти робко, Уилл вдруг положил свою руку ему на запястье, не для утешения, а остановки. Его пальцы давили не сильно, но ощутимо. - Хватит ходить на цыпочках, - тихо сказал Уилл,- Я не фарфоровая кукла. Я видел тебя… настоящего. И грубость твою, но не сбежал. Это было вызовом и приглашением. Майк почувствовал, как под этой хваткой его кожа горит, не от стыда, от чего-то другого. От осознания, что Уилл не боится его тёмной стороны. Может, даже… понимает её. Принимает, но не как тогда. А с особой осторожностью. Майк медленно повернул запястье, чтобы их ладони соприкоснулись. Не чтобы вырваться, чтобы сцепиться. Их пальцы переплелись тонкие костяшки Майка и сильные пальцы Уилла. - Какого «настоящего»? - тихо спросил Майк. Его голос звучал хрипло. Это была просьба о точном определении. Уилл не отпускал его руку. Его взгляд стал пристальным, изучающим. - Того, которому нужно всё контролировать. Даже если для этого придётся причинить боль. Особенно если для этого придётся причинить боль. Майк не стал отрицать. - А тебе что от этого нужно? - спросил он. Вопрос, который он боялся задавать месяцами. Уилл опустил глаза на их сплетённые пальцы. Когда он заговорил снова, его голос был едва слышен. - Чтобы кто-то другой на время нёс это. Чтобы… перестать быть ответственным за свой собственный страх. Даже если это будет больно, потому что это будет его боль. А не моя. Майк понял. Это было то же самое, но с другой стороны. Жажда передать кому-то поводок своей паники. И Уилл доверял ему эту власть. Майк приподнялся на колени, оказавшись выше Уилла, сидевшего на полу. Он всё ещё держал его за руку. - А если я… не хочу быть только этим? - спросил Майк,-«Настоящим» в кавычках? Если я… боюсь сам? Это было новое признание. Гораздо более страшное, потому что это было признание в слабости. Уилл посмотрел на него снизу вверх. И в его глазах что-то дрогнуло, но не страх, а сила. Та самая, что позволила ему выжить в Изнанке. - Тогда, -медленно сказал Уилл, - можешь отдать контроль мне. Он потянул за руку Майка не сильно, но уверенно. Майк, ошеломлённый, позволил себя опрокинуть на спину на пол. Уилл оказался сверху, нависая над ним, его колени по бокам от бёдер Майка. Он всё ещё держал его запястье, прижимая ладонь к полу над головой Майка. - Вот так? - прошептал Уилл. Его дыхание обжигало лицо Майка,-Ты боишься сейчас? Майк лежал, не сопротивляясь. Сердце колотилось бешено, но это был не страх перед Уиллом. Это был страх потерять контроль. И одновременно пьянящее, головокружительное облегчение от того, что его потерял. Он кивнул, не в силах выговорить слово. - Хорошо, - сказал Уилл, и его голос приобрёл новую, незнакомую твёрдость и желание владеть,- Теперь моя очередь. Что было дальше, не походило ни на что из их прежнего опыта. Уилл целовал его, и в его поцелуях не было ни робости, ни отчаяния. Была концентрация. Он как будто изучал реакцию Майка на каждое прикосновение. Когда его губы коснулись чувствительного места под ухом, и Майк вздрогнул, Уилл сделал это снова, уже намеренно, наблюдая, как по телу Майка пробегает дрожь.   Его руки расстёгивали пуговицы на рубашке Майка, снимали её. Когда Майк попытался приподняться, чтобы помочь, Уилл мягко, но недвусмысленно прижал его плечо к полу. - Лежи, - сказал он. И Майк подчинился. Стыдное, сладкое тепло разливалось внизу. Уилл, казалось, знал его тело лучше, чем он сам. Он находил шрамы, о которых Майк забыл: след от велосипеда на колене, царапину от ветки на боку и касался их губами, пытаясь забрать боль. А когда он добрался до ремня Майка, расстегнул его и стянул джинсы, его движения не стали торопливее. Они стали ещё более размеренными, медленными. Майк лежал с закрытыми глазами, полностью отданный на волю этих прикосновений. Его возбуждение было болезненным, но в нём не было той грязной, адреналиновой остроты, что была раньше. Это было чище и потому страшнее, потому что исходило не от его власти, а от его слабости перед другим. Перед Уиллом - Открой глаза, - тихо приказал Уилл. Майк повиновался. Уилл смотрел на него,- Видишь? Ты не монстр. Ты просто… тоже боишься. И тогда Уилл, всё ещё смотрел ему в глаза. Его пальцы двигались внутри, но не грубо, выстраивая ритм, от которого у Майка перехватывало дыхание. Майк кончил с тихим, сдавленным стоном, сжимая губы и кусая их, чтобы не закричать. Спазмы были долгими, выжимающими, смывающими всё: и стыд, и страх, и потребность доминировать. На какое-то время он стал просто телом, освобождённым от собственного разума. Когда он пришёл в себя, Уилл уже лежал рядом, на боку, и смотрел на него. Его собственное лицо было покрасневшим, дыхание неровным. Майк, не говоря ни слова, потянулся к нему. Его движения теперь были медленными, уверенными, без жадности и жестокости. Он тоже решил действовать: целовал, раздевал, изучал. Но теперь в его прикосновениях не было и тени того, старого, хищного интереса. Было желание дать Уиллу то же освобождение не через боль, а через доверие. Когда он вошёл в Уилла, подготовив его так тщательно, как никогда, тот зажмурился и выдохнул, но это не был стон боли. Это было удовольствием и жаждой. Майк двигался медленно, глубже, следя за каждым микродвижением лица. И когда он нашел тот угол, от которого глаза Уилла распахнулись, а губа разорвалась от прикусывания, Майк остановился и рассматривал. Уилл кончил первым, без единого прикосновения Майка к нему, просто от этого чувства быть полностью принятым, полностью контролируемым в своей добровольной сдаче. Его сжатие затянули Майка за собой в пучину второго, ещё более глубокого орг»»ма. Они лежали потом, липкие, дыша в унисон. Тишина не была неловкой. Она была насыщенной всем, что наконец было сказано телом, когда слова оказались бессильны. Через долгое время Уилл прошептал ему: -Теперь мы квиты. Майк обнял его крепче. В тот вечер все перевернулось. Динамика власти, всегда раньше односторонняя, дала трещину. Уилл показал, что тоже может держать. И Майка, к его собственному изумлению, это не испугало. Это возбудило. Мысль о том, что Уилл, его хрупкий, травмированный Уилл, может быть не только уязвимым, но и тем, кто видит его насквозь и всё равно остаётся. Эта мысль была новой и невероятно живой. Они засыпали, как обычно: Майк на полу, Уилл на кровати, но пространство между ними уже не было нейтральной территорией. Оно было насыщено невысказанными вопросами и зарождающейся, новой формой равенства.     —— Зима в Хоукинс пришла рано, закутав город в молчаливый, белый плед. Дом Байерсов стал пустовать . Джонатан устроился на работу, и вместе с Ненси купили дом , и поэтому приходил редко. Джойс работала не покладая рук. Комната Уилла стала их всем. Майк перестал спать на полу. Однажды, после особенно долгой ночи, когда Уилл проснулся в третий раз от одного и того же сна, он просто сказал: «Ложись сюда. Надоело смотреть, как ты ворочаешься на жёстком полу». Майк, затаив дыхание, перебрался на кровать. Сначала они лежали спиной к спине, разделённые сантиметрами, которые ощущались как километры. Потом, через несколько ночей, в глубоком сне, Уилл повернулся и прижался лбом к спине Майка. Майк не шелохнулся, боясь спугнуть. Утром они не говорили об этом. Так и пошло. Они не «встречались», но стали потихоньку топить в друг друге любовь, не дружескую, а новую, неизвестно к чему ведущая. Иногда динамика возвращалась к старой схеме. Уилл замыкался в себе, глаза становились стеклянными, дыхание частым. Майк, чувствуя это ещё до того, как Уилл сам осознавал, приближался. Его руки, научившиеся читать тело Уилла как карту, ложились на его плечи, на основание шеи, совершая медленные, давящие массажные движения, пока тот не выдыхал. Майк всё ещё ловил в эти моменты тот самый прилив значимости, но теперь он был приглушённым, привычным, как вкус собственной слюны. Это был его долг. Но появилось и нечто новое. Как-то раз Майк проснулся от собственного кошмара. Ему снилось, что он теряет Уилла не в Изнанке, а здесь, в этой комнате, что Уилл просто растворялся в воздухе, а Майк не мог удержать его. Он проснулся с учащённым сердцебиением и весь в поту. Рука тут же легла ему на грудь. Тяжелая, прохладная. Уилла. - Тише, - прошептал Уилл в темноте. Его голос был хриплым от сна, - Все хорошо. И он начал гладить Майка по груди, медленно, монотонно, как успокаивают испуганного ребенка. Майк замер, поражённый. Он, сильный, контролирующий, теперь лежал, позволяя Уиллу заземлять его собственный страх и это сработало. Паника отступала, сменяясь другим странным, щемящим, бесконечно нежным чувством. Его увидели слабым снова и не оттолкнули. Не заменили. После того случая что-то сломалось окончательно. Вернее, не сломалось, преодолело новый этап. Они начали экспериментировать с прикосновениями. Когда Майк злился на что-то из разряда: на школу, на воспоминания, на самого себя, Уилл мог подойти сзади и просто обхватить его, обнять, прижаться лбом к его спине, не говоря ни слова. И эта тихая сцепка успокаивала ярость лучше любых слов. Когда Уилл чувствовал приступ беспричинной тоски, Майк садился за его спиной, обнимал его, и они так сидели, пока тяжесть не отпускала.   Однажды вечером, в полной темноте, Уилл спросил: - Ты когда-нибудь думаешь о том… что между нами может быть что-то… ещё? Голос его был нерешительным, но Майк почувствовал. - Я думаю, что, между нами, уже есть «что-то ещё», - осторожно ответил Майк- И я не знаю, как это назвать. - Называть не обязательно, - сказал Уилл. И повернулся к нему лицом в темноте,- Можно просто… чувствовать. И они чувствовали. Их губы встретились медленно, неуверенно. Этот поцелуй не был похож ни на что из прошлого. В нём не было ни адреналиновой остроты, ни сладкого поцелуя с Оди. В нём было признание, тяжесть общей вины и тепло того, кто знает тебя от и до - и остаётся. После этого всё стало проще и сложнее одновременно. Прикосновения стали откровеннее. Майк мог провести пальцем по шраму Уилла не как по триггеру, а как по части его истории, которую он принимал. Уилл мог прикусить Майку мочку уха, когда тот слишком уходил в себя, жест одновременно ласковый и требовательный: «Вернись. Я вообще-то здесь». Майк показывал свой голод по контролю, Уилл свою потребность в подчинении, но теперь это был обоюдный, осознанный выбор. Иногда в этом ведущим был Майк, иногда Уилл. И эта смена ролей, эта универсальность, оказалась для них обоих ключом. Она доказывала, что они нужны друг другу не в одной, застывшей роли, а во всей своей сложности, со всем своим повреждённым багажом. Как-то раз, уже ближе к весне, они лежали, слушая дождь. Уилл, уткнувшись носом в шею Майка, сказал: - Знаешь, я иногда боюсь, что мы просто… сошли с ума. Вдвоём. Майк обнял его крепче. - Может, и сошли, - ответил он,- Но по крайней мере, мы не одни в этом. Мы сошли с ума вместе.     —— Майк больше не вёл блокнот. Он нашёл его на днях на полке, перелистал страницы. Он дочитал до последней, той, где было написано «Я кончил. Пока он рыдал». Он не почувствовал ничего, кроме лёгкой, далёкой грусти. Он взял блокнот, вышел во двор и сжёг его в старой металлической бочке. Бумага горела ярко, пепел кружился в холодном воздухе. Он смотрел, как горят его старые страхи, оправдания и попытки понять. Они ему больше не были нужны. Правда была не на бумаге. Она была в доме, в комнате Уилла. Он пошел к Байерсам. Уилл сидел на кухне, пил какао и смотрел в окно на тающий снег. Он выглядел спокойным, не «здоровым» в том старом смысле, которого все просили от него, а со своими демонами. С Майком. С собой. Майк сел рядом. Не сказал ни слова. Просто положил руку ему на колено. Уилл накрыл её своей. За окном Хоукинс медленно просыпался от зимы. Жизнь шла своим чередом. Где-то сплетничали об Оди и её новом парне, где-то Лукас с Макс спорили о видеоиграх, где-то Дастин что-то разрабатывал, мечтая о будущем. А здесь, на кухне в доме два сломленных мальчика сидели в тишине, держась за руки. Они нашли друг друга. В самой глубокой яме. И решили остаться там, потому что это была их яма. И свет, который они находили в глазах друг друга, пусть и отражённый от изнанки, был единственным светом, который они признавали настоящим.